Диалог искусства и религии в Новейшее время

С наступлением Нового времени эволюция искусства в большей степени отражала влияние социальных, культурных и политических феноменов, чем религии. Более того, эпоха Просвещения впервые принесла с собой критику не только церкви, но и религии. Французские энциклопедисты (Даламбер, Дидро, Гольбах, Монтескье и др.) развивали материалистические идеи в философии, усматривая истоки религиозного сознания в невежестве, а Вольтер признавал возможным сохранить религию лишь в прагматических целях, исходя из полезности веры для общественного порядка.

Задачи просвещения разума обусловили рационализацию и этизацию в искусстве, включая религиозные сюжеты; сняли вопрос об отношении к трансцендентному. В центре внимания художника находятся историческая личность или библейский образ, которые рассматриваются как олицетворение нравственного идеала; для их изображения в различных видах искусства, используя опыт художественной культуры Ренессанса, формулируются определенные правила. Ориентация на классику европейского искусства получила выражение в становлении стиля классицизма.

Пример льянец Антонио Канова. Благородная простота сюжета, нравственный пафос трагедий Ж.-Б. Расина, драм Г. Э. Лессинга сделали их произведения классикой мировой литературы.

В русле трансформации отношений искусства и религии на протяжении XIX в. доминирует светская тематика, возникают и сменяют друг друга художественные стили — романтизм, реализм, натурализм. Правда, первые два стиля обращаются отчасти к религиозной тематике, рассматривая сюжеты и персоналии Библии в качестве метафор реального человеческого бытия и временами достигая на этом пути высокой степени художественной убедительности. Таковы, например, образы Христа в творчестве русских художников Александра Иванова («Явление Христа народу») и Николая Ге («Тайная вечеря»), размышления об истинности веры в рассказах позднего Льва Толстого («Чем люди живы») и в романах Федора Достоевского («Братья Карамазовы»),

Натуралистический стиль в искусстве, выражавший позицию последовательного атеизма, не имел столь же значимых произведений. Однако распространение атеизма на рубеже XIX—XX вв. нашло парадоксальное отражение в искусстве.

В это время утверждает себя стиль модерн, на становление которого повлияло ницшеанство. Знаменитый афоризм Фридриха Ницше «Бог умер», с одной стороны, отрицает существование Бога. С другой стороны, «смерть» Бога подразумевала, что прежде он существовал. В свете двойственного смысла провозглашенного постулата художники модерна подчеркнуто демонстрируют дистапцированность от религии, но одновременно предъявляют к творчеству столь высокие требования, что по духовному подъему они сопоставимы с силой религиозной веры. По сути, искусство претендует на то, чтобы стать духовным преемником религии, и художественные шедевры этой эпохи свидетельствуют о стремлении автора к своеобразному духовному подвигу в творчестве. Важнейшей темой оказывается образ бунтаря, не страшащегося отречения от Бога ради личной свободы. Ярким примером такого отношения стали картины Михаила Врубеля, который изображал Демона, олицетворяющего мощь и независимость духа, но бывшего когда-то любимым ангелом Бога.

Возрождая традицию романтизма, модерн утверждает верховенство музыки в мире искусств, но в отличие от романтиков ценит полноту человеческого бытия в единстве духа и тела. Для модернистского сознания музыка достигает совершенства выражения, лишь обретая телесность, т.е. в искусстве танца. В трактовке Ницше танец Заратустры являет собой вершину эстетизированного самоутверждения. По существу, именно ницшеанство подготовило почву для теоретического признания художественного достоинства танца и содействовало расцвету балета, притом зачастую в неожиданных, а порой и эпатажных формах.

Новаторство форм, порывающее с культурной традицией, провозглашается главной ценностью во всех видах искусства. Поэзия Поля Верлена и Райнера Рильке, русских поэтов Серебряного века, музыка Рихарда Штрауса и Игоря Стравинского, балеты Сергея Дягилева, архитектурное новаторство Петера Беренса и Федора Лидваля, выставки беспредметной живописи поражали знатоков духовной свободой и утонченностью вкуса. В этом смысле произведения модерна обнаруживали блестящую образованность своих создателей и тем самым сохраняли в себе интенцию истории христианской культуры. Связь с христианской традицией отчетливо сознавали и выражали в своем творчестве многие русские художники первой половины XX в. (М. В. Нестеров, К. С. Петров-Водкин, В. В. Кандинский, эстетики символизма).

Мощное разрастание массовой культуры в Европе, особенно в Германии, и в СССР накануне и после Второй мировой войны заглушило отзвуки религиозного сознания среди широких слоев населения; популярные формы искусства лишились смысловых оттенков, задаваемых традицией, и не имели действительной художественной ценности. Вторая половина XX в. прошла под знаком осмысления трагического опыта войны, утверждения безусловной ценности человеческой жизни, обостренного поиска смысла бытия, что обращало художников к новому прочтению мировой культуры, а значит, и религии.

В это время религиозные умонастроения выходят далеко за пределы церкви, прямо или опосредованно насыщают философскую мысль. Например, такое влиятельное направление философии, как экзистенциализм, включает в себя религиозный вариант (Унамуно, Ясперс), отдающий предпочтение возвышенному, а не прекрасному в искусстве, и вариант атеистический (Сартр, Хайдеггер), исключающий аналитику искусства в контексте религии. Однако и Хайдеггер видит назначение искусства в том, чтобы открывать человеку мир, признавая за его пределами существование вещей в их сокрытости, т.е. на грани с таинством бытия, недоступным для научного познания[1]. Этот постулат исключает атеистическую и религиозную нетерпимость. В резонанс с идеями экзистенциализма вступают многообразные формы художественного осмысления религиозной тематики в литературе, музыке, живописи, скульптуре, театре, кино, причем доминирующее значение приобретает здесь тенденция к экуменизму (всехристианскому единению).

Пример

В отечественной культуре яркий пример филигранного понимания особенностей иудейской и православной традиции, их переплетения представил фильм Александра Аскольдова «Комиссар», снятый в 1967 г. но повести Василия Гроссмана «В городе Бердичеве». Ключом к разрешению драматической коллизии столкновения национальных характеров стал удивительный музыкальный феномен, созданный Альфредом Шнитке. Одновременное звучание русской и еврейской колыбельных песен, которые гармонически дополняют друг друга, стало символом единения в материнской любви христианской и иудейской культурной традиции[2].

В живописи убедительный опыт свободной интерпретации библейских сюжетов с позиций человека, сохраняющего религиозную веру, являет творчество еврейско- русско-французского художника Марка Шагала (рис. 17.4). Во второй половине XX в.

его картины стали восприниматься в Европе как пример возможности современного религиозного сознания и эволюции живописи на путях к экуменизму.

Марк Шагал (1887—1985). Le Champ de Mars

Рис. 17.14. Марк Шагал (1887—1985). Le Champ de Mars

В архитектуре основные черты перехода от модерна к постмодерну констатировал немецкий культуролог Петер Козловски: дом — это не «машина для жилья», как полагал Ле Корбюзье, а, говоря словами Хайдеггера, «место пребывания в согласии и размещении в четверице неба и земли, смертного и бессмертного». Новый стиль в архитектуре (рис. 17.15), характеризующийся символизацией и контекстуальностью, может осуществиться только на пути соединения современности и традиции, которая в конечном счете восходит к религии, но сегодня необходимо вернуться не к ее историческим формам, а в ее движении к будущему, к экуменизму[3].

Особенно широкое поле трактовки религиозных тем открывается сегодня в музыке, лидирующей среди искусств по своему социокультурному признанию на протяжении всей христианской истории. Это не только близко следующие православной традиции молитвы и песнопения Георгия Свиридова или Валерия Гаврилина, но и произведения, выходящие за границы канонов. Достаточно назвать мистическую вокально-инструментальную пьесу «Комедия на конец времен» Карла Орфа, содержащую глубоко личностное осмысление истории и будущего, или пьесу «Семь слов» (Спасителя на кресте) Софии Губайдулиной, написанную для виолончели, баяна и струнного оркестра и получившую мировую известность только в концертном исполнении[4].

Антонио Гауди (1852—1926)

Рис. 17.15. Антонио Гауди (1852—1926).

Собор Святого Семейства. Барселона

Наконец, посмотрим на ситуацию в современной литературе. В эссе об искусстве романа чешский писатель Милан Кундера вспоминает о преследовании Франсуа Рабле за его великий роман теологами из Сорбонны и называет достойной восхищения защиту, которую предоставили автору «Гаргантюа и Пантагрюэля» могущественные люди того времени:

«...Кардинал дю Белле, например, кардинал Одэ и, главным образом, Франциск I, король Франции. Хотели ли они защитить определенные принципы? Свободу слова? Права человека? Мотив их действий еще более возвышен: они любили литературу и искусства»[5].

За способность искусства выйти за пределы религиозной и вообще идеологической нетерпимости Кундера дает высокую оценку «Сатанинским стихам» Салмана Рушди.

Цитата

«Рушди не богохульствовал. Он не нападал на ислам. Он написал роман», он создал художественную реальность, в которой «нет места ненависти: романист, написавший роман, чтобы свести счеты (будь то личные или идеологические), обречен на эстетическую гибель — окончательную и верную», — настаивает Кундера. Более того, именно произведение Рушди, по признанию писателя, заставило его «понять, впервые в жизни, поэзию исламской религии, исламского мира»[6].

Уникальный опыт представления мировых религий через духовный мир ребенка, историю его жизни предпринял французский писатель Эрик-Эмманюэль Шмитт. Романы «Дети Ноя», «Мсье Ибрагим и цветы Корана», «Миларепа» и особенно «Оскар и Розовая Дама», произведение, ставшее настоящим событием в художественной культуре не только Франции, но и России, открывают нам яркую и эмоциональную картину сознания иудея, мусульманина, буддиста, христианина, соответствующую особенностям содержания этих религий. Поразительно, что различие догматических устоев мировых религий отнюдь не препятствует сочувствию читателя переживаниям героев; напротив, острое чувство сострадания делает несущественной конфессиональную принадлежность детей на фоне их принадлежности человеческому роду. Эмоциональная окраска морали и веры в каждой религии лишь расширяет диапазон нравственных чувств, сообщая новые грани любви к человеку в единстве его духовно-телесной природы, открывая новые возможности взаимопонимания и единения людей.

В традиции отечественной литературы не случайно роман Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» вызвал самый живой интерес не только среди читателей, но и у профессионалов (премия «Большая книга», 2007). Центральная тема размышлений автора — историческая судьба еврейского народа и страшнейшая катастрофа XX в., холокост, - разворачивается на многоцветном фоне религиозных и социокультурных реалий. Национальность еврея, разумеется, рассматривается в связи с ее историческим становлением на почве иудаизма, но с последующим расширением и выходом за рамки этой религии. Иудаизм предстает здесь как общий корень мировых религий, которые переплетаются и образуют единый ствол духовной жизни человечества, давая побеги для расцвета секуляризированных форм культуры. Главный герой, с детства отличавшийся способностью к языкам, в юности увлеченный историей иудеев, а затем принявший католицизм, любим многими самыми разными персонажами романа за умение почувствовать состояние другого человека, стать «проводником» между представителями разных культур. Даниэль Штайн (в переводе с немецкого — камень, что отсылает нас к значению имени св. Петра) — конечно, апостол новой веры в духовные силы человека, веры, независимой от вероисповедания.

Можно констатировать, что религиозные традиции в своей «инако- вости» (по определению Х.-Г. Гадамера) присутствуют в современном искусстве, которое расширяет эмоциональный мир человека, ориентируя на сложное восприятие бытия в его явленности сознанию и благоговейном признании неизведанных глубин существования.

  • [1] Подробнее см.: Хайдеггер М. Исток художественного творения. М. : Академ, проект,2008.
  • [2] Подробнее см.: Акипдинова Т. А. Характер нации как наследие культурной традиции //Обсерватория культуры : журнал-обозрение. 2014. № 3 (май — июнь). С. 60—65.
  • [3] Подробнее см.: Козловски П. Культура постмодерна. М.: Республика, 1997.
  • [4] Подробнее см.: Сакральная символика в жанрах инструментального творчества //История отечественной музыки второй половины XX века: учеб, пособие / отв. ред. Т. Н. Левая. СПб.: Композитор, 2005. С. 390—429.
  • [5] Кундера М. Нарушенные завещания. Эссе : пер. с фр. СПб. : Азбука-классика, 2004.С. 33.
  • [6] Там же. С. 32-33.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >