Роль культурных связей с Юго-Западной Русью в развитии русского литературного языка во второй половине XVII в.

Противостояние книжно-славянского типа литературно-письменного языка и делового языка в XVII в. закончилось вытеснением книжно-славянского типа почти из всех сфер использования письменного языка. Однако во второй половине XVII в. каноны языка книжно-славянского типа попытались возродить при поддержке своих московских «коллег» выученики Киево- Могилянской академии.

Воссоединение Украины с Россией в 1654 г. имело огромное значение для развития политических, экономических, культурных связей украинского и русского народов. Чуть позднее к этому альянсу присоединилась и Белоруссия, завершившая борьбу против угнетателей только в последней трети XVIII в. Киевская культура и письменность в середине XVII в. находилась на высоком уровне развития. В Киево-Могилянской богословской академии трудились известные ученые, писатели и проповедники. Мелетий Смотрицкий стал автором первой грамматики церковно-славянского языка, Симеон Полоцкий — первым русским драматургом и стихотворцем, Иоаннйкий Голятовский и Епифаний Славинёцкий были выдающимися церковными писателями и проповедниками.

Во второй половине XVII в. эти просветители приехали в Москву, где им были оказаны всяческие почести и предложены самые высокие посты в церковном и государственном управлении. Они привезли с собой книги, написанные языком, который отличался от литературного языка Московии. В нем было много слов, форм и выражений из латинского, польского, украинского и белорусского языков, употреблялись имена античных богов, мифологических певцов и поэтов, муз и т. д. Дело в том, что украинский и белорусский языки к середине XVII в. испытали сильнейшее воздействие польского языка, а через польский — и со стороны латинского языка, культивировавшегося в Киево-Могилянской академии. Кроме того, именно в Киеве церковно-славянский язык начинает оказывать влияние на язык светской литературы, выступая его нормализатором и кодификатором. Таким образом, литературный язык Юго-Западной Руси в XVII в. формируется в соответствии с канонами церковно-славянского языка, испытавшего влияние польского и латинского языков, а также языка образованного общества.

Постепенно киевская традиция в использовании книжно-славянского типа литературного языка начала оказывать влияние на книжный язык Московии. Таким образом, в XVII в. «преимущественно через Киев шло на Москву западноевропейское схоластическое образование, которое на Украине восторжествовало над восточновизантийским просвещением»[1].

В московских условиях юго-западный по происхождению литературный язык русифицируется: из него постепенно исчезают элементы латинского, польского и белорусского языков. Например, показателен состав языковых единиц в стихотворении Симеона Полоцкого «Глас народа»:

Что наипаче от правды далеко бывает, гласу парода мудрый муж то причитает.

Яко что-либо народ обыче хвалити, то конечно достойно есть хулимо быти.

И что мыслит, суетно; а что поведает, то никоея правды в себе заключает.

В Москве выходцы из Киево-Могилянской академии начинают культивировать барочную литературу с ее торжественностью, пышностью, риторичностью. Язык барочной литературы (эпистолярной и ораторской прозы, стихов, драм) пытаются оградить от всего, что его может принизить. Это приводит к тому, что он приобретает искусственный характер, так как утрачивает связь не только с формами живого русского языка, но и с деловым языком. «Сугубо книжный, рассчитанный на узкий круг знатоков и ценителей», этот язык «наглухо замыкается в своей собственной искусственно, теплично взращенной системе»[2].

В литературе барокко главными персонажами произведений выступали античные боги и герои. Эстетическим образцом литературы признавалась античная поэзия. Основоположником московского барокко стал Симеон Полоцкий [Самуил Емельянович Ситнианович-Петровский], автор более 50 000 стихотворных строк. Поэтические сборники «Рифмологион», «Псалтырь риф- мотворная», рукописный «Вертоград многоцветный» и др. демонстрируют желание автора создать в России новую словесную культуру, ориентированную на западноевропейские традиции.

Литературная деятельность учеников Киево-Могилянской академии по-разному сказалась на формировании языка литературы барокко. Так, Симеон Полоцкий пытался преобразовать церковно-славянский язык, приспособить его для светских текстов, «обмирщить». Поэтому основу языка его произведений составляют книжно-славянские единицы: слова с неполногласными сочетаниями {краль, глад, млеко, сребро), с начальными е, ю, а {елень, аз), сложные слова (доброцветущий, злато- розий, мрачпоочный), старые формы существительных, прилагательных, местоимений и глаголов (Отчелюбезны! Се ти челом бию, под твое нозе преклоняю выю; Симонид рифмотворец по мори пла- ваше Людие злыи ecu ми расхитиша;

...Сей брат твой к пама возвратится;

Внегда случися нань кому востати; бо

слично науки начаты; ...Повеле царь власом увязати; На торжество то людие бе-

жаху ...Пакость ему люту сотворил ^ п

J j Г Симеон Полоцкий

есть), ооорот «дательный самостоя- (1629-1680)

тельный» {Пришедшу же в дом...), сложные синтаксические конструкции с союзами старославянского происхождения {Мир сей приукрашенный - книга есть велика, еже словом написа всяческих владыка; Л лсеке, внучка, изволите щадити, яко раба си в милости хранить) и т. д.

Обратим внимание на отрывок из «приветственной» вирши, сочиненной в 1659 г.:

Дай абы врази были побеждены.

Перед маестатом его покоренпы!

Сокрушив пожных людей выя, роги,

Гордыя враги наклони под ноги...

Покрой покровом град сей православный,

Где обретает скраб твой давный.

У Симеона Полоцкого слова книжно-славянские сочетались со словами, формами и выражениями из латинского {маестат — ‘величество’), польского {скраб), украинского и белорусского (здавна— ‘издавна’, витать— ‘приветствовать’, дедич, умова) языков. Часто употреблялись имена античных богов (Аполлон, Афина, Дий, Нептун), муз (Колония, Клио, Терпсихора) и т. д.

К школе Симеона Полоцкого принадлежали Сильвестр Медведев (1641—1691), автор относительно небольшого литературного наследия (это объясняется тем, что на его сочинения патриарх наложил строгий запрет, а после смерти автора списки его сочинений приказано было сжечь), и Карион Истомин (ум. 1717) — первый и по положению и по таланту московский стихотворец. Последнее десятилетие жизни стало для него наиболее плодотворным: он сочинял панегирики, эпитафии, духовную лирику, пробовал себя в жанре героической поэмы. При патриархе Адриане Истомин возглавил Печатный двор и дважды издал «Букварь» с оригинальными стихотворными вставками.

Карион Истомин наиболее ярко проявил себя в жанре стихотворного послания, где единицы книжно-славянского типа литературного языка наряду с единицами церковно-славянского языка использовались с целью передать важность, торжественность содержания либо возвеличить ту или иную персону, ее деяния. В 1706 г. он пишет Димитрию Ростовскому:

Отче честнейший Димитрие!

Подобает ли днесь нам в дом твой быти, книгу ль на столе в словеса открыти ?

Аще и ино что ли положится,

Божиим людем и то пригодится.

Не видехомся давноужеу право.

Живи много лет во Господе здраво!

Стихи Кариона Истомина Страницы книги

Особенностью речетворческой деятельности Медведева явилось приспособление семантического и морфологического облика церковно-славянского слова к семантическому объему и морфологической структуре латинского слова. Так, с латинского слово contemplatio было переведено как безмолвствие, богомыслие, слово specuJatio — как зрение, слово actus — как делание.

Стефан Яворский

  • (1638—1722)
  • 1700 год — переломный в жизни России. В официальной культурной жизни наметился возврат к временам царя Федора Алексеевича. Из Ки- ево-Могилянской академии в Москву прибывает поэт и философ Стефан Яворский, получивший образование в иезуитских школах и коллегиях Львова, Люблина, Познани и Вильны. Митрополит Рязанский и Муромский, местоблюститель патриаршего престола, глава Святейшего синода — вот «послужной» список поэта в Московии. В это же время в Москву приезжает его друг — украинский писатель Димитрий Туптало (1651—1709), ставший в 1702 г. митрополитом Димитрием Ростовским. Автор житий святых, драматургических произведений, барочных кантов, Димитрий Ростовский, будучи сторонником «латинствующих», всячески поддерживал деятельность Сильвестра Медведева. Позднее в Москву прибывает и Феофан Прокопович (1681—1736) — церковный и государственный деятель, друг и сподвижник Петра I, глава Ученой дружины, автор лирических стихов, трагикомедии «Владимир», ряда публицистических трудов. Перестраивая русскую жизнь на новый лад, Петр I не мог опираться на грекофилов, поэтому «латин- ствующие», с их связями с западной культурой, новыми для России взглядами на литературу, не замедлили воспользоваться новой ситуацией в России и изменили направление развития русской культуры, выбрав в качестве ведущего стиля позднее барокко.

Язык литературы позднего барокко характеризовался тем, что в нем, в отличие от языка раннего барокко, господствующее положение занимали латинизированные синтаксические конструкции с глаголом-сказуемым в конце. Кроме того, предписывалось обязательное наличие скрытой цитаты, или «аппликации».

Например, «Рождественская драма» Димитрия Ростовского соответствует всем канонам позднего барокко: подробный перечень звезд предваряет рождение новой звезды, которая возвестила о рождении Христа:

Вем о моем искустзе, им же не хвалюся: место содий, звезд рещи tie мало сумнюся.

Полудня круг на месте зовом анстаритос, блюдет своего места полунощный вритос.

Овен станет на восток, солнце в онь вселится и течение начнет, Юнец удалится.

Близнята, Рак, Лев, Дева полудне обыймут,

Вес, Скорпий, Стрелец, Козлиц полуношчи приймут.

Скудель, яоЭу лиющи, к ш лее прилунится, двойство Рыб водолюбных при нем ся явится.

Книжно-славянский тип литературного языка юго-западной редакции начинает оказывать влияние не только на язык светской литературы, но и на церковно-славянский язык, единицы которого писатели и поэты употребляли в своих произведениях без ограничений, в частности в контекстах, посвященных бытописанию, там, где ранее обычно использовались единицы делового языка и просторечия. Особенно эта тенденция была характерна для переводной литературы и для языка драматургии. Например, в драме «Юдифь» церковно-славянские по происхождению языковые единицы [О светлая сабля! Радуйся сим вестям, зане вящая ти честь в крови утупети, нежели во ржавчине. Прийди, брате, да днесь возрадуемся...] сочетаются с единицами делового языка [Имянуешь ныне мя милостивым господином, како же мя в то время именовал, егда мя к дереву привязал ecu?], с заимствованиями [Капитаны и ecu начальники, солдаты и воинские люди!.. Воевода хо- щет сам генеральной смотр учинити] и с грубым просторечием [Что ворчишь, ты, собака?.. Како сице молчищи, ты, скотина, ты, осля ? Говори ты, лютой ворище], формируя такой тип русской речи, которому чужды принципы нормы, «правильность».

Юго-западное влияние на литературный язык обогатило русскую речь заимствованиями из славянских и неславянских языков. Особенно благотворным было влияние латинского языка, которое осуществлялось через переводную с латыни литературу. В русский язык из латинского пришли многие термины: школьные и научные (аффект, глобус, вертикальный, нумерация, фабула, циркуль и др.), военные (дистанция, фортеция

и др.), административные (апелляция, инструкция, персона, мония, фамилия, форма и др.), астрономические (градус, деклинация, минута и др.)- Заимствования из других западноевропейских языков осуществлялись, как правило, через посредство польского языка: например, существительные школа, кухня, мещанин, обыватель, аптека, хирург, глаголы с суффиксом -ояа- (рисовать, демонстрировать и др.; ср. польский суффикс -огоас-). Из польского языка заимствованы слова бекеша, бричка, гетман, вензель, коляска, корона, костел, место — ‘город’, мешкать, опека, особа, позволить, сбруя и др. Заимствования из греческого языка подвергаются «латинской обработке»: меняется фонетический состав слов (центр, цикл вместо кентр, кикл), ударение (академия вместо академия). Из украинского языка в эту эпоху были заимствованы слова галушки, буханкам др.

Несмотря на то что стиль барокко стал определяющим в русской культуре конца XVII в., Россия усваивала иноземное влияние осторожно: то, что не соответствовало ее национальным интересам, либо сразу отвергалось, либо постепенно исчезало из жизни. То же самое наблюдалось и в литературном языке. Многие заимствования, дублировавшие русские слова и не передававшие суть обозначаемой ими реалии, не приживались в лексической системе русского языка. Так, полонизмы бискуп, допоможе- ние, желнеры, крыж и др. исчезли из русского языка уже в XVIII в. В Петровскую эпоху многие особенности стиля барокко в литературном языке были стерты новыми веяниями в развитии русского национального языка.

Будучи литературной формой изображения картины мира в период Средневековья, книжно-славянский тип литературного языка на рубеже XVII—XVIII вв. постепенно разрушается. Причины распада его системы разные:

  • 1) появляются новые жанры светской литературы, для которых система книжно-славянской речи не была подготовлена;
  • 2) в рамках национального языка противостояние делового языка и книжно-славянского типа литературного языка закончилось «победой» делового языка, так как именно в нем к этому времени уже осуществились такие прогрессивные процессы, как демократизация, нормализация и национализация языковых средств, выразившиеся в общенародном характере функционирования языка;
  • 3) вытеснению книжно-славянской речи из письменного языка способствует процесс «европеизации» литературного языка, в результате которого русский язык пополнился заимствованиями из разных западноевропейских языков, изменил характер синтаксических построений, а также систему стилей;
  • 4) в использовании языковых средств литературный язык начинает ориентироваться на народно-разговорную основу (а не на церковно-книжную);
  • 5) книжно-славянский язык светской литературы утрачивает внутреннюю связь с церковно-славянским языком, который всегда был образцом нормированного и кодифицированного письменного языка и т. д.

Использование церковно-славянских языковых элементов в различных жанрах светской литературы признается неоправданным ни с точки зрения содержания произведений, ни с точки зрения их стилистического статуса. Во второй половине XVII в. «под влиянием того соотношения, которое установилось между церковно-славянским языком и стилями светско-литературного языка в юго-западной письменности, постепенно образуется и в русской литературе разрыв между употреблением церковно-славянского языка и его значением. Церковно-славянский язык начинает применяться к таким предметам и темам, которые в предшествующей литературной традиции нашли бы выражение или в формах делового языка, или в формах просторечия»[3].

Через посредство книжно-славянской речи церковно-славянские языковые элементы начинают приспосабливаться к традициям использования языковых средств западноевропейских языков. Изучая драматические произведения конца XVII — начала XVIII в., Н. С. Тихонравов отметил перевод немецких слов церковно-славянскими кальками, например: lebe wohl - живи благо, besetzt - [венцы] осажденные, sick rachen- отмщуся над [сими псами]. В языке светской литературы происходит «обмирщение» единиц церковно-славянского происхождения, их начинают использовать в контекстах разной семантики, в том числе и в бытовых. Сочетание церковнославянизмов со словами генетически и стилистически разнородными свидетельствует, с одной стороны, об окончательном распаде книжно-славянского типа литературного языка, а с другой — о новом состоянии литературного языка.

Ситуацию в литературном языке переходного периода точно охарактеризовал К. С. Аксаков: «Язык церковно-славянский становится орудием произвольных вымыслов... поразительно звучат в нем, резко противополагаясь с его характером и формами, тривиальные народные и иностранные слова и выражения, на которых лежит печать современности... Этот беспорядок, это странное, будто бы разрушающееся состояние указывает на новый порядок, на новую жизнь, уже ближущуюся и смутившую прежнее состояние»1. Эта своего рода демократизация книжно-славянского типа литературного языка и в то же время жанровое ограничение его применения (стихосложение, драматургия) также способствовали его медленному исчезновению из культурной жизни русского общества.

Церковно-славянский язык, продуктивно взаимодействовавший до этого с книжно-славянским языком светской литературы, продолжая оставаться языком нормированным и кодифицированным, обособился в своем функционировании. В среде раскольников церковно-славянский язык неожиданно проявил себя совсем в другом качестве. Двойственность взглядов идеологов старообрядчества на церковно-славянский язык оказала влияние на изменение его норм, особенно в области синтаксиса и морфологии.

С одной стороны, старообрядцы выступали за сохранение в церковно-славянском языке старых норм. «Для старорусского книжника из среды духовенства и феодальной знати не только литературное изображение, но и бытовое переживание мира в религиозном аспекте было подчинено образам и символическим схемам церковной мифологии. Все формы языка, вплоть до грамматических категорий, понимались и толковались как непосредственное отображение религиозных сущностей и церковных догматов. Казалось, что изменение формы слова, перемена имени чего-нибудь влечет за собой искажение самого существа религиозного понятия или предмета культа. “Священное” слово представлялось наделенным религиозно-магической силой»[4] [5].

Защитники старых языковых традиций решительно выступали против замены одних слов другими, против изменения синтаксических конструкций, против всяческого упрощения языка Церкви. В. В. Виноградов анализирует комментарии Никиты Добрынина, одного из идеологов Раскола, по поводу замены выражения тебе молятся звезды выражением тебе собеседуют звезды: «Он понимает этот образ как обозначение реального отношения звезд к Богу... Ход его мыслей таков: даже ангелы не сопрестоль- мы, т. е. не сидят за одним столом, престолом, с Богом и, следовательно, не могут беседовать с Богом как с равным. Тем более нельзя сказать это про звезды...»1

С другой стороны, в среде раскольников церковно-славянский язык все-таки подвергся своеобразному упрощению. В религиозный контекст все чаще включаются единицы живой речи, сначала как протест против стиля «плетение словес» (в сочинениях протопопа Аввакума), а позднее — как средство нейтрализации «высокого», подчас непонятного для создателя текста религиозного смысла. Формы живой речи, использованные в старообрядческой литературе, тщательно отбирались книжниками. Замена лексико-фразеологических и трансформация синтаксических единиц имели одну цель: слово, форма, выражение живой речи должны были органично вписаться в церковно-книжный контекст, не нарушив семантики церковно-славянского языка, не поколебав его образно-идеологической и религиозно-мифологической основы. В этом случае церковно-книжный контекст как бы «освящал» единицы живой речи.

Демократизация церковно-славянского языка привела к формированию новых стилистических категорий, получивших название высокого, среднего и низкого стилей. Лексико-семантическое единство в этих стилях определяется употреблением наиболее известных библейских фраз наряду с формами русского просторечия (или «вяканья», как определял его Аввакум). Например: ...Бог отверз грешные мое уста и посрамил их Христос/; Владычице, уйми дурака того!; Он меня лает, а я ему рекл: «благодать воустнех твоих, Иван Родионович, да будет» («Житие протопопа Аввакума»). «В смелом сочетании “просторечия” и церковно-славянского языка, в свободном переходе от одного к другому мы находим своеобразное проявление “среднего стиля”», — замечает Ф. П. Филин[6] [7].

Итак, книжно-славянский тип литературного языка с его пышностью, торжественностью, ориентацией средств выражения на церковно-славянский язык, с многообразием тропов и фигур в начале XVTII в. исчерпал себя. Однако в литературном языке осталась часть языковых и изобразительно-выразительных средств, которые либо сохранили «высокий» характер стилистического употребления {вран, сущий, боголепно, отверзнуть и др.), либо перешли в разряд нейтральных языковых средств {бремя, единственный, горящий, царство, имение, господин и др.).

Языковая ситуация конца XVII — начала XVIII в. характеризуется:

  • 1) распадом книжно-славянского типа литературного языка;
  • 2) влиянием на книжный язык литературного языка юго-западной редакции (жанры стихосложения и драматургии);
  • 3) вовлечением в литературный язык единиц живой речи;
  • 4) трансформацией делового языка в деловой функциональный стиль литературного языка;
  • 5) обособлением церковно-славянского языка, используемого Русской православной церковью.

  • [1] Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII— XIX веков. С. 12.
  • [2] Еремин И. П. Русская литература и ее язык на рубеже XVII—XVIII веков //Начальный этап формирования русского национального языка. С. 20.
  • [3] Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX веков. С. 35.
  • [4] Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка //Собр. соч. М., 1875. Т. 2. С. 275.
  • [5] Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX веков. С. 40-41.
  • [6] Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX веков. С. 41.
  • [7] Филин Ф. П. Истоки и судьбы русского литературного языка. С. 113.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >