Эвристический потенциал социально-гуманитарных исследований

Диапазон ответов на вопрос о том, что могут дать социально-гуманитарные науки человечеству, чрезвычайно широк.

Впадая в одну крайность, можно предположить, что они дают все, что нужно знать о социуме и человеке. Жизнедеятельность, политика, экономика, право, производство, финансы технологичны; их опыт воспроизводим; категориальный аппарат, классификации, проекты могут быть воплощены в разных контекстах и переносимы практически так же, как производство самолетов, автомобилей или компьютеров. То есть они несут на себе все признаки универсального.

Другая крайность — утверждение о том, что у социально-гуманитарных наук ничему нельзя научиться в силу того, что они имеют дело с уникальными (особенными) объектами и состояниями: никакой выявленный опыт повторить нельзя, все подобные попытки будут либо насилием, либо фарсом.

Истина, как водится, между этими крайностями (хотя это правило работает не всегда). Наиболее убедительные концепции позитивно оценивают возможность извлечения практической пользы из социально-гуманитарного знания, предусматривают серьезное отношение к принципам теоретического сознания, рассмотренным выше — различие, учет контекста, процессуальность социальной жизни (см. гл. 5). Эти принципы не превращают социально-гуманитарные науки в синоним бесстрастного исследования, напротив, они указывают на конкретный путь извлечения полезного знания в ходе научного анализа общества и человека. В результате может быть получена не универсальная отмычка, а методология применения конкретных знаний, совместимых с социальной практикой.

Принцип социальных различий — важнейший эпистемологический ресурс социально-гуманитарных наук. Он является способом возможно несовершенным, но необходимым, позволяющим воспользоваться опытом, который мы не можем получить из собственной практики.

Наше понимание того, каких успехов может достичь страна, опираясь на свою экономическую, правовую или политическую систему; как может отстать, разрушив государство или уничтожая политическую оппозицию; какие правовые ресурсы может использовать в критические моменты; какие механизмы принятия политических решения вообще существуют; как возможно сочетание демократии по форме и ущемления человека, с одной стороны, и абсолютизма и высокого уровня жизни, с другой — все это основывается на знании и учете различных состояний и контекстов, которыми столь богата социальная история и современность.

Даже простое квалифицированное описание государственности, права, социального устройства, процессов и сил Древней Греции, Рима, Китая, средневековой Европы, современных стран на всех континентах позволяет «говорить Иному», увидеть спектр возможностей, намного превосходящий какой-либо единственный опыт, понять, что существуют альтернативы.

Эта проблема хорошо известна в науке. По мере замены одних социальных проектов другими противостоявшие им аргументы или программы могут вновь стать актуальными. Специалист по истории Английской революции К. Хилл еще в 1974 г. заметил, что «поскольку капитализм, протестантская этика, Ньютонова физика, столь долго принимавшиеся нашей цивилизацией как аксиома, стали наконец объектами всеобъемлющей и широкомасштабной критики, стоит, пожалуй, «вернуться назад» и серьезно, свежим взглядом рассмотреть аргументы тех, кто противостоял этим идеям еще до того, как они завоевали всеобщую поддержку»[1]. То же относится и к социализму, у которого также было множество критиков еще в XVIII—XIX вв., до его утверждения. Некоторые из них вполне убедительно объясняют, почему он в конечном счете сошел с мировой политической арены (но не бесследно).

Суть, конечно, не в том, чтобы искать подходящие прецеденты, хотя и это бывает важно, а в учете разных возможностей. Культура, политика, право, экономика, бизнес, производство, финансы — все это есть совокупность возможностей и альтернатив, и она становится только полнее, если только исследователь не руководствуется лишь одним важным, но теоретически недостаточным принципом «здесь и теперь».

К тому же не все правое, экономическое, политическое и т.п. Иное экзотично. Процесс его познания всегда будет сочетанием непонимания, удивления и узнавания. Наряду с незнакомыми элементами Оособенным) мы можем обнаружить и вполне доступный нам образ политической, правовой, экономической мысли, логики и поведения (универсальное).

Сравнение одного с другим (компаративистика) является важным элементом познания вообще и социально-гуманитарного, в частности. Именно здесь научное исследование вступает в область практической значимости достигнутых результатов, поскольку способно выделить социальные константы (универсальное) и преходящие факторы (особенное) — условие любой реалистической программы практических действий. Именно здесь можно извлечь понимание того, что и как можно было бы сделать. Не менее важно и уяснение, что должно быть исключено из практики и как в праве, экономике, политике нельзя поступать, если не хочешь ухудшить ситуацию.

Принцип учета контекста в социально-гуманитарном исследовании, возможно, менее эффектен с точки зрения его практической значимости, чем принцип различия, но не менее важен. Внимание к контексту обусловлено обязанностью исследователя социального осознавать, что понимание целого должно непременно присутствовать в понимании его частей. Если ученый занимается даже узкоспециализированной темой, он обязан соблюдать этот принцип и помещать рассматриваемый объект в возможно более широкий контекст, в противном случае его исследование будет непрофессиональным и подвергнуто справедливой критике со стороны коллег.

Так, слом Берлинской стены в 1989 г. было бы недостаточно рассматривать как результат исключительно стремления к объединению двух Германий или даже процессов демократизации в СССР и Восточной Европе. Необходимо еще учесть итоги холодной войны, экономическое и идеологическое положение социалистических на тот момент стран, влияние Запада, работу спецслужб, действия М. Горбачева и т.д.

Одна из трудностей, с которой сталкиваются социально-гуманитарные науки, состоит в понимании и интерпретации поведения субъекта, основанного на совершенно иных предпосылках, чем наше собственное. Было бы, например, ошибкой при изучении процессов недавнего отечественного прошлого утверждать, что лозунг перестройки «возвращение в наш общий европейский дом» обусловливался лишь политической целесообразностью. Взглянув на ситуацию в целом, объективный исследователь установит, что здесь как минимум присутствовали также элементы наивности в сознании одних сил и манипуляция общественным сознанием — со стороны других.

Кроме того, он должен был бы найти ответы на следующие вопросы: считает ли кто на Западе, что Россия в этот «общий дом» когда-либо входила? Приглашал ли кто-нибудь ее туда в тот момент? Имеет ли Россия какие-либо основания ожидать приглашения в «общий дом»? Намерен ли Запад послать такое приглашение и принять ее в этот «общий дом»?

Главной причиной «неконтекстуального» подхода к исследованию социальных проблем является не безразличие к обществу, а его сложность, заставляющая излишне доверяться компетенции узких специалистов без учета общей картины, без синтетического подхода. Сциентистские и технократические установки и методология дают специализированное знание, которого недостаточно самого по себе и которое объясняет только один какой-либо аспект проблемы, но не дает понимания ее в целом. В конечном счете это означает искаженное видение.

Принцип учета контекста позволяет также выявлять горизонтальные системные связи, и это способствует широкому и раскованному подходу в социально-гуманитарных науках В качестве негативного примера возьмем отношение Запада к Югославии, вылившиеся в бомбардировку последней в 1999 г. Д. Тош отмечает, что в последние несколько десятилетий:

«.. .история западного империализма была предметом сложного научного анализа. Историки рассматривают процесс европейской экспансии не просто как результат развития мореплавания и технического превосходства. Они связывают его с экономическими структурами, способами потребления и международными отношениями, а теперь все в большей степени и с представлениями о мужественности и идеями расовых различий»[2].

В период эскалации конфликта с Югославией западные политики и СМИ, разумеется, не пользовались такого рода контекстуализацией.

Большинство аналитиков рассматривали его преимущественно в рамках международного права и национально-конфессиональных отношений (сербов и косовских албанцев). Фактически не принимались во внимание и агрессивный характер действий НАТО и продолжительные и углублявшиеся цивилизационные различия (Запада и Сербии, православных сербов и косовских албанцев-мусульман).

Примерно та же картина была с конфликтом в Персидском заливе в 1991 г., рассматривавшимся большинством комментаторов исключительно в рамках того же международного права и нефтяной политики.

В обоих случаях не были использованы не только возможности сложного системно-контекстуального анализа, но и уже имевшиеся для этого научные результаты предшествующих поколений ученых.

Принцип учета контекста предостерегает исследователей и социальных субъектов от некорректного следования прецедентам и проведения аналогий, а также опровергает мнение о том, что история повторяется. Интерес исследователей к истории права, экономики, политики объясняется стремлением найти в ней «руководство к действию», и не в качестве моральных образцов, а в виде уроков практической деятельности (универсального, социальных констант).

Такой подход имеет давнее происхождение и обнаруживается со времен античности, когда деятели Древней Греции и Рима обращались к своим предшественникам в поисках прецедентов и аналогий для оправдания и легитимации собственных действий. В эпоху Возрождения рецепты ряда политиков и юристов и авторов, в частности, Н. Макиавелли, основывались на прецедентах из истории древнего Рима. Но уже тогда Н. Макиавелли подвергся критике своего младшего современника Ф. Гвиччардини за некритическое использование в своем «Государе» политических прецедентов и аналогий, не учитывавших исторического контекста.

Сегодня понятно, что ссылка на далеко в истории отстоящие от нас социальные прецеденты в научном смысле — чаще всего бесплодное занятие. Это справедливо и относительно современности. Прецеденты имеют значение в праве, и то с оговорками, но не в политике. В силу изменяющегося контекста любое сравнение двух казалось бы одинаковых политических, экономических и даже правовых феноменов оказывается делом довольно бесполезным.

Разумеется, проведение аналогий не возбраняется, более того, является распространенной и неотъемлемой частью аргументации, особенно в политике и праве. Этот процесс не всегда бессмыслен, если не ставить целью полное совпадение двух феноменов и не рассматривать прецедент как основание и руководство к действию. Однако компаративистика (сравнительное исследование) в этом смысле скорее выделяет различия двух социальных феноменов, связанных с различием именно их контекстов, нежели их сходство.

И наконец, принцип учета контекста в социально-гуманитарном исследовании предохраняет от самоуверенных и непродуманных прогнозов. Здесь уместно осознание мысли о том, что история не повторяется. Разумеется, какой-либо фактор может возникнуть вновь, и даже существует вероятность, что это приведет к уже известному результату. Однако сам ход исторического, политического, правового, экономического и т.п. процесса означает, что действие этого фактора будет сопровождаться наличием иных, дополнительных факторов, появление которых и воздействие на рассматриваемую проблему никто не в состоянии предсказать.

Более того, знание о каком-либо прецеденте может повлиять на действия исследователей и хуже того, действующих политиков и тем самым сослужить плохую службу: в то время как необходимо поступать согласно логике уникальной ситуации и изменившимся обстоятельствам, субъект следует прецеденту и оказывается неадекватным в своих действиях.

Конечно, прецеденты позволяют в какой-то степени понять, при каких условиях, например, происходят гражданские войны или политические и экономические кризисы, но ответ на вопрос, случатся ли они в данном конкретном случае, зависит от уникальных, возможно, случайных факторов и бифуркаций, предсказать которые невозможно.

Поэтому прогнозы в социально-гуманитарных науках — трудная вещь. Они, разумеется, необходимы и допустимы, но часто несостоятельны. Если они и возможны, то исключительно в сослагательной, предположительно-вероятностной форме, уменьшающей опасность попасть в ловушку категоричного и безальтернативного мышления. При этом прогноз будет тем более адекватным, чем менее конкретным и детализированным он оказывается. Скорее речь может идти о тенденции, направлении развития процесса, если события будут происходить примерно так, как они уже происходят.

Эвристический потенциал принципа исследования общества (истории, культуры, экономики, права, политики, коммуникаций и т.д.) как процесса обнаруживается, во-первых, в выявлении глубинных тенденций, лежащих в основе происходящих изменений, во-вторых, в раскрытии альтернативы представлениям о постоянном и вечном характере многих социальных идентичностей, таких как, например, нация, этнос, раса, демократия, соотношение демократии и гражданского общества и т.д. Кардинальный вывод, который следует из этого диалектического принципа, состоит в том, что ни одно обнаружение социальной жизни не является неизменным и не лежит за пределами истории.

«Процессуальное» мышление, которое, следует заметить, занимает все более прочные позиции, имеет целью рассматривать культуру, экономику, право, политику, историю не просто как набор ярких диапозитивов, а как минимум в контексте понятных причинно-следственных рядов, следовательно, объяснения, и как максимум — уяснения сущности, то есть понимания.

  • [1] Hill С. Change and Continuity in Seventeenth-Century England. Weidenfeld & Nicolson,1974, p. 284. См. также: ТошД. Указ, соч., с. 37, 30—36.
  • [2] Тош Д. Стремление к истине. М., 2000. С. 41.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >