Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Этика и эстетика arrow ЭСТЕТИКА
Посмотреть оригинал

Эстетика и язык

Ситуацию в философии прошлого века часто характеризуют как «лингвистический переворот», поскольку язык становится доминирующей проблемой практически во всех зарождающихся здесь направлениях мысли, а если он и не доминирует, то оказывается как бы фоновым условием рас- суждений. Наиболее пристальное внимание языковой проблеме уделили, поставив ее во главу угла, такие направления мысли:

  • позитивизм, в XX в. превратившийся в логический позитивизм, объявивший главной задачей философии анализ языка науки, а далее — логический анализ любого языка;
  • структурализм, непосредственно происходящий из лингвистики и применяющий лингвистический метод к анализу любых процессов в человеческом мире, даже начавший впервые утверждать, что раз мы не можем выйти за рамки именно языковой структуры, то язык абсолютно первичен, и именно поэтому все так или иначе можно рассматривать как текст;
  • герменевтика, посвятившая себя вопросу о понимании текста; она выросла из экзистенциализма и тем самым раскрыла его концентрацию на языке как первейшем условии человеческого существования.

Кроме того, мы можем вспомнить текстуальный подход к сновидениям в психоанализе, а также теорию культуры как символической формы в неокантианстве, согласившись со Сьюзен Лангер (1895—1995), которая говорит о «философии в новом ключе», а именно в ключе лингвистическом'.

Поскольку вся философия так или иначе, открыто или подспудно, приобретает новый лингвистический оттенок, то вероятно, не оставляет это [1]

в стороне и эстетику. Мы можем видеть, что эстетика вступает в лингвистическую сферу с полным правом и в первых рядах. Это подтверждается уже упоминавшейся концепцией Б. Кроче, изложенной им в книге с характерным названием «Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика», которая увидела свет в 1902 г. Фактически, указывая, что сферой изучения как эстетики, так и лингвистики является выражение, Кроче проводит их отождествление, тем самым превращая эстетический феномен в языковой знак, а языковой знак — в эстетический феномен. Такое отождествление в концепции Кроче следует из гегельянской мысли о том, что сущность (интуиция смысла) являет себя и существует именно в форме выражения, явления, знака. Смысл существует в форме языка, а эстетическая интуиция, чувство — в форме выражения, слова, в форме нового произведения, т.е. смысл текста существует в форме нового текста.

Здесь остается только один шаг до утверждений постструктурализма о бесконечной отсрочке значения, его парадоксальных взаимооборотах и взаимоопределениях. Эта концепция принципиально антионтологична. Она снимает возможность какой бы то ни было устойчивости в разделении на отчетливые формы, правила, стили, жанры искусства; снимает возможность разделения на искусства и не-искусства; все ставит под вопрос, потому что мы нигде не можем встретить собственно текст так, чтобы не столкнуться уже сразу с другим текстом.

Как итог этого процесса мы можем увидеть протест, высказанный американским литературоведом Харольдом Блумом против утверждения о том, что «всё есть текст» (как было показано, еще, но сути, структуралистского). Его тезис таков: «Нет текстов, есть только отношения между текстами»[2]. Эго «между» устраняет онтологию, реальность, погружая все в пространство разрыва, ускользающего «различания» в духе Деррида. Тем не менее только в этом зиянии все и оказывается возможным, ибо структура (в самом общем виде — структура языка) работает не потому, что она слаженна и цельна, но исключительно за счет поломки в ней. Действие языка как понимаемого, несущего смысл возможно лишь за счет того, что оно невозможно; за счет того, что язык не дает нам информации о том, о чем он говорит; вообще не говорит ни о чем, и его действие при некоем последовательном анализе самодостаточно.

Так или иначе, все это заложено уже, как мы видели, в самой эстетике как науке о выражении, следует из самой сути критической мысли, ориентированной на субъективное суждение. Связь критической мысли с эстетикой любопытно подмечает В. Вельш.

Цитата

Со времен Канта мышление модерна исходило из интуиции о том, что природа фундаментальных условий существования, которые мы называем реальностью, является эстетической. Реальность вновь и вновь подтверждалась в качестве конституируемой не столько «реалистически», сколько «эстетически» [3].

Между тем именно эстетика в контексте всеобщей эстетизации неожиданно оказывается лишней, или, по крайней мере, ненужной в качестве отдельной дисциплины, поскольку эстетическая позиция начинает попросту пропитывать собою всю мысль и всю жизнь. Но что это дает жизни и мысли? Иллюзорность, безосновность, симулятивность, всепоглощающую субъективность, тот самый характер «как если бы», отличающий эстетическое суждение по Канту.

Все это странным образом сказывается на судьбе эстетики, на отношении к ней, распространившемся во второй половине XX в. В качестве учения о красоте как о чем-то определенном, отделенном от всего прочего, эстетика перестает быть актуальной. Точно так же она не подходит для того, чтобы быть методологией анализа искусства, ведь сфера искусства тоже теряет свою определенность. Но, хотя подобное преображение восприятия действительности соотносимо как с эстетикой, так и с лингвистикой, проанализировано структурно оно может быть в первую очередь именно лингвистически. В связи с этим эстетика перестает быть первоочередной, и даже художественный текст теперь требует строгого структурного анализа для выявления не столько его значения и смысла, сколько парадоксального действия его структуры, которое всегда оказывается подвешивающим значение текста в неопределенности.

Так, согласно американскому литературоведу бельгийского происхождения Полю де Ману (1919—1983), подобный анализ структуры оказывается неопровержимым, но он всегда рассказывает о тексте одну и ту же историю, а именно историю его собственной нечитаемое™, семантической нейтральности, т.е. невозможности четким образом вывести из высказывания устойчивое значение. Такое прочтение де Ман называет риторическим, поскольку оно задействует не только довольно слаженно выстроенный грамматико-логический уровень, но и саму понимаемостъ текста. Она всегда оказывается двойственной, наподобие двойственности структуры риторического вопроса, где одна и та же грамматическая конструкция может обладать двумя противоположными смыслами, улавливание которых есть дело исключительно интерпретации, некоего волевого акта, не имеющего отношения к самой по себе формальной стороне текста.

Результатом нашей интерпретации будет и прочтение текста как буквального или метафорического, отсылающего к реальности или же вымышленного. Мы узнаем это из контекста, из каких-то внешних предпосылок, из других текстов, но никогда — из самой по себе языковой конструкции, несмотря на то что она обладает на вид очень отчетливой референциально- стыо (а язык не может быть свободным от референции, референциальная функция встроена в его собственную структуру).

Таким образом, фактически де Маи, как и вся постструктуралистская философия языка, новым путем выходит на эстетический уровень, возвращает интерес к эстетике, обращаясь к категории литературы, или литературного измерения языка. Это измерение, с одной стороны, напрямую указывает на вымышленное™ любого текста в качестве литературного, а с другой — рассматривает именно ту составляющую текста, которая отрывается от всего референциального и сосредоточивается исключительно на форме. Сосредоточение на форме и есть собственно эстетическая проблема. Де Ман пишет:

«Литература — вымысел не потому, что она по каким-то соображениям отказывается признать действительность, но потому, что нс существует априорной уверенности, что язык функционирует по принципам, тождественным или хотя бы близким к тем, что лежат в основе действительности. Поэтому невозможна априорная уверенность в том, что литература может дать нам знание о чем-либо, кроме собственного языка»[4].

Язык при этом оказывается странным двойственным феноменом. С одной стороны, язык не является просто формой, эстетическим объектом, красивым звуком, как в музыке, или орнаментом, выведенным на бумаге; это в первую очередь знак. Произведение — музыку или орнамент — можно истолковать как знак, следовательно, можно говорить о «языке музыки», «языке орнамента». Однако в самих этих выражениях язык как бы противопоставляется эстетическому восприятию музыки как звука и орнамента как изображения. Именно язык делает их значимыми, значащими.

С другой стороны, если язык дает нам знание только о самом себе, то как таковой (т.е. как искусство литературы) он превращается в нереференци- альный, не значащий ничего внешнего, формальный объект, по сути, объект эстетического восприятия. Он значим с точки зрения формы, т.е. литература — это всегда эстетически воспринимаемый, а не только значащий язык. Но в том-то и дело, что литература, согласно приведенному высказыванию де Мана, делает язык незначащим, концентрирует восприятие на форме и показывает, что за формой нет содержания.

Восприятие языка не только как указателя на содержание, но как незначащего, как формы, вообще впервые делает язык понимаемым, а само понимание — более глубоким, чем оно могло бы быть при однозначной интерпретации, которая сводима к машинному действию по расшифровке знаков, лишенному понимания. Такое восприятие эстетически избыточно, оно делает язык художественным, задает возможность смысла, которая как бы таится в интерпретативном сбое, в некотором недопонимании, в избыточности формы по отношению к содержанию. Таким образом, следуя наблюдению де Мана, высказанному в одной из его ранних работ, смысл как бы парит над текстом[5]. Можно сказать, он создает некий ореол, свечение, собственно эстетический эффект, возникающий из резонанса звучания и значения, при этом устраняя возможность прямой и однозначной расшифровки значения как информации, передаваемой знаками. Именно это составляет двойственность, одновременность двух планов, которые различаются только в своей противоречивой одновременности, или то, что можно назвать эстетическим параллаксом.

  • [1] Лангер С. Философия в новом ключе. Исследование символики разума, ритуала,и искусства : пер. с англ. М.: Республика, 2000.
  • [2] 2 Bloom II. A Map of misreading. N. Y. : Oxford University Press, 1975. P. 3.
  • [3] Cm.: Welsch W. Undoing Aesthetics. UK, 1997. P. IX.
  • [4] Ман П. де. Сопротивление теории : нср. с англ. // Современная литературная теория.Антология / сост., пер., примеч. И. В. Кабановой. М.: Флинта : Наука, 2004. С. 120.
  • [5] См.: Man Р. de. Intentional structure of the romantic image // Romanticism andconsciousness: Essays in criticism / ed. H. Bloom. N. Y.: Norton, 1970.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы