Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Этика и эстетика arrow Этика

Моральный абсолютизм

Моральный абсолютизм включает в себя абсолютно-гетерономные, абсолютно-автономные, феноменологические, интуитивные теории. Его суть заключается в провозглашении морали в качестве безусловной и самой важной основы человеческой деятельности, а стремления быть моральным - в качестве основного смыслообразующего мотива. Эта позиция была выражена Сократом, Кантом, находила выражение в стоицизме, христианской этике. Утилитаризм выступает с противоположных позиций, рассматривая мораль лишь в качестве средства достижения счастья. Для абсолютизма счастье заключается в самой добродетели, для утилитаризма добродетель - лишь путь к счастью. Это, конечно, крайние варианты формулирования того и другого подхода. В современной этике эти крайности смягчаются, в отдельных тезисах движутся навстречу друг другу. Но дилемма все равно остается.

При абсолютистском подходе к морали утверждается, что есть такие незыблемые нравственные принципы, которые не должны нарушаться ни при каких условиях. Их происхождение может объясняться по-разному. В абсолютно-гетерономных теориях нравственность часто непосредственно выводится из Божественной воли, а приоритет морального мотива утверждается на основе представления о справедливом воздаянии, о том, что Бог судит человека прежде всего именно за его нравственные дела. В других концепциях Абсолют рассматривается как то, что постоянно оказывает влияние на весь ход развивающихся в несовершенной реальности процессов, он создает такую природу человека, в которой изначально заложены черты абсолютной нравственности, например дано чувство стыда, стремление к нравственному совершенству, как считал В. Соловьев, или печаль и скорбь, как считал М. Унамуно, полагавший, что именно эти качества свидетельствуют о зависимости человеческого бытия от Абсолюта. Абсолютно-интуитивные концепции исходят из идеи приоритета морального добра или долга над всеми другими, прагматическими мотивами бытия.

В абсолютистских автономных концепциях делается попытка выведения приоритета морального мотива из способности человеческого разума, из самой мыслительной формы, в которой предельное обобщение представляется как свидетельство практического значения объединения, наличия моральной связи между людьми. Автономный подход к морали был впервые реализован И. Кантом. Его идеи необходимо рассмотреть здесь более подробно, гак как именно кантианский подход заложил ряд основополагающих тенденций в развитии современной этики. В частности, именно кантианская методология заложила основы для возникновения ценностного сознания в его абсолютистской форме, именно с Кантом связываются практические подходы к рассмотрению основ теории справедливости (Ролз) и этики дискурса, являющейся одной из ведущих этических теорий современности. Даже современные утилитарные теории (в принципе противоположные абсолютистским) используют некоторые кантовские приемы, в частности правило универсализации для проверки гипотетических императивов на их всеобщую приемлемость.

Как известно, одна из центральных идей Канта заключалась в том, что процесс познания не представляет собой простого описания объекта познания, даже если под описанием считать не выявление одних только внешних его сторон, а проникновение к внутренним связям и отношениям. В отличие от Аристотеля Кант не считал, что сущность просто выводится из явлений. Для него сущность в принципе относится к трансцендентному миру, который до конца никогда недоступен для субъекта познания. Познание, но Канту, предполагает интерпретацию явлений, осуществляемую за счет априорных познавательных способностей субъекта. Это означает установление некоторой связи между объектом и познающим субъектом. Но означает ли это, что субъект в какой-то мере приближается к сущности в процессе познания. Ясного ответа на этот вопрос у Канта нет, но мы можем порассуждать здесь за него самого и в значительной степени позитивно ответить на этот вопрос (с той, однако, оговоркой, что это познание особого рода, через собственные моральные способности). Позитивный ответ будет определяться тем, что сам человек согласно Канту принадлежит не только к миру явлений, миру ноуменов, но и к трансцендентному миру вещей самих по себе, к миру свободы. Следовательно, в себе самом он несет черты этого мира и черты той причинности, которая в данном мире имеет место.

Тогда интерпретация мира со стороны субъекта одновременно есть и приближение к его сущности. Во всех деталях эта сущность, конечно, не может быть понята, но в некоторых отношениях она может быть схвачена субъектом, прежде всего через идею свободы. Далее - через идею свободной воли, или, иначе говоря, через идею Творца. Как показывает Кант в работе "Религия в пределах только разума", человек фактически оказывается таким же творцом желаемого им мира, каким мог быть и его реальный Творец, а Кант, как известно, допускает идею Бога как постулат практического разума. Но тогда то представление о совершенстве интеллигибельного мира, которое формулирует сам человек, должно соответствовать и самому этому реальному миру, более того, подтверждение тому, что такой мир существует, можно найти в реальных поступках людей. Это как раз и есть поступки согласно моральной максиме, такие поступки, в которых личный интерес, согласно Канту, никак не представлен. Они не могут быть поняты в утилитарном смысле, и, следовательно, единственным объяснением их совершения может быть только признание реальности интеллигибельного мира, влиянием факта принадлежности человека к этому миру на его поступки.

Философская мысль до Канта в своих наиболее радикальных концепциях дошла до идеи свободы как выбора в цепи причин, т.е. свободы в реализации определенных возможностей, заложенных условиями бытия в причинно обусловленном мире. Свобода эта, правда, понималась весьма ограниченно даже в радикальных концепциях. В принципе разнообразие материального мира мыслилось, например, во французском материализме в виде случайности, порожденной отклоняющимся атомом. Разнообразие в организации общества выводилось из разнообразия природных условий (Монтескье). В более ранних концепциях разнообразие социальной жизни, по существу, объяснялось простым заблуждением.

Канта не устраивает такое понимание свободы. Он считает, что человек как субъект материального мира несвободен. По человек как разумное существо принадлежит также к метафизическому миру ноуменов, вещей в себе, и как субъект этого мира он предстает уже как свободное существо. В обычном земном мире, где господствует внешняя причинность, свободы, по существу, нет. По как же тогда возможно нравственное действие, ведь совершает-то его все-таки человек, жизнь которого протекает именно в земном мире? Хотя точного ответа на этот вопрос у Канта нет, общая логика его идей позволяет сделать следующий вывод. Мораль как таковая отменяет присущую миру явлений причинность. Именно поэтому в ней человек руководствуется не своими интересами, а нравственными мотивами. Соответственно в морали действует особого рода причинность, такая, которая не совместима с причинностью земной. Она заключена в разуме, в самой возможности свободного выбора, осуществляемого на основе следующих из одного только разума критерия. Это и есть нравственная свобода, обладая которой человек может действовать автономно, в том числе и против своего интереса.

После приведенного рассуждения становится также ясным и то, почему Кант уделяет основное внимание мотиву поступка, а не его результату. Результат - это итог совокупности причинно обусловленных событий, относящихся к миру необходимости. Мотив же - сфера нашего свободного выбора. Положительный результат, конечно, будет следовать за положительным мотивом, но не во всех случаях и не в полной мере, так как мир, в котором мы живем, несовершенен. Соответственно, человек не может отвечать за несовершенство этого мира в своих нравственных поступках. За мотив же он в полной мере несет ответственность.

Кант впервые в истории этики вводит процедуру мысленной универсализации поступка для контроля своего поведения. С его точки зрения, человек перед совершением любого действия должен представить, смогли бы общество или даже Вселенная, состоящая из существ, наделенных разумом, существовать, если бы все поступали так же, как собирается поступить он? Если нет, от предполагаемого поступка необходимо отказаться, так как он разрушает основы морального единства человека со всем человечеством. Это получает выражение в первой классической формулировке категорического императива: "Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом".

Кроме данного в пределах строго формальной логики правила универсализации, Кант предлагает еще несколько формулировок категорического императива. В них он стремится наполнить методику мысленной универсализации поведения более конкретным содержанием, определить сферу, всеобщие законы бытия которой могли бы быть моделью контроля человеческого поведения, а также ввести принцип активности нравственной воли. В результате категорический императив приобретает следующее выражение: "Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству" (эту формулировку Кант называет второй); и третий (опять же в определении Канта) практический принцип воли: "Как высшее условие согласия ее со всеобщим практическим разумом: идея воли каждого разумного существа как воли, устанавливающей всеобщие законы".

Во второй формулировке Кант уже фактически выходит за пределы абсолютистского подхода к морали, так как кроме чисто негативного запрета использовать человека исключительно в качестве средства, Кант определяет здесь также и позитивные нравственные задачи, как долг человека делать вклад в общественное благо и долг развить в себе все возможные способности. Но благо - это уже вопрос телеологической, а не деонтологической этики. Невозможно делать вклад в общественное благо, не зная, что оно такое, т.е. не определяя это благо утилитарно. Основным для Канта тем не менее является именно строгий вид долга, следующий из первой формулировки императива. Другие виды долга он называет нестрогим, случайным, долгом по отношению к добродетели и т.д. В третьей формулировке мы опять имеем указание на всеобщность морали и, следовательно, ее абсолютную форму. Именно свойство воли формулировать всеобщие императивы означает ее принципиальный отказ от личного интереса, ведь в таком случае воля нуждалась бы еще в каком-то другом законе для ограничения такого интереса.

В связи с первой формулировкой императива, однако, возникает вопрос о том, что заставляет человека действовать в интересах всего общества. Аргументация Канта при попытке ответить на данный вопрос развивается в направлении исследования тех способностей разума человека, которые отличают его поведение от иных форм адаптации к реальности, характерных для природного мира. Кант считает, что сам разум дан человеку именно для того, чтобы он мог обнаружить у себя именно моральную способность. Движение воли, направленное на удовлетворение склонностей, могло бы, с его точки зрения, быть гораздо надежнее обеспечено инстинктом. "Так как разум недостаточно приспособлен для того, чтобы уверенно вести волю в отношении ее предметов и удовлетворения всех наших потребностей (которые он сам отчасти приумножает), - отмечает Кант, - а к этой цели гораздо вернее привел бы врожденный инстинкт, и все же нам дан разум как практическая способность, т.е. как такая, которая должна иметь влияние на волю, - то истинное назначение его должно состоять в том, чтобы породить не волю как средство для какой-нибудь цели, а доброю волю самое по себе". Приведенное положение показывает, что Кант совершенно очевидно пытается вывести моральную способность из разума, который даст человеку свободу действовать независимо от природного инстинкта и который в то же время способен показать человеку его истинное, отличное от того, что определено в нем природой, назначение, т.е. назначение быть моральным существом. Таким образом, само наличие у человека разума, свидетельствует, по Канту, о некотором моральном единстве людей и о том, что такое моральное единение со всем человечеством и является истинным назначением каждого человека.

В действительности этот аргумент выглядит весьма слабым, так как в нем просто не учитываются разные по степени своего развития способы отражения действительности, не учитывается то, что разум расширяет возможности ориентировочной деятельности, дает по сравнению с инстинктом несравненно большие возможности опережающего отражения, так что его функция вполне может быть оправдана с точки зрения удовлетворения склонностей или, точнее, развивающихся вместе с развитием разных форм деятельности потребностей человека. Для Канта же разум является прежде всего именно тем, что позволяет обнаружить моральную способность и реализовать эту способность как свободный выбор надежного, целиком зависящего от самого субъекта поведения. Но, по существу, человек может действовать свободно только исходя из своего интереса. Поэтому, если это не прагматический интерес достижения счастья как удовольствия, это - некоторый высший интерес, реализация которого предполагает утверждение морали как особой привилегированной сферы бытия личности. Абсолютизм состоит, следовательно, не в процедуре универсализации (она используется и при других способах обоснования морали), а в том, что нравственный мотив считается высшим мотивом жизнедеятельности, что он следует из самой процедуры универсализации и отделяется от других прагматических мотивов бытия. Последние рассматриваются как нарушающие его чистоту, превращающие действие из бескорыстного в корыстное.

Способ обоснования морали, предложенный Кантом, представляет по сравнению с утилитаризмом правила (приемлемы лишь такие правила, которые приводят к увеличению счастья наибольшего числа людей), гораздо большую степень идеализации, так как у Канта мораль не рассматривается как средство для обеспечения большего счастья. Кантовская процедура универсализации может только проверить индивидуальное намерение с точки зрения степени его эгоизма, но она ничего не говорит о том, что означает быть моральным в позитивном смысле. Это порождает множество вопросов о практической применимости кантианской морали. Один из них - это вопрос о том, возможно ли развивать себя в моральном смысле, не развивая своих иных социальных способностей, которые неизбежно связаны со склонностями, с интересом утверждения собственного достоинства в практической активности.

Как представляется, попытка выделить сущность морального мотива за счет его изоляции от всякого возможного прагматического интереса неизбежно приводит к противоречию между определенными положениями, предполагающимися в исходном определении морали. Например, незаинтересованность нравственного мотива неизбежно вступает в противоречие с положением о свободе морального выбора, так как если нет личного интереса, нет и основания для свободного выбора. В таком случае возможно только безразличие, которое не является выбором. Курт Байер определяет противоречие между безусловным характером моральных требований и посылкой о том, что моральная жизнь должна быть рациональной, как "проблему рациональности". Решение данной проблемы требует вероятно более широкого подхода к пониманию морали, чем тот, который представлен в кантианской этике, т.е. для этого необходимо рассмотреть мораль не как изолированную от прагматических мотивов и всех видов социально значимых способностей человека, а наоборот, как кооперирующуюся с мотивами внеморального характера, способную изменить направление действия этих мотивов, усилить их и т.д.

Шопенгауэр правильно обратил внимание на то, что отношение к себе предвосхищает отношение к другому в моральном действии. Он подтверждает это, ссылаясь на положения христианской этики. "Невозможность нарушения обязанности любви к себе, - отмечает он, - предполагается уже в высшем завете христианской морали: "Возлюби ближнего твоего, как самого себя", так что любовь, какую каждый питает к самому себе, заранее принята за maximum и условие всякой другой любви". Ясно, что бескорыстное нравственное деяние получает высшую моральную оценку по сравнению с таким, в котором просматривается какая-то личная заинтересованность. Но в то же время ясно и то, что полное устранение из мотивов нравственного поступка представлений о личном счастье невозможно. Если нет представления о личном счастье, тогда нет и представлений о счастье других людей, соответственно, нет и масштаба для моральных действий в отношении других. Зачем, например, спасать кого-то от смерти, если нет уверенности в том, что жизнь сама по себе есть благо и высшая ценность? Как можно помогать другому в устройстве его жизни, в решении его жизненных проблем, если нет позитивных представлений о своих собственных целях? Где в таком случае основание для поддержки или осуждения целей других? Можно, конечно, допустить, что в основе нравственного мотива лежит исключительно подчинение долгу. Но тогда само выполнение долга превращается в механическую процедуру, лишенную нравственных исканий, убежденности, что никак не может соответствовать свободе нравственной воли.

Хотя теоретическая процедура идеализации явлений нравственной жизни позволяет выявить некоторые существенные стороны моральной регуляции (например, одинаковое отношение ко всем людям), на каком-то этапе идеализация доходит до такого предела, когда искажается сам феномен. Думается, что широко используемый в научном познании метод восхождения от абстрактного к конкретному (в качестве предварительного условия этот метод предполагает выделение из разнообразной реальности некоторой сущности) не применим в полной мере при исследовании явлений нравственной жизни. Попытка выделить моральный мотив в чистом виде неизбежно приводит к необходимости введения в теорию представления об идеальном субъекте нравственного требования (идеальном человеке, который испытывает влияние морали и хочет быть моральным). Но такого субъекта в действительности не существует. Последовательное теоретическое обоснование его существования приводит к противоречию в тех характеристиках, которые приписываются самому этому субъекту (так, отсутствие личного интереса противоречит свободному выбору). Таким образом, совершить восхождение от абстрактной сущности (т.е. от освобожденного от интереса, неэгоистичного морального мотива) к конкретной реальности свободного морального выбора не удается.

Шопенгауэр развивает свои аргументы в том же направлении. Он подчеркивает, что долг, освобожденный от личного интереса, оказывается бессодержательной абстракцией. "Повелительный голос, исходит ли он изнутри или извне, совершенно невозможно представить себе иначе, как угрожающим или обещающим; но тогда повиновение ему может быть, правда, смотря по обстоятельствам, умно или глупо, однако всегда будет носить своекорыстный характер, следовательно - лишено моральной ценности". Здесь действительно подчеркнута слабая сторона кантовской моральной философии. Человек в самом деле может свободно выбирать только то, что реально соотносится с его интересом. Последний неизбежно связан с его склонностями, но согласно кантовской позиции мы не имеем четкого представления о том, в чем заключается этот интерес. Здесь остается только одна возможность для объяснения морали: если мораль не призывает непосредственно к большему счастью, если предполагается разделение между прагматическим интересом и моральным мотивом, каждый человек должен иметь другой высший интерес, интерес быть моральным для морали самой по себе. Это конечное заключение, которое можно сделать исходя из всех кантовских рассуждений, и это заключение означает утверждение морали в качестве особой, привилегированной сферы существования индивида. Можно согласиться с Джастином Оклеем, который считает, что кантовская теория логически допускает наличие специальной моральной эмоции. "В отличие от того, что Кант говорил сам, можно допустить мысль о том, что требование, согласно которому только действие совершенное по долгу, морально хорошо совместимо с допущением, что эмоции, отличные от уважения морального закона, могут быть морально хороши, поскольку некто может быть мотивирован к действию из любви выполнения своего долга. Именно такие эмоции, возможно, наполняют человека чувством высшего счастья, которое возникает благодаря реализации чистого долга. Но в действительности чувство подобного рода очень сомнительно из-за бесконечной цепи отступлений: "я счастлив, увеличивая счастье других, они счастливы, еще более увеличивая счастье", но, что есть счастье само по себе, не ясно из такого подхода". Если даже согласиться с Кантом в том, что нравственная воля самореализуется потому, что разум дает единственно надежный критерий поведения, независимый от склонностей, которые разнообразны, противоречивы, получается, что в своих высших нравственных проявлениях человек становится лишенным эмоций. Он фактически превращается в тот же обезличенный субъект, который соответствовал философской рефлексии высших уровней бытия человека в философии Декарта и Спинозы.

Если человек принадлежит к интеллигибельному (божественному) миру только разумом, он, собственно, не нуждается в каком-то конкретном бытии в этом мире. Нравственное совершенствование, которое совершается ради самого совершенствования, неизбежно замыкает субъект на самого себя, и здесь опять проявляет себя противоречие, связанное с невозможностью объяснения того, почему данный субъект должен заботиться об интересах других людей, т.е. почему он должен быть нравственным. Выход остается только один: приписать нравственные черты самому универсуму или его сущностной стороне, т.е. интеллигибельному миру. Но это и есть не что иное, как новая форма онтологизации морали, своеобразное объединение характеристик нравственной жизни субъекта с невидимой, но полагаемой в качестве существующей нравственной основой универсума. Такой синтез, хотя и неявно, происходит в кантовской философии. Это, во-первых, подтверждается тем, что интеллигибельный мир оказывается гарантом высшей справедливости. Сам же мир явлений постепенно развивается в сторону приближения к этому ноуменальному миру. Во-вторых, мораль оказывается основой всякого духовного опыта. Так, в "Критике способности суждения" Кант показывает, что за возможностью эстетического отношения к миру, возможностью давать эстетические оценки, не теряя предмет этих оценок, лежит общезначимость морального закона.

Несмотря на отмеченные проблемные стороны моральной теории Канта, следует сказать, что его взгляды оказали огромное влияние на все последующее развитие этической теории. Именно благодаря Канту в теоретическую этику вошли представления о всеобщности формы выражения нравственного требования (требования морали формулируются как принципиально исполнимые для всех людей и даже для всех разумных существ Вселенной, если таковые существуют, независимо от каких-то локальных традиций) и свободе морального выбора. В работе "Религия в пределах только разума" Кант формулирует интереснейшую методологию, связанную как раз с утверждением свободы выбора человека. Он говорит: давайте представим, какой мир могла бы создать добрая воля, если бы она была его творцом. Далее утверждаются такие черты этого мира, как совпадение счастья и заслуги, стремление человека к всевозможным целям, представление о его достоинстве. После этого человеку остается только жить в обычном мире, как если бы он принадлежал сотворенному им же самим справедливому миру. В той мерс, в какой это не удастся, оказываются нужны постулаты практического разума, т.е. идея Бога, бессмертия души и свободы. Но введение этих постулатов ни коим образом не снимает нравственные задачи с самого человека. Они нужны просто для того, чтобы достичь окончательной справедливости и преодолеть биологические пределы бытия человека, открыть перед ним перспективу бесконечного продолжения нравственных дел. Постулаты практического разума оказываются нужны человеку потому, что он живет в несовершенном мире. Но этот мир улучшается. Фактически он движется в сторону умополагаемого интеллигибельного мира. Это отражается в исторической теории Канта. В ней Кант утверждает, что природа имеет тайный план относительно человека: развить все его способности и создать совершенную политическую организацию. Перед самим же человеком стоит задача развиваться в качестве нравственного существа.

Теория Канта во многих смыслах стала основанием современного права. В политической теории Кант впервые выступил с идеей создания такой международной политической организации, которая исключила бы войны, дала гарантии существования большим и малым народам, обеспечила сохранность достижений всех культур. Кант первым сформулировал принцип публичности, согласно которому любая цель политической деятельности является нравственно оправданной, если ее можно открыто провозгласить.

Кантовский синтез всех форм духовной жизни на базе морали открыл путь к современному ценностному сознанию. В нем ценности не просто рассматриваются в контексте следующей из процесса познания мира значимости того или иного предмета или отношения для человека, а в смысле утверждения целей его бытия независимого от процесса познания. Такой подход очевидно заложен в кантовских постулатах практического разума.

В Баденской (фрейбургской) школе неокантианства впервые появляется понятие ценности как некоторой основы интеграции психического опыта. Но здесь оно еще носит значительный налет психологизма. По мере преодоления этого психологизма ценности начинают рассматриваться в виде особого мира, отличного от мира идей в гносеологическом смысле и от материальных основ существования мира. Такая позиция была характерна для М. Шелера и Н. Гартмана. В книге "Место человека в космосе" (1928) Шелер развивает концепцию личности, основанную на противопоставлении порыва и духа. Судьба человека в историческом плане определяется, с его точки зрения, двумя силами: могущественным, но слепым жизненным порывом, и всепроникающим, обладающим способностью направлять порывы, но бессильным, не обладающим непосредственной способностью к действию духом.

Идея о том, что всепроникающий, восходящий к прафеноменам бытия дух в то же время оказывается бессильным - великая идея. Это возражение против рационализации субъекта, отвержение попытки вывести его нравственные характеристики исключительно из разума, что было характерно для Канта. Шелер понимает, что такой субъект не просто перестанет быть сильным. Он вообще перестанет быть действующим существом. Но тогда он как бы вообще перестанет быть, он не сможет переживать своей жизни и, соответственно, не сможет осуществить выход к бытию. Действительность личности согласно Шелеру дана только в ее актах, она не представлена в завершенных структурах, а постоянно проектирует себя. Философия поэтому должна исходить не из познающего субъекта, а из субъекта, живущего целостной жизнью. Если дух немощен и реальная сила в истории принадлежит инстинкту самосохранения, размножения, в общем - всему тому, что относится к выживанию рода, дух может обрести возможность для какого-либо творчества лишь в соединении с инстинктом. Путь субъективной жизни, следовательно, по необходимости оказывается путем объединения двух противоположных начал бытия. Здесь, на наш взгляд, содержится верная мысль о необходимости объединения разных составляющих жизни, реализации одних начал через другие. И как бы ни были велики основания для упрека Шелера в противопоставлении неопределенной высшей духовности и духовной активности, связанной с адаптационной деятельностью сознания, в его идее о принципиальной слабости духа заложено понимание того, что сами духовные феномены могут раскрыться только через прагматические моменты бытия.

Методология Шелера интересна тем, что высшие духовные феномены и само бытие не просто раскрываются через интуицию, отрешение от всего мешающего, как это было, например, в концепции Плотина, они, наоборот, ощущаются в обстоятельствах жизни, возбуждающих интуицию. И эти обстоятельства отнюдь не предполагают самососредоточения, ухода от мира в духе плотиновского созерцания. Наоборот, бытие постигается в реальной жизни, наполненной многообразными смыслами, возникающими из практических взаимодействий людей и их нравственных отношений. Соединение порыва и духа, наполнение духа энергией, необходимой для его существования, трактуется Шелером через заимствованную у Фрейда идею сублимации. Дух, с его точки зрения, способен управлять волениями человека. Но это происходит только в том случае, если человек, как духовное существо, находится в процессе постоянного становления, устремляется к высшим ценностям бытия. Развивая это положение, М. Шелер обращается к важной идее прагматиста У. Джеймса, согласно которой воление вызывает противоположность того, чего хочет, если вместо того, чтобы интендировать более высокую ценность, осуществление которой и заставляет забыть дурное, оно просто направляется на отрицание влечения. Отсюда делается вывод о том, что зло можно преодолеть не насилием, т.е. по существу таким же злом, а идеей, в которой заключена более высокая ценность бытия. Через идею сублимации Шелером трактуется весь процесс становления человека, происходящей вместе с саморазвитием Бога. "Становление человека демонстрирует собой высшую известную нам сублимацию и одновременно интимнейшее единение всех сущностных сфер природы".

Любовь в данной концепции оказывается условием общего бытия людей, разделяющих одни и те же ценности. Но в отличие от христианской концепции само это со-разделенное бытие не предполагает ухода от реальности, никак не связано с метафизической концепцией перехода в некоторый лучший мир после смерти. Это - отрицание наличной действительности во имя устремления духа к более глубинным основаниям бытия. Аскеза, преодоление определенных желаний, оказывается необходимой духу только для того, чтобы сублимировать, приобрести от низших форм бытия энергию, необходимую для преодоления слабости, согласно Шелеру, изначально заключенной в духе. Лишь в личной самоотдаче открывается возможность знать о бытии через себя как сущего. Поэтому духовное развитие, по существу, оказывается совместным кооперативным духовным творчеством.

Это позволяет говорить о том, что через любовь раскрывается иное, заинтересованное отношение к другому человеку как партнеру по совместной деятельности, духовной активности. Любовь, согласно М. Шелеру, это акт восхождения, сопровождающийся мгновенным видением ценности объекта. Но любовь может быть направлена лишь на личность как носителя ценности, а не на саму ценность. "В качестве личности человек - это прежде всего "Ordo amoris" (порядок любви), и этот факт, по Шелеру, определяет сущность личности. "Ordo amoris" - структура, весьма характерная для шелеровских построений, - мыслится как сокровенное ядро личности, как ее основная "ценностная формула", в соответствии с которой протекает духовная жизнь человека". Линия чувств, связанная с любовью, согласно взглядам Шелера, является для человека как духовного существа более существенной, чем интеллект и воля. Любовь, связанные с ней отношения симпатии, позволяют раскрыть суть другого человека как уникального духовного существа.

Таким образом, любовь представляет собой прорыв к невидимой непосредственно сущности другого человека и может реализоваться только в со-бытии с этим человеком. В широком смысле - в совместно осуществляемом с ним творчестве. Идеи любви как основания со-бытия оказали значительное влияние на последующее развитие западной философии, в частности на концепцию диалогики отношений "Я" и "Ты" Бубера, идеи любви антропологов Г. Хенгстенберга и В. Эрлиха, концепцию Э. Мунье, сформулировавшего тезис: люблю, следовательно, существую. Мысль о любви как со-бытии, бытии в настоящем можно также найти у М. М. Пришвина: "У меня есть друг, я люблю - значит, я существую".

Здесь можно фиксировать одну из важнейших черт современного ценностного сознания, проявляющуюся также у Н. Гартмана. Ценности, представленные у Шелера космическим духом, а у Гартмана - особым миром, всегда предстают перед нами как априорные. Они не даются человеку в итоге процесса познания, а могут быть схвачены лишь в некотором творческом порыве, поняты интуитивно. Такое положение дел вполне объяснимо. Если ценности выводятся из действительности, как это, например, имело место в философии Маркса, они в лучшем случае могут быть рассмотрены как относительные регулятивные идеи, но не могут быть поняты в абсолютном смысле. Иными словами, в марксизме всегда остается возможность произвести редукцию ценностей к некоторым исторически изменчивым, но всегда проявляющим себя необходимо на данной стадии развития условиям человеческого бытия. В таком случае само ценностное сознание как самостоятельная форма отношения человека к действительности ставится под сомнение. Однако в другом случае ценности всегда оказываются особым, непознаваемым научными средствами миром. Шелер специально акцентирует на этом внимание, говоря о том, что высшие стремления человека невозможно вывести ни из античной идеи формы, ни из материалистической идеи стремления человека к превентивной вооруженности.

В том же ключе рассуждает и Н. Гартман. Он считал, что ценности не имеют смысла без субъекта, без осуществляющей к ним движение свободной личности. Но они ни в коем случае и не сводятся к сознанию личности. С точки зрения Гартмана, ценности представляют особый мир, движение к которому позволяет уже оформленному категориально миру подняться на новую ступень своего развития. Это, однако, невозможно без усилий человека, без акта выражения его свободной воли. Гартман справедливо обращает внимание на тот факт, что одного долженствования, одного принципа оказывается недостаточно для совершения акта морального действия. Для этого требуется еще что-то, что заключено в самой личности. "Осуществляется ли телеологическая детерминация воли ценностями или нет, это скорее всегда лишь вопрос самого решения личной воли. Тенденции долженствования как таковой вовсе не достаточно для того, чтобы детерминировать волю. К этому всегда необходимо добавить еще один фактор. И как раз он кроется в реальной личности". Так же как и Шелер, применительно к своему понятию духа, Гартман считал, что ценность сама по себе бессильна. Для ее реализации требуется творческая энергия личности. "Ценности сами по себе... не имеют силы приводить реальное в движение. Сила может прийти к ним лишь извне, причем только со стороны реальной личности, поскольку та старается в их пользу".

Эта мысль Гартмана вполне понятна: человек задумывается о ценностях, тогда, когда он начинает ставить перед собой цели, и только в процессе реализации этих целей происходит и утверждение ценностей. Тем не менее проблема, над которой думал Гартман, не получает в его творчестве окончательного решения. Ведь если согласиться с тем, что тенденции долженствования самой по себе недостаточно для того, чтобы человек начал действовать, точно так же можно спросить, почему для этого достаточно ценностей? Получается, что для действия ценности должны быть как-то встроены в природу человека, но тогда теряет смысл свободное волеизъявление. В другой логике ценности должны быть чем-то привлекательны для человека, но тогда суть заключена не в самих ценностях, а в том объекте, который удовлетворяет некоторую потребность и потому становится ценным (т.е. приобретает значение).

Признавая вклад названных мыслителей в аксиологию, следует признать, что ценности можно рассмотреть иначе. Они могут быть поняты вне связи с тем мистическим ареолом и априоризмом, которым наделяют их многие философы. Просто необходимо понять, что некоторая идея, которая представляет собой первоначальную оценку окружающей человека действительности, в том числе определяет и его цели деятельности, совсем не то же что идея, связанная с определенной системой социальных норм, подтвержденная практикой существования человечества в этом нормативном поле. Такая идея обладает уже совсем иным (большим) онтологическим статусом, хотя по форме она может и не отличаться от первоначальной оценки. Непонимание данного процесса изменения онтологического статуса идей в процессе развития человечества (успеха его существования) и порождает мистику ценностей.

К достоинствам рассуждения Гартмана и Шелера о ценностях следует отнести представление о том, что ценности или дух, не принадлежа непосредственно к миру материальных вещей, тем не менее реализуют себя именно в этом мире через творческую деятельность человека. В этом смысле Гартман решительно высказывается за такое понимание этики, которое не было бы связано с религией. "Потусторонняя тенденция с этической точки зрения так же контрценна, как посюсторонняя с религиозной. Она есть растрачивание и отвлечение нравственных сил от истинных ценностей и их осуществления, а потому неморальна. Для нравственного стремления всякая трансценденция - обманчивая иллюзия".

Рассмотрение морали как порождения воли Божества или иного абсолюта в теоретическом плане порождает множество вопросов.

Прежде всего это вопросы связанные с характером мотивации. Выполнение воли Божества так или иначе основано на некотором корыстном интересе спасения, преодоления страдания, желании соединения с абсолютом. Но моральная ли это мотивация. Здесь несомненно представлен личный интерес, а личный интерес это основа развития эгоистических мотивов поведения, т.е. чего-то такого, что по определению морали противоположно.

Во-вторых, это вопрос о том, почему мир устроен таким образом, что в нем возникают греховные помыслы? В Христианстве это объясняется через известную идею грехопадения, испортившего мир и человека, выведшего его желания из под контроля разума. С этим связана так называемая моральная теодицея (оправдание Бога за то, что он допускает существование зла). Бог не мог лишить человека свободы воли, иначе он не был бы создан по образу Божьему, но свобода воли порождает возможность нарушения запрета.

В связи с протестантской идеей предопределения обсуждается также вопрос о том, почему Бог изначально создает людей несовершенными, обреченными на смерть. В таком случае возникает вопрос о том, в чем заключены цели Бога, выносящего подобный приговор.

Идея предопределения подвергалась критике со стороны многих мыслителей. В частности американский мыслитель и оратор XIX в. Р. Г. Ингерсол задавал вопросы о том, почему Бог не может скорректировать свои ошибки, если он создает кого-то несовершенным, как вообще можно предположить такие ошибки, ведь высокоинтеллектуальный ум никогда не делает плохих инвестиций. В теориях, где Абсолют порождает мир из себя в силу собственной природы, а не просто творит в качестве ничем не детерминированного волевого решения, встает вопрос о том, насколько зло может быть заключено в природе самого Абсолюта. Не есть ли это в таком случае Абсолют с некоторой трещиной. Этот упрек делался В. Соловьеву, абсолютистская позиция которого сейчас будет рассмотрена более подробно.

Соловьев критикует Гегеля за то, что у него определения мышления предстают как самостоятельная онтологическая реальность, лишенная в то же время субъективности. Для Соловьева подлинно сущее - это реальное духовное существо, а именно - Бог. В конце работы "Философские основы цельного знания" (1877) Соловьев определенно говорит, что все происходит из Бога, из Абсолюта, который содержит в себе также все имеющееся в мире многообразие, возникающее по его воли как акт его творения. "Собственно говоря, нет ни вещи о себе, ни явления, а есть единое абсолютно-сущее, которое есть и альфа и омега, единое и все, начало и конец, которое в своей всецелости заключает и абсолютное о себе бытие, и начало всех явлений, и все остальные существа и существования представляются только различными степенями его самоположения или проявления". Но как же объяснить то, что Абсолют порождает из себя мир, зачем это ему, ведь вечно сущее, абсолютное по определению должно быть и самодостаточно. К такому выводу, собственно говоря, в итоге своего развития пришла античная философия в лице Эпикура, заявившего, что боги живут своей эгоистической самодостаточной жизнью. В системе Соловьева объяснения возникновения многообразия вещей и человека имеет принципиальное значение. Его Абсолют оказывается именно не самодостаточен. Он не просто порождает мир в результате произвольного, ничем не детерминированного акта, а именно нуждается в том, чтобы установить многообразные связи между своим единым началом и тем, что выражается во множественности. Сам Соловьев, правда, не считал, что необходимое порождение многообразия из единого начала, из истинно-сущего свидетельствует о том, что Абсолют страдает какой-то незавершенностью. Для него закономерное порождение Абсолютом многообразного мира, наоборот свидетельствует о его полноте. С точки зрения Соловьева, абсолютное, будучи единым, в то же время заключает в себе и множественность как свое другое, как свое бытие. "Если бы абсолютное оставалось только самим собою, исключая свое другое, то это другое было бы его отрицанием, и, следовательно, оно само не было бы уже абсолютным. Другими словами, если бы оно утверждало себя только как абсолютное, то именно поэтому и не могло бы быть им, ибо тогда его другое, неабсолютное, было бы вне его как его отрицание или граница, следовательно, оно было бы ограниченным, исключительным и несвободным. Таким образом, для того чтобы быть, чем оно есть, оно должно быть противоположным себя самого или единством себя и своего противоположного... Этот верховный логический закон есть только отвлеченное выражение для великого физического и морального факта любви. Любовь есть самоотрицание существа, утверждение им другого, и между тем этим самоотрицанием осуществляется его высшее самоутверждение. Отсутствие самоотрицания, или любви, т.е. эгоизм, не есть действительное самоутверждение существа, это есть только бесплодное, неудовлетворимое стремление или усилие к самоутверждению, вследствие чего эгоизм и есть источник всех страданий; действительное же самоутверждение достигается только в самоотрицании, так что оба эти определения суть необходимо противоположные себя самих. Итак, когда мы говорим, что абсолютное первоначало по самому определению своему есть единство себя и своего отрицания, то мы повторяем, только в более отвлеченной форме, слова великого апостола: Бог есть любовь". Это, наверное, важнейший вывод сделанный мыслителем в названной выше работе, показывающий, что Соловьев никогда не противопоставлял свою философскую позицию христианской.

На взгляды философа оказали сильное влияние ранние славянофилы (Хомяков, Киреевский). Так же, как и они, Соловьев стремился к цельному знанию. Оно, с точки зрения мыслителя, должно быть основано не только на интуиции, но и на рациональных рассуждениях. В окончательном смысле цельное знание является достижением развития человечества как единого организма. Соловьев верил в реальность всеобщего. В значительной степени в его философии представлены надындивидуальные (антиперсоналистические) начала. Это, правда, нельзя понимать как стремление к полному устранению индивидуальности. Такую, по его мнению, характерную для буддизма позицию, Соловьев принципиально отвергал. В то же время его не устраивал подход, считающий индивидуальную жизнь, индивидуальное сознание личности самодостаточным. Личность, с его точки зрения, объединяется, отождествляется с обществом силою своего мышления, а общество движется в сторону личности в том смысле, что обеспечивает условия ее свободы. Отсюда получается, что "...общество есть дополненная или расширенная личность, а личность - сжатое, или сосредоточенное, общество".

Проводя философскую рефлексию человека как смертного существа, Соловьев обращает внимание на то, что животное никто не называет смертным просто в силу того, что идея смерти не является для него актуальной. Человек же не приемлет смерть и в том случае, если он эгоист, и в том случае если он альтруист. В первом случае он не хочет умирать сам, во втором - не хочет, чтобы умирали другие. Бессмертие оказывается для Соловьева принципиальным условием бытия в высшем смысле. Здесь великий русский философ решительно возражает Ницше. Для него сверхчеловек, человек, вышедший за пределы своего бытия, это человек бессмертный или воскресший. Но как это возможно? Соловьев прямо заявляет, что без помощи Бога здесь обойтись невозможно. По обращение к Богу не единственное условие обретения бессмертия в подлинно человеческом, т.е. в духовном, смысле. Такое бессмертие, по Соловьеву, фактически означает объединение индивидуального сознания с достижениями культурной жизни всего человечества. В этом смысле - преодоление индивидуальностью самой себя. Подтверждение этому тезису Соловьев видит в историческом процессе, в том, чем современный человек отличается от дикаря, ведущего полузвериное существование, имеющего крайне неразвитые формы духовной культуры. "...Вся история только и говорит о том, как собирательный человек делается лучше и больше самого себя, перерастает свою наличную действительность, отодвигая ее в прошедшее, а в настоящее вдвигая то, что еще недавно было чем-то противоположным действительности - мечтою, субъективным идеалом, утопией".

С индивидуализацией, отпадением от всеобщего, в принципе связано зло. В категориях той метафизической системы, которую создает Соловьев, зло оказывается результатом ориентации мировой души - Софии на себя самое. София, или мудрость, предстает как образ заключенного в женщине творящего начала. Она есть творческая энергия, придающая миру динамику развития. Но так как именно София обеспечивает путь, эманации Абсолюта от его первоначального единства к заключенной в нем самом множественности, получается, что зло косвенно содержится в самом Абсолюте. Путь добра рассматривается Соловьевым как путь преодоления чрезмерной степени выражения индивидуального начала, возвращение к всеобщему, что и совершается в историческом процессе развития общества. С такой схемой были связаны идеи Соловьева об объединении религий, возникновении единой общечеловеческой культуры. Этот идеал Соловьев называл Бого-человечеством. Он мыслил его во вселенском масштабе как соединение материи с Божеством. Непосредственно же для человека стремление к такому идеалу означает совершенствование на основе таких ценностей, которые зовут к преодолению собственного эгоизма, к работе на благо всего общества.

Соловьев критикует Канта с позиции утверждения того, что Бог не может быть выведен из нравственности но соображениям практическим, потому что Бог и бессмертие являются ее единственным истинным основанием. "...То, что необходимо предполагается нравственной жизнью - существование Бога и бессмертия души, не есть требование чего-то другого, привходящего к нравственности, а есть ее собственная внутренняя основа, Бог и душа суть не постулаты нравственного закона, а прямые образующие силы нравственной действительности". Доказательство этого положения, правда, несмотря на соловьевскую критику

Канта, остается тоже вполне практическим: "Тот факт, что добро не имеет для нас всеобщего и окончательного существования, что добродетель не всегда бывает действительною и никогда (в нашей наличной жизни) не бывает вполне действительною, не упраздняет, очевидно, того другого факта, что добро все-таки есть, и того третьего, что мера добра в человечестве возрастает". В другом месте работы "Оправдание добра" Соловьев пишет: "Спрашивается только: то, от чего я завишу, имеет смысл или нет? Если не имеет, то, значит, и мое существование, как зависящее от бессмыслицы, тоже бессмысленно, и в таком случае вовсе не приходится говорить о каких бы то ни было разумно-нравственных принципах и целях, ибо они могут иметь значение только при уверенности в смысле моего существования, только под условием разумности мировой связи, или преобладании смысла над бессмыслицей во вселенной. Если нет целесообразности в общем ходе мировых явлений, то не может быть целесообразной и та часть этого процесса, которую составляют человеческие поступки, определяемые нравственными правилами; а в таком случае не могут устоять и эти правила, как ни к чему не ведущие, ничем не оправдываемые". Отсюда предельно ясно, что если без допущения идеи целесообразности (для Соловьева - как вносимой в мир посредством Божественной воли) нравственность невозможна, такую целесообразность следует принять, и фактически получается, что по соображениям именно практическим.

Касаясь же самого практического соображения, к которому апеллирует Соловьев, следует подчеркнуть: для находящегося в нормальном психическом состоянии человека его связь с культурой, с жизнью прошлых и будущих поколений, желание оставить о себе память в сознании потомков (об этом также свидетельствует широко распространенный в философской литературе жанр исповеди) является несомненным. Эта важнейшая составляющая жизни человека и фиксируется в ценностном сознании.

Многие сторонники абсолютной морали считают, что наиболее фундаментальные моральные принципы вообще не нуждаются в каком-либо рациональном обосновании. Здесь стоит упомянуть еще две концепции. Это интуитивизм Дж. Мура, который считал, что добро можно постичь только интуитивно. Ошибка всех предшествующих теорий, с его точки зрения, заключалась в том, что добро выводилось из чего-то внешнего по отношению к нему, например из критерия возрастания счастья, достижения блага и т.д. Интуитивное постижение добра снимает эту проблему, но делает добро рационально непостижимым. Мур, однако, сохраняет в своей теории принцип возрастания добра. Поэтому его концепцию называют иногда идеальным утилитаризмом. Данный принцип был отброшен в теории так называемого деонтологического интуитивизма, представленной, например, Д. Россом. Деонтологический интуитивизм исходит из определяющего значения долга в нравственном поведении. Долг здесь не зависит от любых прагматических целей, в том числе от критерия возрастания добра. Постичь его опять же можно только интуитивно.

Желание отделить мораль от прагматических мотивов бытия вполне понятно. Есть ситуации, в которых человек действует не только вопреки своему интересу, но и вообще вопреки здравому смыслу. Это, например, описанная П. А. Кропоткиным ситуация, когда английские моряки пытались спасти плачущего ребенка, взобравшегося на мачту утонувшего корабля, зная, что выйти в море на плоскодонной лодке в шторм невозможно. Попытки спасения продолжались всю ночь, хотя моряки видели неудачу каждой попытки, сопровождавшейся гибелью их товарищей. К утру ребенка спас проплывающий мимо корабль. Абсолютистская мораль в принципе отражает факт проявления нравственных мотивов в таких критических ситуациях, когда требуется отдать жизнь за других, и даже тогда, когда сам факт такого самопожертвования кажется не имеющим смысла в утилитарном плане. Однако основанная на интуитивизме и абсолютизме методология в своем логическом продолжении приводит к фактическому утверждению безответственности личности за результаты своего поступка (она как бы работает только тогда, когда человек не обращается к логике). Необходимость нравственного поступка при абсолютистском подходе оправдывается прежде всего перед самим собой. Однако при этом полагается, что по каким-то непонятным законам человек поступает не во имя себя, а во имя других. Это, конечно, необходимо при совершении нравственных действий, но недостаточно в практическом плане, так как фактически снимает иное представление о долге. Речь идет о долге перед самим собой в смысле заботы о собственной безопасности и развитии в себе способностей, необходимых для общества. Если не реализован такой долг перед самим собой (соотнесенный, конечно, тем не менее с общественными требованиями), допустим, не сформировано умение обращаться с оружием, то в ситуациях, где это умение необходимо, оказывается невозможно выполнить и долг перед другими. Данное обстоятельство как раз и не учитывается при абсолютистском подходе к морали. Интуитивист Д. Росс, например, предполагает, что окружающая человека реальность настолько сложна, что он может действовать лишь исходя из предполагаемой им самим ситуации и ни в коей мере не отвечает за последствия своих поступков, потому что прогнозировать развитие реальности нельзя.

Как уже говорилось, оценка поступка по его мотиву была характерна и для Канга. Он прямо утверждает, что "поступок из чувства долга имеет свою моральную ценность не в той цели, которая может быть посредством него достигнута, а в той максиме, согласно которой решено было его совершить". Такой вывод вполне понятен. Строго говоря, для того чтобы неограниченно универсализовать свое поведение, допуская оценку практических последствий, нужно было бы рассуждать за всю Вселенную и обладать всем знанием о процессах, происходящих в этой Вселенной. Но такого знания человек как эмпирический субъект не имеет. Он может отвечать только за свой собственный разум. События же, разворачивающиеся в причинно обусловленном мире, не имеют отношения к данному разуму и выводимой из него нравственной свободе. Отсюда и получается, что человек ответственен только за мотив, а не за результат поступка.

Наиболее характерным для абсолютистских теорий является именно первенство долга по отношению к добру, счастью и т.д. В западной теории деонтологию, т.е. учение о долге, выделяют иногда в качестве самостоятельного способа обоснования морали. Теория Росса может быть примером построения моральной концепции на базе долга как исходной категории. Но подобные концепции относительно редки. Чаще всего долг сочетается с другими категориями, раскрывающими механизмы его постижения. В абсолютистских концепциях он тем не менее всегда возвышается над прагматическими мотивами бытия, требует своего безусловного выполнения даже при необъяснимости поведения с точки зрения рационально понятой общественной целесообразности или личного блага.

В критических ситуациях действия, когда надо решительно отказаться от своего интереса, скажем, не совершать предательства, не поддаваться привлекательным, но разрушающим личность желаниям, мораль предстает своими абсолютными чертами. Абсолютизм в данном случае как бы представляет собой концентрированное выражение опыта осуществляемой людьми совместной жизни. Отдельный человек оказывается должен следовать такому опыту даже в том случае, если он не способен объяснить его рационально или если это в принципе нельзя сделать на рациональной основе.

Данные абсолютистские черты морали, при которых она в основном выступает в форме радикальных запретов, получают разработку в трудах академика А.А. Гусейнова, через вводимое им понятие "негативная этика".

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Популярные страницы