Истоки методологических трудностей

Случайно ли это обстоятельство? Полагаем, что нет, и оно имеет свою историческую укорененность. Она относится к той научной ситуации, которая сложилась более столетия тому назад. Тогда был осуществлен своего рода теоретико-методологический переворот. Исследования и труды философов В. Дильтея, В. Виндельбанда, Г. Риккерта, отчасти Э. Кассирера и их последователей, включая М. Вебера, создали убеждение о том, что между пониманием культуры, или, как они предпочитали говорить, науками о культуре (духе, истории) и другими отраслями знания лежит различие в самом широком смысле этого слова. Они, в особенности В. Дильтей и Г. Риккерт, показали, что методологические техники образования научного аппарата наук о природе, основанные на экспериментально-наблюдательных, точных процедурах обнаружения и фиксации объектов исследования, не являются универсальными, имеют пределы своего распространения, ограниченного исследованием мира природы. За его границами, там, где царствует человеческое творчество (или дух) в своем постоянном изменении, креативной процессуальность, трансформации форм, в неповторимой единственности выражения, - там действуют иные познавательные способности, используются другие средства реализации добытых ими результатов изучения, по-иному происходит формирование знания.

Наука распадается на две части, из которых, как писал В. Дильтей, "одна обозначается именем наук о природе; для другой <...> я присоединяюсь к словоупотреблению тех мыслителей, которые это второе полушарие интеллектуального глобуса именуют науками о духе". Мы не случайно процитировали этого немецкого философа, ибо, благодаря его работам и приведенным в них аргументам в первую очередь, с указанного периода возобладало представление о фундаментальном разделении духовной реальности, коей обладает человек, на две сферы: сферу наук о природе и сферу наук о духе. В последнюю было включено все, что прежде относилось к наукам об обществе, наукам о нравственности, к историческому, историко-культурному и прочему знанию. Но, не остановившись на этом разделении, В. Дильтей пошел дальше и стал утверждать "о несравнимости обеих этих областей реальности". Этим, по его убеждению, он решал задачу обоснования самостоятельного статуса "наук о духе" наряду с "науками о природе", поскольку духовный опыт, возникающий у нас при восприятии фактов проявления духа, несравним "с любым нашим опытом чувственного восприятия природы".

Работы В. Вильденбанда, Г. Риккерта, а в России, например Г. Г. Шпета, продолжили линию В. Дильтея, развили и углубили его аргументацию3. Представление об особом онтологическом и, следовательно, методологическом статусе исторического, культурологического и сходного с ними знания не только приобрело в последующем веке широчайшее распространение, по и стало почти что незыблемой догмой в среде представителей гуманитарного знания. Всякие поползновения представителей естествознания предлагать свое истолкование культурных явлений и фактов или подходить к построению соответствующей науки по критериям и структурным образцам естественных наук признавались с этих пор в данной среде вульгаризацией, недозволенным посягательством на методологически и сущностно табуированные сферы познания и безоговорочно отвергались.

Безусловно, борьба за самоопределение наук о культуре, гуманитарного и социально-исторического знания имела большое значение. Она вела к углублению наших представлений о специфике и самого этого знания, и способов его получения, т.е., в конечном итоге, проясняла наши довольно туманные идеи о том, как обеспечить надежную и достоверную науку о человеке, формах и способах его бытия. Но заведомо нетерпимое отношение к любым попыткам смотреть на этот предмет сквозь призму опыта и методов естественных наук был чреват разрывом целостной гносеологической и стратегии познания и отказом от универсальных критериев рациональности даже в тех случаях, когда их значение не могло быть разумно оспорено. Не случайно гуманитарное познание становилось предметом иррационалистических спекуляций и было провозглашено областью господства интуиции, сферой творческой деятельности провидца и визионера от науки.

Энергия, с которой были проведены эти идеи и осуществлено разграничение между двумя родами знания и наук, произвела глубокое впечатление в мышлении гуманитариев. Собственно, был сформирован новый подход к проблемам познания, ориентированного на человеческую реальность. Дело было представлено так, что отныне решена извечная проблема преодоления натурализма, преодолены отяготительные узы всевозможных редукционистских технологий познания, найдены убедительные возражения в адрес поборников опытного знания, признававших всякое знание достойным внимания в качестве научного только в том случае, если оно следует методологическим канонам естествознания.

Действительно, работы этих философов утверждали специфичность и самодостаточность наук о культуре, обращали внимание па особенность их предметной области и аргументацию, отклоняющуюся от образцов доказательств, принятых в так называемых строгих науках. В известном смысле было предложено иное понимание формирования научной теории. Решающая роль отводилась герменевтическому прояснению, в результате которого проступает смысл знаково-символических структур культуры и должно рождаться понимающее отношение к содержанию и установка наведения на экстратекстуальную ситуацию. Решающее значение получали категории смысла, контекста. Но нововведения привели к тому, что предлагаемые процедуры стали обладать неопределенностью, отсутствием четких операциональных правил исследования и к тому же высокой мерой несовпадения, несопоставимости полученных результатов, неясностью их значения и смыслов вследствие высокой степени произвольности в отношении трактовки культурных явлений.

Сами инициаторы указанной методологической революции, целью которой было стремление найти гносеологическое и онтологическое обособление статуса гуманитарного знания, еще обладали высокой методологической культурой. Но их последователи ее постепенно теряли. Понятный протест против векового диктата нормативов естествознания, не считавшегося со спецификой гуманитарного знания, принимал формы отказа от тех методологических принципов, которые, будучи, возможно, наиболее освоены в отдельных отраслях наук, тем не менее, имеют общенаучное значение.

Сейчас ясно, что граница между двумя типами наук не столь строга и однозначно определена, как это было вначале признано. Взаимопроникновение наук в понятийном и содержательном отношениях является органичным, и нет такого скальпеля, который мог бы их рассечь, не ранив, не изуродовав их сущности, каждую в отдельности. В естествознании столь же много смыслообразующих и понимающих привнесенностей из сферы культурной жизни человечества, как в науках о культуре заимствований из природного универсума. История науки свидетельствует, что борьба с антропо- и культуроморфными элементами в естествознании была постоянной заботой ученых и ее результаты оценивались как важный критерий объективности знания. Теперь стало понятно, что такое очищение наук о природе имеет свои пределы. Социогуманитарные предпосылки естествознания являются бесспорным фактом.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >