Очерк первый МЕНТАЛИТЕТНАЯ КОМПАРАТИВИСТИКА

Курс истории не показывает нам становления вещей, чуждых нам, а показывает становление нас самих.

Гегель

Присутсвие человека в мире

Предмет всякого исторического познания — присутствие человека в мире. Таково содержание историзма Нового времени от Вико и Гегеля до Ясперса, размышлявшего об историчности как конечности (временности) человека в бесконечности (вечности) универсума, и до «новых историков», возвращающих историографию в лоно беллетристики. Время человеческого присутствия в мире (История) — это время, обладающее смыслом, и потому подлежащее интерпретации, антропному (гуманитарному) пониманию. Вследствие этого, как замечает Хейден Уайт, мы неизбежно вынуждены «выбирать между конкурирующими интерпретативными стратегиями при любой попытке рефлексии над историей-в-целом»[1].

Человек как ключевой фактор истории — феномен амбивалентный. Он есть одновременно: а) закономерное явление природы и б) свободное (самоопределяющееся в своей индивидуальности) явление духа (сознания). Вследствие этой двойственности методологическое поле «конкурирующих интерпретативных стратегий» историзма располагается между двумя полярными доктринами: доктриной событийности (история — казусная цепь необратимых и непредсказуемых событий) и доктриной процессуалъности (история — непреложный в своей закономерности процесс развития).

Обеим этим доктринам компаративный подход к явлениям истории чужд. Первая доктрина предполагает окказиональность исторического процесса и не оставляет места для глубоких сравнений: ряды случайностей несопоставимы. Вторая — предполагает всеобщность законов истории и делает глубокие сравнения излишними: различия будто бы затрагивают лишь поверхностные проявления чего-то принципиально однородного.

С точки зрения идиографической доктрины событийности, понятие законосообразности неприменимо к ходу Истории, что утверждалось, в частности, Генрихом Риккертом, а позднее Карлом Поппером. В отличие от процесса событие, то есть «то, что могло произойти по-другому»[2], неотделимо от позиции (точки зрения) интерпретатора. По характеристике М. М. Бахтина, «главное действующее лицо события — свидетель и судия» (ЭСТ, 341).

Следование доктрине событийности ведет к нарративизации исторического знания, тогда как классический научный дискурс, сформировавшийся в науках о природе, анарративен. «Учитывая протонаучную природу исторического исследования», Уайт предлагает историку ограничиваться в своих высказываниях нарративной модальностью и тем самым «избежать опасностей «сциентизма» — лицемерного подражания научному методу и неправомерного присвоения авторитета науки»[3].

Нарративный дискурс свое референтное содержание (ход событий) не обобщает, а напротив, индивидуализирует, связывая факты некоторой «интригой». Обобщение здесь присутствует имплицитно в качестве картины мира, составляющей фон происходящего (с избранной нар- ратором точки зрения), поскольку событие как «значимое уклонение от нормы [...] зависит от понятия нормы»[4]. Доктрина событийности по сути своей означает возврат историографии к ее риторическому (донаучному) пониманию: в контексте классической риторики деятельность, вдохновляемая музой Клио, была нарративным ремеслом (техне) рассказывания о событиях прошлого.

С позиций номотетической доктрины процессуальное™, напротив, события — это всего лишь «пена» Истории. «В бездонной тьме прошлого, — писал, например, Фернан Бродель, — действовал все же более или менее последовательный своего рода физический закон»[5]. Поэтому «при всем своем очаровании города Средиземноморья похожи на другие и подчинены тем же закономерностям. Как и все остальные, они живут за счет покорения пространства с помощью сбегающихся к ним дорог»[6] и т.д. С точки зрения школы «Анналов», от ее основателей до современных продолжателей, все «собственно историческое» является эволюцией, «неравномерной, необратимой, непредсказуемой и предопределенной [...] Анализировать это движение — единственный способ отказаться от убогого событийного повествования»[7].

Изучение Истории как процесса ориентировано на основополагающий критерий научности, сформировавшийся в Новое время: на воспроизводимость результата в опыте других исследователей. При этом следование доктрине процессуальное™ ведет к анарративной модальности научного дискурса, предполагающей изложение не того, как было однажды, но того, как вообще бывает в аналогичных ситуациях. Такое изложение редуцирует событийную «пену» индивидуальных подробностей и реализует соответствующую — экспликативную, объяснительную — стратегию интерпретации фактов: «Хорошая историческая книга — это система прочно связанных между собой экспликативных положений»[8]. В конечном счете, доктрина процессуальное™ ведет к растворению историографии в теоретической научности, исследующей сущность явлений, а не их существование.

Невозможно, однако, отрицать известную долю адекватности обеих доктрин трактуемой ими исторической реальности. Уайт, например, убедительно говорит о «взаимно исключающих, хотя и равно законных интерпретациях» одних и тех же фактов и как «ряда исторических событий», и как «сегмента исторического процесса»[9].

Дело, по-видимому, в том, что взаимодополнительность процессуальное™ и событийности составляет фундаментальную онтологическую характеристику как исторической реальности в целом, так и каждого наималейшего «кванта» исторического опыта в частности. Из осознания такой взаимодополнительности вытекает отмечаемая И. П. Смирновым современная тенденция к «совмещению континуального моделирования истории с дискретным»[10].

Здесь можно говорить о существенной аналогии с физической взаи- модополнительностью, выражаемой принципом соотношения неопределенностей Вернера Гейзенберга. Доминирование корпускулярных или волновых свойств в поведении микрочастицы зависит от исследовательской позиции наблюдателя, но ни одна из этих сторон не может быть вполне элиминирована. То же самое можно сказать и о событийно-процессуальной двойственности исторических явлений.

С аналогичной двойственностью своего предмета имеет дело и психология, в частности, социальная (социокультурная). «Несомненно, — полагает Джеймс Верч, — существуют как универсальные, так и специфически социокультурные черты человеческой психики, и это не просто выбор между здравыми и ошибочными допущениями, — скорее это выбор между двумя различными программами исследований, и обращаться надо к ним обеим, а по возможности и объединять их»[11].

Противостояние указанных доктрин питает затянувшийся на целое XX столетие кризис историзма. Поиск равновесия между процессуаль- ностью и событийностью демонстрируют «Анналы» последнего периода, определяя «предмет истории» как «процессы, в пределах которых социальные персонажи заново определяют устройство социума — сообразно с тем, что они предполагают сделать и делают»[12]. Иначе говоря, История мыслится законосообразным процессом, в лоне которого людьми совершаются инициативные деяния событийного характера.

Итак, усмотрение взаимодополнительности универсального и уникального в исторической реальности составляет исходную позицию современной компаративистики — этого «третьего» пути между Сцил- лой идиографии и Харибдой номотетики.

  • [1] Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002. С. 20.
  • [2] Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1. М. ; СПб., 2000. С. 115.
  • [3] Уайт X. Метаистория. С. 40.
  • [4] Лотман Ю. М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 283.
  • [5] Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II.Часть 1. М., 2002. С. 215.
  • [6] Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II.С. 430.
  • [7] «Анналы» на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 17.
  • [8] «Анналы» на рубеже веков. С. 19.
  • [9] Уайт X. Метаистория. С. 493.
  • [10] Смирнов И. П. Социософия революции. СПб., 2004. С. 334.
  • [11] Верч Дж. Голос разума. М., 1996. С. 16.
  • [12] Верч Дж. Голос разума. С. 18.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >