ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ

Представление о пространстве. Нативизм и эмпиризм

Пространство и время составляют те формы, в которых воспринимается все наше психическое содержание. Нет таких душевных переживаний, которые не содержались бы во времени, нет такого восприятия внешнего мира, которое не относилось бы к тому или иному пространству. И вот является вопрос: представляют ли собой представления о пространстве и времени такие же психические переживания, как и все остальное, или же они являются чем-то своеобразным, по существу отличающимся от всех остальных явлений психической жизни?

Прежде всего, однако, необходимо дать себе отчет в том, что понятия времени и пространства могут трактоваться с двух различных точек зрения. Здесь происходит нечто аналогичное тому, что мы имеем в геометрии. Возьмем, например, понятие линии. Как вам хорошо известно, математическая линия это — нечто, имеющее только одно измерение, именно длину, между тем как линия, проведенная на бумаге или на доске, имеет, кроме того, ширину и даже вышину; точно так же и математическая точка, не имеющая ни одного измерения, отличается от точки, данной в опыте. Говоря о пространстве и времени, также приходится отличать абстрактные понятия математики и астрономии от данных повседневного опыта. Для математики пространство бесконечно и во всех своих частях совершенно тождественно. Между тем наше непосредственное представление о пространстве, как оно дается нам в опыте, обладает зачастую совершенно другими свойствами. Если я в любой момент попытаюсь мысленным взором охватить окружающее меня пространство, то невольно то, что вблизи, представляется мне более ясным, пространственные соотношения здесь более отчетливо выражены; то же, что находится вдали, постепенно сокращается, сливается по закону перспективы, и в конце концов очень отдаленное пространство кажется мне смутным, неясным и притом в уменьшенном виде. В данный момент, например, наиболее объемистыми представляются мне аудитория, вид из окна — вообще все, что меня окружает. Затем, когда я пытаюсь охватить мысленно дальнейшее, я представляю себе смутно, полусхематически Петербург, затем Россию, уже в виде географической карты, ближайшие страны Европы и смутно что-то более отдаленное. Вы видите, здесь совсем нет той тождественности различных частей пространства, какую мы имеем в математике или астрономии. Я, конечно, прекрасно знаю, что одна верста протяжения на этом месте и где-нибудь возле Южного полюса совершенно одинаковы. Но психологически, для моего непосредственного восприятия, они совсем не одинаковы.

Далее, представляя себе мысленно пространство, я его рисую не в виде бесконечности, а в виде конечной, ограниченной, скорее всего неправильно шарообразной фигуры, в центре которой нахожусь в данный момент и я сам и которая спереди кажется больше, чем сзади, потому что сзади я представляю пространство более смутным и укороченным. Бесконечности в чистом виде я себе представить не могу, а могу ее мыслить, — а это далеко не одно и то же. Как мы увидим дальше, многие научные понятия могут нами только мыслиться, но не представляться непосредственно; в сознании в этих случаях обычно имеются лишь заместители этих понятий и притом заместители далеко не совершенные и в большинстве не адекватные, не точно отвечающие тем понятиям, которые они замещают.

Как известно, пространство (не только математическое, но и психологическое) имеет три измерения: длину, ширину и высоту. Спрашивается, каким образом мы воспринимаем эти три измерения, и вообще, каким образом у нас составляется представление о пространстве. По этому вопросу существуют две противоположные точки зрения: нативистическая и эмпирическая. Эти две точки зрения играли очень важную роль в развитии учения о пространстве, и борьба их создала все то, что мы знаем в настоящее время о психологии пространства. Кроме того, они теснейшим образом связаны также и с основными направлениями философской мысли, так как в философии и, в частности, в теории познания вопросы о происхождении пространства и времени принадлежат к числу основных проблем.

Нативистическая теория может быть поставлена в известную связь с учением Канта, согласно которому время и пространство представляют собой априорные формы всякого созерцания, проявляющиеся в опыте, но не заимствованные из опыта. Согласно нативистической теории каждое отдельное ощущение, воспринимаемое нами извне, обладает уже свойствами протяженности. Красный, синий цвета, звуки, осязательные впечатления не только обладают каждое своим специфическим свойством, но также еще и свойством протяженности. Это последнее обусловливается психофизиологической организацией человека, своеобразным устройством воспринимающих нервных аппаратов. Мы знаем, что окончания зрительного нерва расположены по плоскости, образующей так называемую сетчатку. При передвижении объекта раздражаются сначала одни, затем другие элементы воспринимающего органа, благодаря чему получается ощущение, уже отличное от прежнего, но не по качеству (так как цвета остаются одни и те же), а по своему пространственному расположению. Таким образом, пространственное расположение является как бы сопутствующим свойством зрительного ощущения. То же самое следует сказать и относительно всех других ощущений (осязательных, слуховых и пр.).

В противоположность нативистической теории другая теория — эмпирическая — утверждает, что все наши пространственные и временные впечатления выводятся нами из опыта. Первично в опыте мы имеем непространственные элементы, и только из различных комбинаций и всевозможных связей этих непространственных элементов возникает качество пространственности, или протяженности, возникает то, что мы называем пространством. Здесь на первый план выдвигается процесс ассоциации. Положим, например, что я провожу рукой от одной точки до другой, для того чтобы исследовать длину предмета.

Проделывается опыт со сравнением длины нескольких небольших дощечек.

Вы закрываете глаза, кладете палец на угол и проводите от одного угла до другого. То же самое вы проделываете с другой дощечкой и говорите, что она меньше. В данном случае у вас получились двоякого рода ощущения — осязательные и мышечные. Но кроме них в состав возникшего пространственного представления входят также и зрительные образы: я ведь раньше смотрел на эти дощечки и теперь, ощупывая их, я мысленно представляю себе их и невольно присоединяю эти зрительные элементы к тем осязательным и двигательным, о которых говорилось выше. Эм- пиристы подчеркивают этот важный факт, заключающийся в том, что все наши пространственные впечатления и представления являются чем-то сложным. Отмечая эту сложность, они склонны видеть в ней основу возникновения пространственных образов.

Положим, что я воспринял ряд осязательных ощущений в известном направлении и связал этот ряд с известным мышечным напряжением, с цепью двигательных ощущений; когда я повторяю это движение в обратном порядке, то получаю ряд осязательных ощущений, обратно расположенных, и соединяю их с мышечными напряжениями обратного характера. Затем, когда я связываю эти две группы мышечно-осязательных ощущений со зрительными образами, то я замечаю, что эти две различные группы должны быть отнесены к одному и тому же зрительному образу. Получается полное представление о материальном теле, обладающем качеством пространственности. Кроме того, возникает мысль о том, что различные по содержанию комбинации ощущений, если только они в известной последовательности следуют друг за другом, должны быть относимы к одним и тем же пространственным расположениям.

Итак, эмпирическая теория склонна рассматривать представления о пространстве как результате ассоциирования разнородных ощущений, главным образом зрительных, осязательных и двигательных. Слуховые ощущения также играют известную роль в происхождении пространственных представлений, но роль эта уже значительно меньше. Согласно эмпирической теории все три пространственных измерения ширина, высота и глубина (отдаленность) — должны быть выведены точно таким же образом из непространственных элементов. Между тем нативисты различают эти три разных измерения по степени их первичности. Некоторые считают, что человек рождается только с двумя пространственными измерениями, именно, что ребенок в момент своего рождения видит все как бы расположенным на плоскости, т. е. имеющим только высоту и ширину, между тем как представление о глубине или отдаленности вырабатывается уже впоследствии. И действительно, наблюдения над детьми показывают, что ширину и высоту предметов, т. е. плоскостные измерения ребенок научается различать очень скоро, между тем как представление об отдаленности развивается значительно позже. Прейер рассказывает об одном маленьком ребенке, который, стоя внизу трехэтажного дома, протягивал руку, желая схватить отца, выглядывавшего из окна третьего этажа. Но и для взрослых людей измерение глубины представляется, как показали экспериментальные исследования, более трудно определимым.

Опыты этого рода могут быть производимы с большой точностью. Они состоят в том, что испытуемому предоставляется одним или двумя глазами глядеть в длинный ящик, в котором передвигается вертикально натянутый волос или струна, и требуется определить, приближается к нему эта струна или удаляется.

Если проанализировать психофизиологический состав представлений о глубине или отдаленности, то мы увидим, что в него входит целый ряд разнородных ощущений: с одной стороны, здесь вы имеете процессы и аккомодации конвергенции, с другой — разнообразные сокращения глазных мышц. Все эти мускульные движения воспринимаются нами, давая в совокупности представление о передвижении тела в пространстве. Кроме того, важную роль играет также различное расположение и передвижение изображений объекта на обеих сетчатках: если изображения на обеих сетчатках передвигаются в одну и ту же сторону, то мы заключаем, что объект движется в плоскости; при удалении же или приближении объекта изображения его на сетчатках движутся в разные стороны. Итак, с точки зрения эмпирической теории восприятие глубины или отдаленности представляв! собой результат сочетания разнородных ощущений сетчлтковых, мышечных и других.

Как я уже сказал, возникновение этих двух теорий — эмпирической и нативистической — связано, как и большинство психологических теорий, с борьбой различных философских школ. В то время как одни считают пространство и время априорными формами всякого созерцания, другие смотрят на пространство и время как на результат сочетания данных опыта.

Эти взгляды пытались, между прочим, подвергнуть проверке на одном роде случаев, где природа сама совершает своего рода эксперимент: производили наблюдения над слепорожденными, подвергшимися операции, после которой они стали видеть. Казалось бы, что этот опыт должен быть в данном случае решающим. Зрительные представления в вопросе о пространстве играют наиболее важную роль, так как мы обычно представляем себе пространство зрительным путем. И вот было интересно проследить, каким образом слепорожденный, которому возвращено зрение, будет составлять зрительные представления о пространстве и согласовывать их с теми пространственными представлениями, которые он уже создал себе ранее на основании осязательных, слуховых и других впечатлений. Однако надо сказать, что эти наблюдения над оперированными слепорожденными дали довольно противоречивые результаты, в которых как нативисты, так и эмпиристы пробовали искать подтверждение своим взглядам. Все же они говорят скорее в пользу эмпирической теории. Бывали случаи, что оперированные слепорожденные в первую минуту совершенно теряли способность ориентироваться в окружающей среде; они, например, считали шар за круг, т. е. представляли его себе в двух измерениях, они так лее, как дети, тянулись к далеко находящимся предметам или боялись сделать несколько шагов, чтоб не натолкнуться на далеко от них находящуюся стену, — и только мало-помалу, путем опыта, возникала у них правильная пространственная оценка зрительных впечатлений.

Спрашивается теперь, действительно ли противоречие между эмпирической и нативистической точками зрения настолько велико, что согласование их представляется делом совершенно невозможным?

Я уже говорил выше, что некоторые нативисты рассматривают представление о глубине (отдаленности) как сложное и производное, и только два пространственных измерения, плоскостные, рассматривают как первичные. Это уже есть шаг к примирению. Если же мы станем на эволюционную точку зрения, то разногласие между этими двумя теориями утрачивает всю свою остроту. Мы можем рассматривать представления о времени и пространстве как прирожденные и обусловленные организацией современного нам человека (или вообще высокоорганизованных живых существ), — и в то же время этим нисколько не исключается возможность того, что в процессе эволюции эти особенности нашей психофизической организации развились лишь постепенно, путем опыта и приспособления. Очень возможно, что на первых ступенях жизни представление о пространстве или вовсе не существовало, или же носило иной характер, чем теперь.*

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >