СОЦИАЛЬНАЯ ПРИРОДА ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА И МЕСТО СОЦИОЛОГИИ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА В СИСТЕМЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК

Ретроспективное рассмотрение процесса научного осмысления проблемы предпринимательства выявило, по крайней мере, два существенных обстоятельства.

Во-первых, то, что представители экономической науки обращались к исследованию данного феномена каждый раз, когда в стабильном «течении» капитализма появлялись какие-либо сбои. И наоборот, устранялись от этой проблемы, если этих сбоев не было.

Во-вторых, наибольших успехов в осмыслении предпринимательства (подчеркиваем, как экономической категории) добивались те исследователи, которые расширяли свой поиск за счет использования междисциплинарного подхода. Особенно результативен в этом плане был, на наш взгляд, И. Шумпетер, который изучал предпринимательство с позиции не только экономической теории, но и социологии, психологии и других наук.

Выявленные обстоятельства уже определенным образом характеризуют ту негативную иракгику осмысления предпринимательства, которая ограничивается исключительно только экономической теорией. Ясно, что такая практика вряд ли способствует действительно всестороннему изучению предпринимательства. Но и это еще не всё. Думается, пора высказать мнение вообще об экономической теории, представители которой, пользуясь марксистской теорией объективности общественных процессов, часто прибегают к некоему приему «закрытости» и объективности их науки. В дальнейшем мы еще не раз будем опровергать такое положение. Здесь же заметим лишь, что самые выдающиеся экономисты (А. Смит, И. Шумпетер, Ф. Хайек, Л. Мизес и др.) уже давно показали всю несостоятельность искусственного отрыва экономической науки от других общественных наук. Как и другие общественные науки, экономическая теория анализирует объект — человека, человеческие отношения и взаимосвязи, а не какие-то внечеловеческие или нечеловеческие объекты. И философы, и экономисты, и социологи описывают именно то, что человек предпочитает. И арбитром в этом выборе выступает не какая-то сила, авторитет, «объективное обстоятельство», а сам человек. Поняв это, ученые могут добиться большего результата, чем при исследовании какой-либо отдельной функции человека или его деятельности, «засекречивая» при этом эти отдельные функции и проявления человека как, например, экономисты делают с конкуренцией, рыночными отношениями в целом.

Не здесь ли кроются корни тех противоречий научных оценок предпринимательства, в условиях существования которых каждая наука стремится «застолбить» исключительно свой «лейбл» на предпринимательстве. Конечно, сами подходы к этому явлению могут иметь разный характер, определяться многими факторами. И именно это будет характеризовать исследовательские принципы и горизонты разных общественных наук. В каких-то случаях так и поступают представители разных общественных наук. Однако применительно к нашему объекту внимания можно констатировать, что до сих пор отсутствует единая концепция предпринимательства, которая не вызывала бы разные споры вокруг нее, а примиряла бы представителей различных наук, исследующих предпринимательство, становилась бы после ее осмысления своеобразным кирпичиком в строительстве нового знания.

Сразу же возникает вопрос: какой науке под силу взять эту ответственность на себя? Наиболее простой ответ — экономической теории, поскольку именно в ее рамках зародилось научное осмысление предпринимательства, которое многие годы и без всяких натяжек входило в ряд близких ей экономических категорий, таких как «капитал», «прибыль» и т.п.

Вместе с тем воспроизводятся и другие ассоциации, размышления над которыми приводят нас к выводу, что именно экономическая теория, «породив» предпринимательство, развиваясь и совершенствуясь вместе с экономической практикой, как мы отмечали выше, не раз его же основательно и хоронила. И кто сейчас может поручиться за то, что какой-нибудь новый виток в развитии экономической теории и практики не похоронит предпринимательство как ненужный им элемент навсегда или, по крайней мере, на более чем обозримое будущее?

Аналоги такой ситуации в истории развития экономической мысли на этот счет имеются. Например, М. Блауг (кстати, доктор философии, хотя наряду с И. Шумпетером является выдающимся исследователем в области изучения экономической мысли) в своем труде «Экономическая мысль в ретроспективе», выделив в отдельный раздел историю концепций предпринимательства (что само по себе — фактор довольно значительный), достаточно четко доказал смертельную роль зигзага «маржиналистской революции» в середине XIX века (А. Курно — Франция, И. Тюнен и Г. Госсен — Германия) по отвлечению внимания экономистов от внутренней организации делового предприятия.

«Пока экономический анализ углублен в природу статистического равновесия в условиях совершенной конкуренции,— пишет М. Бла- уг,— как для теории предпринимательства, так и для теории прибыли как предъявления прав на остаточный доход со стороны лиц, принимающих на себя риск, связанный с неопределенностью, просто-напросто нет места... Неудивительно, что типичный источник экономической теории сегодняшних дней насыщен анализом поведения потребителя, решений фирм, максимизирующих прибыль (в краткосрочном равновесии), теории заработной платы, теории процента, теории внешней торговли и т.п., но небогат анализом технических нововведений, роста крупных фирм, причины богатства и бедности народов и теории предпринимательства».

Такого рода примеры можно приводить и дальше. Многие известные экономисты намеренно игнорировали достигнутые до них успехи в исследовании проблемы предпринимательства. Так, Адам Смит не принял к сведению анализ этой проблемы Кантильона, Д. Рикардо — Ж.-Б. Сэя, К. Маркса — всех своих предшественников и т.д. Даже после того, как И. Шумпетер всесторонне охарактеризовал функциональную роль предпринимательства (заявив, что один и тот же человек может быть предпринимателем, пока он осуществляет инновации, и может утратить этот статус, если вернется к рутинному бизнесу), проблема предпринимательства далеко не во все времена вписывалась в магистральное направление экономической теории.

Если экономическая наука дает постоянные «сбои» в исследовании предпринимательства, то очевидным становится факт узости рамок этой науки, поскольку именно генезис производства, начиная с периода раннего капитализма, когда сформировалась первая школа политической экономии — меркантилизм, вносил постоянные изменения в саму структуру экономической науки. Но осмысление практики и сепарирование ее в научные постулаты, как мы уже убедились, происходит не всегда адекватно. Субъективизм же в экономической науке, как свидетельствует наша история, ведет порой к весьма трагическим последствиям.

Возможно ли тогда обратиться к истории, которая, начинаясь с рассказа о происшедшем, об узнанном, превратилась в комплекс наук, изучающих прошлое человечества во всей его конкретности и многообразии? Историки, как известно, уделяют предпринимательству немало внимания. И о первых шагах предпринимателей мы черпаем сведения именно из исторических, а не из экономических источников.

Знание истории является для нас основой, на которой единственно возможным путем формируется наше понимание сути вещей. Но, как справедливо говорил И. Шумпетер еще за пять лет до Октябрьской революции в нашей стране: «Неверно было бы полагать, что знание истории становления того или иного института или индивида непосредственно позволяет нам раскрыть и их социальную или экономическую сущность».

В своих заметках, отвлекаясь от главного направления изложения роли предпринимателя в теории экономического развития, И. Шумпетер отмечает, что зачастую политэкономы «не ограничивались экономической теорией, но, как правило, весьма поверхностно — либо исторической социологией, либо строили гипотезы о том, как будет устроена экономика в будущем». Разделение груда, появление частной собственности на землю, возрастающее овладение силами природы, хозяйственная свобода и правовые гарантии — вот, пожалуй, важнейшие аспекты экономической социологии А. Смита. Они касаются, как видно, социальных рамок экономического процесса, а не присущей ему стихийности[1].

Однако сейчас вряд ли кто вспоминает «экономическую социологию» А. Смита. В новых учебниках по социологии он не присутствует даже при перечислении ученых, разрабатывающих научные направления, послужившие методологической основой экономической социологии[2].

В нашей социологической науке, конечно, А. Смита полностью затмил К. Маркс, «Капитал» которого — это и есть социология экономической жизни. Но если задаться простым подсчетом ссылок на источники, то на первом месте при анализе источниковедческой базы «Капитала», несомненно, будет А. Смит. Хотя Маркс, по признанию западных экономистов (в том числе и Шумпетера), являлся учеником Д. Рикардо. Главное же отличие К. Маркса как социолога в том, что в его труде речь идет о «лицах», поскольку они являются не только олицетворением экономических категорий, но и «носителями определенных классовых отношений и интересов»[3].

Именно поэтому, даже в ипостаси экономиста, Маркс, по свидетельству западных исследователей, всё еще актуален, как ни один из авторов. «Маркс подвергался переоценке, пересматривался, опровергался, его хоронили тысячекратно, — пишет М. Блауг, — но он сопротивляется всякий раз, когда его пытаются отослать в интеллектуальное прошлое. Хорошо это или плохо, но его идеи стали составной частью того мира представлений, в рамках которого мы мыслим. Сейчас никто не ратует за Адама Смита или Рикардо, но по-прежнему поднимается кровяное давление, как только Маркс становится предметом исследования»[4].

В данном же конкретном случае Маркс актуален для нас как социолог-теоретик, как социолог-практик и как социолог-экономист. Он важен прежде всего потому, что в его теории, по свидетельству того же Шумпетера, «социология и экономическая теория принизывают друг друга... Все основные концепции и положения являются здесь одновременно экономическими и социологическими и имеют одинаковое значение на обоих уровнях»[5].

Социологический аспект исследовательской деятельности Маркса особенно важен при рассмотрении места предпринимателей в социальной структуре общества. Без выведенных им закономерностей формирования этой структуры процесс выделения предпринимателей в специфическую социальную группу будет малодоказательный. Социология экономики и распределительных отношений Маркса, проблема приоритетности экономической структуры общества по отношению к другим элементам социальной структуры выступают важнейшими методологическими принципами типологизации, без которой практика социологических исследований, в том числе и проблем предпринимательства, будет иметь схематический характер.

Таким образом, уже в ходе осуществления экономических исследований проблем предпринимательства была подготовлена будущая структура нового исследовательского направления — социологии предпринимательства. Своеобразным мостиком передачи социальных и социально-экономических аспектов исследования предпринимательства от экономической науки к социологии, как мы уже упоминали, служит социология экономики, или экономическая социология. Известный специалист в области социологии экономической жизни Н.Дж. Смел- сер выделял три способа различий между подходами экономиста и социолога к экономической жизни и экономическим институтам, в сферу которых входила и по сей день входит исследовательская проблематика предпринимательства[6].

Во-первых, по изучаемому предмету, например, во многих отношениях экономисты и социологи задают разные вопросы об экономическом поведении.

Экономисты интересуются объяснением: общего уровня производства; его состава по разным видам продукции; различных сочетаний факторов производства; способов распределения вознаграждений за экономическую деятельность.

Социологи, интересуясь этими же вопросами, свои усилия сосредоточивают на других сторонах экономического поведения. Они подходят к нему как к конкретному случаю социального поведения и интересуются изучением экономического поведения как комплексов ролей и организаций. Они обращают внимание на шаблоны власти, системы статусов, сети коммуникации и неформальные социальные группы.

Во-вторых, сопоставление можно провести по тем силам, которые оказывают воздействие на экономическое поведение.

Экономисты признают, что неэкономические переменные (например, в области права, политики, образования) оказывают существенное влияние на экономическую жизнь. Однако в своей дисциплине экономисты делают эти факторы постоянными, от которых сами экономические процессы не зависят, и сосредоточивают свои исследовательские усилия на анализе влияния экономических переменных друг на друга.

Социологи же «ослабляют» строгую заданность таких допущений в соотношении между экономическими и прочими социальными переменными и подробно объясняют, как именно эти разные типы переменных воздействуют друг на друга.

В-третьих, сопоставление подходов можно осуществить по теоретической разработанности соответствующих областей. Достигнув высокого теоретического совершенства с использованием математического аппарата, экономисты весьма упрощают связи между экономическими и прочими социальными переменными. Социолог же избегает такого измененного упрощенчества и на первое место выдвигает многообразное влияние социальных факторов на экономическую деятельность и, наоборот, влияние экономических факгоров на социальную жизнь.

Перечисленные различия в подходах экономистов и социологов дают лишь общие представления о специфике самой исследовательской направленности тех и других, не затрагивая специфику конкретных исследовательских направлений самой социологии. Во времена написания статьи Смслсера (60-е годы прошлого века) экономическая социология еще только делала первые шаги и не сформировалась как отдельное исследовательское направление социологии. Сегодня же по ней уже подготовлены учебники, и даже в нашей стране начался активный процесс отпочкования экономической социологии от ранее сложившейся — социологии труда, социологии экономики и распределительных отношений.

Следует отметить, что в рамках последних научных направлений социологии предпринимательство не только не входило в их систему научных категорий, но и не рассматривалось вообще. В новых изданиях «Экономической социологии» (а к уже имеющимся, думается, скоро добавится еще несколько) делается попытка отойти от старого подхода к экономической социологии, при котором выстраивался ряд основных категорий экономической науки и наполнялся социальным содержанием. Зачастую экономическая социология выступала неким социальным приложением к экономике.

Думается, что какое-то интегральное представление о предмете экономической социологии не сформировано в законченном виде и сегодня (отсюда вытекает наше предположение о появлении новых работ, в том числе и учебных пособий, по экономической социологии). Вместе с тем есть уже и удачные попытки представить экономическую социологию как процесс развертывания системы социологических понятий в плоскости хозяйственных отношений[7]. Вполне естественно, что В.В. Радаев, следуя такой логике, в свою систему социологических понятий включает и предпринимательство. И само название раздела — «Человек в роли предпринимателя», — несомненно, удачно и вполне вписывается в общую канву содержания учебного пособия. Что же касается наполненности данного раздела, то здесь автор просто повторяет подходы других исследователей проблем предпринимательства, в том числе и экономистов, и историков, и социологов. Хотя начало раздела порождает радужные надежды на социологическое «обследование» «экономического человека», который, конечно же, далеко не идентичен предпринимателю.

Думается, что в последующей разработке и предмета экономической социологии, и ее структуры будет найден оптимальный ракурс анализа предпринимателя. Но в одном ряду с другими не менее достойными представителями проявления ипостаси «экономического человека», с обозначения которого уже пора снять таинство кавычек более чем двухсотлетней давности. Пока же отметим, что, представляя объектом экономической социологии механизмы, которые порождают и регулируют взаимосвязи экономической и социальной сфер общественной жизни, систему категорий экономической социологии, «предпринимательство» или не включается вообще, или предоставляет некую «составляющую конкретных культурно-исторических типов», или как «инновационную модель экономического поведения, ориентируемую на остаточный доход». Хотя предпринимательство уже из его экономической характеристики и представляет конкретный механизм взаимодействия экономической и социальной сфер жизни общества. И, конечно, предпринимательство органично вписывается в систему категорий экономической социологии. Причем в «интересах» самой этой отрасли социологии, а не своего представления в науке, о чем мы скажем несколько дальше.

Что же касается предпринимательства, то у него, по нашему мнению, уже сегодня «просматривается» перспектива выделения в самостоятельное научное направление.

Развивая специальные социологические теории, которые Р. Мертон в свое время характеризовал как «теории среднего уровня», мы должны предметно анализировать именно какие-то области общественной жизни, деятельности людей и функционирования социальных институтов.

Что касается предпринимательства, то оно, как и другие явления, которые имеют многовековую историю, весьма многопланово и пользуется вниманием представителей разных наук совсем не из-за привязанности к данному предмету исследований или конъюнктурных соображений. Ученых притягивает к себе то, что на каждой стадии экономического развития общества в предпринимательстве открываются какие-то новые грани, не известные до сих пор науке. Конечно, этот процесс бесконечен, как и всё в мире. Но, сосредоточив свое внимание на системном анализе предпринимательства как социально-экономического феномена с учетом подходов к его исследованию представителей разных наук, углубив эти знания с помощью конкретно-социологических исследований, помогающих выявить скрытые противоречия, а также тенденции развития предпринимательства, мы получим более реальные представления о данном явлении. Это, в свою очередь, поможет нам сформулировать некие конкретные предложения о создании условий наиболее полного процесса реализации внутренних возможностей предпринимательства в обновляющейся России. Ни о каком сужении и сворачивании исследований проблем предпринимательства другими науками при этом мы не говорим. У них есть для этого не только свои методы и приемы исследования, но и свой аспект в изучении предпринимательства, особенно у экономической науки.

Более того, такой подход к исследованию предпринимательства даже необходим для такой специальной социологической теории, как социология предпринимательства, поскольку он опосредует связь социологии с другими науками, а саму социологию предпринимательства обогащает в первую очередь данными общего порядка.

Но при этом отметим, что социология предпринимательства до сих пор всецело базируется на фундаменте социологии управления, которая при отсутствии марксизма практически стала единственной методологической наукой, с помощью которой ученые пытаются выстроить целевые установки и способы осмысления процессов становления новой России. Втискивать социологию предпринимательства в экономическую социологию, как это пытаются сделать некоторые отечественные экономисты-социологи (об этом мы говорили выше) — значит не понимать самого предмета социологии предпринимательства как самостоятельной общественной науки. И нс понимать, в том числе, и значения самой экономической социологии.

Сейчас уже можно сказать о том, что те приемы советских экономистов и социологов, с помощью которых они пытались конвергировать социологию и экономику, конечно же, были вынужденными. Не случайно поэтому, что та искусственность, которая лежала в основе этой конвергенции двух общественных наук, до сих пор мешает продуцировать оптимальное определение и предмета той самой экономической социологии. При этом каждый, как говорится, «тянет одеяло» в свою сторону, имея ввиду экономистов и социологов.

Вместе с тем, не заглядывая в далекое будущее (на что у нас пока нет никаких оснований), следует сегодня признать правоту Й. Шумпетера, который наряду с теорией, историей и статистикой считал экономическую социологию одной из четырех основных областей экономической науки. Сам же предмет этой области экономической науки на основе изучения творчества Й. Шумпетера весьма точно сформулировал М. Бла- уг. Если экономический анализ, — отмечал он,— изучает как люди ведут себя в любое время, то «экономическая социология» исследует «как они пришли именно к своему образу поведения. Таким образом, экономическая социология занимается теми общественными институтами, которые влияют на экономическое поведение, как то: государство, банки, земельная собственность, право наследования, контракты и т.д.».

Если же мы говорим о социологии как науке о развитии общества (что более правильно, нежели характеризовать ее как науку о закономерностях развития общества, как мы утверждали раньше, базируясь на постулатах исторического материализма), то именно это и выступает главным и в той же социологии управления, и в социологии предпринимательства. И если первая формулирует методологические основы развития общества, на базе которых должна выстраиваться вся система перехода от социализма к капитализму, то вторая, опираясь па эту методологию, должна конкретизировать те социальные технологии, с помощью которых этот переход и должен быть осуществлен.

Почему речь идет о социологии предпринимательства, а, например, не о социологии рынка или социологии рыночной экономики и т.п.? Потому что данные образчики конвергенции не могут выйти за рамки экономической науки точно так же, как и экономическая социология, поскольку нельзя просто так вырвать из сферы экономической науки экономические же институты и соединить их с другой наукой, ведь социология предпринимательства базируется на том, что, признавая данность каких-либо экономических категорий и институтов, она воспринимает и то социальное их содержание, которое выявляется путем социологического анализа. Не вырывая их из лона экономической науки, социология предпринимательства вбирает в себя только то, что составляет содержание социальных технологий и является, в свою очередь, фундаментом общественного развития общества. Это и составляет само существо метода социологии предпринимательства, которая не появляется ниоткуда, а возникает и развивается вместе с осмыслением главного агента рыночных преобразований в России — предпринимательства, который, в свою очередь, и сам только появляется после возникновения соответствующих условий, и прежде всего частной собственности на средства производства. И сама социология предпринимательства развивается как наука вместе с развитием предпринимательства — того нового агента становления нового общества, сам факт рождения и развития которого всецело связан с развитием этого нового. Из старого общества, ход и развитие которого освещались марксистской наукой, новое общество возникнуть не может по определению.

Понять это трудно, так как культура и менталитет, сложившиеся под влиянием марксистско-ленинской доктрины, составляющие всё общественное существо личности, враждебны всему новому, что несет в себе капитализм как антипод социализма. Ясно и то, что старая наука должна уйти в прошлое вместе с этой культурой. Мы же и в том, и в другом постоянно ищем некие национальные ценности, которые нам пригодились бы в новой жизни.

Вполне естественно, что социология предпринимательства как новая наука не могла появиться до того, как не оформилось предпринимательство в национальных масштабах. Нельзя считать, что и сейчас эта наука завершила свое становление. Нет, она лишь концентрирует наше внимание на очередных задачах перехода страны на новые рельсы развития, делает наше движение вперед более целенаправленным и точным. Хотя, конечно же, вряд ли стоит понимать эту «целенаправленность» в буквально рукотворной форме, к чему нас приучила социалистическая практика. И таг факт, что даже само это право (или бесправие) никто никогда не пытался оспорить — было бы себе дороже.

Отсюда вытекает и то, насколько важно нам представлять собственность как социальную технологию, которая играет основную роль в самом существовании капитализма как системы социальной кооперации и разделения труда, основанной на частной собственности на средства производства.

За прошедшее после выхода России из августовского кризиса 1998 года время, к сожалению, трудно привести примеры какого-либо конкретного опыта позитивного научного «вмешательства» в процесс рыночного реформирования России. Экономисты чаще всего терпели неудачи со своими проектами, социологи в основном «сопровождали» не очень удачное развитие социальной сферы. Среди представителей вообщем-то уже привычной «социологии управления» можно отметить лишь попытку осмысления позитивного участия в перспективном развитии страны представителей этой науки. Однако прежде чем рассматривать этот конкретный опыт, отметим в целом ситуацию с самой практикой научного осмысления процесса развития постсоветской России в целом.

Прежде всего отметим главное. Какой-либо методологии современного научного знания в постсоветской России нет, она еще не сформировалась. И это вполне естественно, так как пока нет даже какого-либо внятного сценария организации общественной жизни и экономики, что весьма наглядно проявляется в «метании» нашей власти в последние годы. Без опыта конкретной практики жизнедеятельности общества вряд ли возможно и какое-либо перспективное развитие научной мысли о его развитии. А здесь по мере, казалось бы, окончательного «ухода из СССР» и в обществе, и среди руководства страны иногда появляются ностальгические высказывания о старой советской административной практике. Речь не идет о таких примерах, в которых звучала бы действительная боль, тоска по старому образу жизни страны. Так, например, В. В. Путин в своей книге «От первого лица» отмечал: «Мы избежали бы очень многих проблем, если не было такого скоропалительного бегства (из Восточной Европы)». Трудно не согласиться с данной мыслью, поскольку, оглядываясь назад, ошибок было сделано много. Даже те противоречия, с которыми сегодня сталкиваются Россия и страны НАТО по границам его расширения,— это не что иное, как недопустимая безграмотность руководства дореформенной России, когда, даже те немногие преференции, якобы полученные от нашего ухода из ГДР, не были зафиксированы в международных документах. Несомненно, сказалось и го заботливое внимание к человеку, которым была «пропитана» и последняя Конституция СССР. В этом плане ей полностью соответствует положение о социальной политике в Конституции 1993 года (статья 7). Речь здесь идет о том, что «Российская Федерация — социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека». Очевидность данного положения не вызывает никакого сомнения, кроме того, что в данном Основном Законе государства должно быть закреплено и то, что выступает субъектом реализации данного положения: само ли это государство или что-то другое: те конкретные формы и способы, с помощью которых только и можно реализовать данное весьма ответственное положение Конституции РФ. Как, например, введение в конце XIX века системы страхования как меры улучшения положения рабочих. Пока же такой конкретной социальной теории нет. Хотя, как справедливо заметил А. Ослунд, от марксизма в чистом виде везде все уже отказались, в политических же дебатах в России «стали использовать вульгарный марксизм, которым подменяют социальную теорию»[8]. Так, например, вся социальная политика послеельцинского периода изобилует простыми процессами (порой внебюджетного) «вбрасывания» денежных средств в бюджеты отдельных предприятий, пенсионное обеспечение, точечное повышение заработной платы бюджетников и т.д. Всё это делается в рамках провозглашаемой политики правящей элиты и выступает как бы «слагаемыми» некой социальной политики государства, являясь частью имеющейся конкретной социальной теории. Иногда, как в случае формирования благоприятного имиджа будущего «преемника» В. Путина на посту Президента РФ, создаются некие специальные направления улучшения жизни отдельных категорий населения, что в действительности представляет собой просто пиар-акции. Однако чаще всего реализуются лишь простые результаты, основанные или на каких-либо итоговых документах (например, Послание Президента Федеральному Собранию, отчет главы Правительства в Госдуме), или просто на содержании каких-либо публичных дискуссий (Петербургский форум, разные конференции с участием руководителей государства и т.д.). Однако сегодня этим недовольны уже и сами руководители государства. Что касается последнего, то следует привести слова В. Путина, сказанные им на VII ежегодном бизнес-форуме «Деловой России» (26 мая 2011 г.). Да, утверждал он, модель нашего государства социальная, если посмотреть на структуру бюджета. «Действительно, огромное количество ресурсов, огромные деньги мы выделяем на решение социальных вопросов, опираясь, конечно, прежде всего, на сырьевой сектор: 40% бюджета формируется только за счет нефтянки. Но так дальше продолжаться не может». А как может продолжаться? В.В. Путин предложил реализовать то конкретное предложение, которое было принято на Форуме — создать весьма значительное количество новых высокопроизводительных рабочих мест. Только с таким подходом к социальному обеспечению населения и можно избавиться от «нефтегазовой зависимости», что мы полностью почувствовали уже менее чем через пять лет. Правительство попыталось реализовать это предложение, но данные попытки, как известно, закончились лишь поисками этих «новых рабочих мест» среди уже существующих... Не нашлось места каким-либо специальным мерам по реализации процесса создания этих новых рабочих мест и в «Стратегии 2020» (предвыборная платформа российского Правительства). Из этого с очевидной определенностью следует вывод о том, что государственная политика в постсоветской России пока еще не нашла того инновационного пути своего развития, который отвечал бы ее действительно новому пути. Остался практически один путь — это прямые указания по осуществлению деятельности общества руководителя нашего государства, что постоянно и вынужден делать наш Президент.

Может ли в этих условиях «подсказать этот новый путь» конкретно социология управления или социология предпринимательства? Наверное, нет, собственно, как и какая-либо другая наука.

Вместе с этим процесс становления новой России уже насчитывает более чем два с половиной десятилетия реформ. И даже при всей «упертости» новой властной элиты, умело сочетающей в своей деятельности навыки советских бюрократов и отдельные положения старой управленческой школы с новыми (удачными и неудачными) проектами «внедрения» в России рыночных отношений, процесс развития новой России хотя и медленно, но продолжается. Продолжается вместе с этим и процесс поиска новых научных подходов, которые так же, как и новая практика, ничего общего со старым советским «багажом» не имеют. И начало поисков этого нового можно и нужно связывать с социологией, а не только исключительно с экономической наукой, как это происходит до сих пор в России. Надо только отойти от тех псевдостандартов отношения к социологии, которые господствовали в советской стране.

Как известно, сам факт отпочковывания социологии от философии, в рамках которой она существовала как «социальная философия», связан с необходимостью создания новой науки, сочетающей теоретический анализ общественной жизни с эмпирическим исследованием социальных факторов.

Но отношение советских социологов к пониманию самого «социального факта» в условиях «подгонки» социальной жизни под «известные стандарты» марксистско-ленинского учения, конечно же, не являлось научным. К социальному факту социологи подходили не как к компоненту системы знания, а, согласуясь с ленинским подходом, как к простому «статистическому факту»[9], который практически и сегодня в конкретно-социологических исследованиях чаще всего выступает элементарным компонентом системы знания.

В новых условиях жизни России социальный факт требует рассмотрения уже в ином плане — онтологическом. В свое время о таком плане упоминали и советские ученые: «В онтологическом смысле факты суть любые независимые от наблюдателя состояния действительности или свершившиеся элементарные события»[10]. Однако подробно данный план рассмотрения социального факга В.А. Ядов не описал. Да, собственно, ему это и не было тогда нужно. Ему было вполне достаточно и простого логико-гносеологического плана, согласно которому социальным факгом называли знание, полученное путем описания отдельных фрагментов реальной действительности в каком-либо пространственно-временном интервале.

Сегодня же онтологический план рассмотрения социальных фактов в социологии становится основным. Хотя и старый подход встречается. Ярким подтверждением последнего являются те массовые социологические исследования проблем предпринимательства как одного из самых знаковых явлений, харакгеризующих рыночные процессы в новой России, которые были характерны для нашей страны в период с 1993 по 1998 год. Большинство из них осуществлялись в рамках простого логико-гносеологического плана. И лишь в немногих статьях и монографиях делались попытки осмыслить предпринимательство в онтологическом плане. Однако и предпринимательство, и другие элементы рыночной экономики социологи, «ведомые» экономистами, вслед за ними рассматривали в статике. На первый план у них, как и у экономистов, выдвигались задачи поиска ассоциации старого с новым, попытки конвергировать социализм с капитализмом. Но тот же Шумпетер, хотя и сам высказывался о такой возможности в теоретическом плане, считал очевидным то, что свойственный капиталистической форме экономики метод, «достаточно важный, чтобы служить ее differentia specifica (характерной особенностью) — направлять народное хозяйство на новые рельсы, ставить его средства на службу новым целям,— противоположен методу, принятому в любого рода замкнутой или плановой экономике и состоящему просто в осуществлении командной власти управляющего органа»[11]. Именно исходя из противоположности этого метода, наверное, надо подходить и к самой проблеме конвергенции.

Сказанное, несомненно, было нам известно из многочисленной научной литературы, в которой критиковалась капиталистическая практика и говорилось о несовместимости с ней практики социалистической. Однако и в данном случае вместо онтологического плана осмысления социальных фактов, управленческих и экономических конструкций, впервые представших перед нами не в качестве объекта критики, а как элементов развития собственного общества, мы стали применять логико-гносеологический план. И в этом случае нам вполне реальным представлялось, что та же теоретическая концепция Шумпетера совершенно определенно открывает нам всю внутреннюю структуру основного феномена экономического развития. Ознакомившись с ней, кажется, что три главных ее структурных элемента осознаются вполне отчетливо и помогут нам в нашей реформаторской деятельности «заменить» базовые элементы старой системы: его теория развития вытеснит марксову модель развития; на место руководства КПСС придет новый «эфор» — банкир, который благодаря выдаваемым им кредитам делает возможным процесс осуществления новых комбинаций — «формы и содержания развития», по Шумпетеру; место отсутствующий у нас буржуазии займут предприниматели.

Однако эта кажущаяся на первый взгляд формальной субституция возможна лишь на каком-то совершенно оторванном от практики чисто мыслительном уровне, ибо даже в самой концепции Шумпетера выше- отмеченные три момента фигурируют как самостоятельные лишь теоретически. Несмотря на то что все три эти момента и представляют собой, как выражался Шумпетер, некое «единство», но всё же именно третий можно назвать «собственно феноменом экономического развития, именно он лежит в основе предпринимательской функции и поведения хозяйственных субъектов, являющихся их носителями», а не «банкир», роль которого как базового элемента была переоценена на первом этапе становления новой России.

Данное утверждение представляется нам весьма важным. Оно, как правило, никогда нс фигурировало в анализе творчества Шумпетера, в том числе и среди отечественных ученых. У них, как правило, речь идет о характеристике непосредственно предпринимателей, которые у Шумпетера представлены как хозяйственные субъекты, «функцией которых является как раз осуществление новых комбинаций и которые выступают как его активный элемент».

Анализируя «собственно феномен экономического развития», Шумпетер выделяет в нем два аспекта: «объект и средство». «Первый это осуществление новых комбинаций, второй, в зависимости от общественного строя, — это командная власть или кредит»[12]. Отождествление командной власти и кредита в качестве «средства» — это, казалось бы, несопоставимые вещи. Первая — инструмент социального действия, второй — финансовый инструмент. И если с позиции социологии управления командная власть вполне вписывается в ту ее предметную плоскость, которая была определена в период существования социализма, то кредит можно квалифицировать как категорию финансовой науки, суть которой едина и в условиях социализма, и в рыночных условиях. Однако, если исходить из рыночной действительности, сама социальная и финансовая природа данных понятий уходит на второй план. А на первый план выходит понимание их как средств управления процессом развития экономики, элемент менеджмента. Сказанное, казалось бы, приводит нас к выводу, что при исследовании рыночных элементов социология должна «уступить» место экономической науке, а такая ее специальная теория, как социология управления, всецело связана с использованием в экономике командной власти.

Имеет ли какие-то основания данное предположение? На наш взгляд, нет, не имеет. И, во-первых, потому, что в условиях новой парадигмы развития России ей должна соответствовать и новая парадигма науки в целом. Если в естественных науках эта новая парадигма связана лишь с изменениями в их организации, то в общественных науках, как и в форме хозяйствования, меняется сам метод. Вполне естественно, что с изменением метода наука, в нашем случае — социология не исчезает. Изменяется лишь та совокупность, система основных познавательных приемов, процедур, с помощью которых осуществляется научное исследование.

В нашем случае социологический метод, сохраняя в себе общенаучные элементы и присущие социологии принципы организации научной деятельности, должен исключить саму оценку (утверждение ценности), факт субъективного предпочтения той или иной позиции, утверждение того или иного мнения, базируясь исключительно только на марксистско-ленинской теории как доктрины, преследующей интересы одной социальной общности — рабочего класса, а не общества в целом[13].

Во-вторых, социология как наука оформилась в середине XIX века, когда старый феодально-абсолютистский характер общественной организации, основанный на жесткой регламентации экономической, политической и духовной жизни людей, вытеснялся процессом становления общества, основанного на самоорганизации всех его сфер. Именно появление всех этих новшеств и обусловило потребность в новой науке об обществе, ибо ни одна другая из уже существовавших общественных наук не обладала таким универсальным методом, который не только способствовал получению положительного (от фр. positivisme) знания социальных явлений, но и позволял научно обоснованное вмешательство в процессы управления социальной жизнью.

В-третьих, социология управления, сформировавшаяся в социалистической системе как отрасль знания, изучающая систему и процессы управления в условиях, складывающихся в обществе социальных отношений, обладала значительным внутренним потенциалом, полностью раскрыться которому мешала классовая ограниченность самой сферы социального управления в административно-командной системе общества. Общая характеристика метода новой парадигмы социологии или какой-либо новой социологической теории заключается в том, что она стремится добыть новое знание о социальных явлениях также с учетом особенностей социальной жизни, но не с позиции преследования при этом интересов какого-либо отдельного класса или другой социальной общности (партии, социальной 1руииы и т.д.), а с позиции идеологической нейтральности. Главным требованием к инструментарию социологических исследований при этом выступает некая уравновешенность положительных и отрицательных вариантов в утверждении определенной оценки социологического знания. И с этих позиций новая социология как идеологически нейтральная теория преимущества и недостатки того или иного типа общества не объясняет с позиции какой-либо одной идеологии, классового интереса, платформы какой-либо одной партии и т.п.

Только при условии осуществления такого подхода к методу социологии новая социологическая теория может стать действительно научным источником познания тех особенностей новой парадигмы развития России, которые не смогли, а в силу своей специфики, возможно, и не могут выявить другие науки и специальные научные теории.

Даже такой, поверхностный, анализ новой парадигмы социологии свидетельствует о том, что становление новой формы жизнедеятельности российского общества, основанного на рыночной экономике, вполне соотносится с ее предметной областью. Что касается тех элементов рыночной экономики, которые сегодня представляются исключительно как категории экономической науки, то при соответствующей глубине анализа их родовых признаков новой социологии вполне «по силам» нс только «вскрыть» их социальную природу, но и объяснить их субъективно-объективную конкретность в социальной природе общества.

Как известно, управление связано с необходимостью удовлетворения индивидуальных потребностей посредством объединения усилий участников этого процесса, удовлетворения в определенной сфере общественной жизни, рамки которой и определяются в социологии как «социальная сфера». Конечно, сама определенная потребность является основой любых усилий и действий индивида, но особое — социальное — состояние жизни человека формирует такое начало, как сознание. Именно благодаря сознанию возникает какая-то мотивированная сфера человеческой целенаправленной деятельности, накапливается в виде информации тот опыт взаимодействия индивидов, который позволяет формировать особые формы регуляции жизни общества в целом. Сказанное, конечно, не вносит полную ясность в определение «родового понятия» как элементарную, но жизнеспособную, саморазвивающуюся микросистему[14], но, на наш взгляд, вполне может свидетельствовать, что сами корни «родового понятия» следует связывать с осознаваемыми потребностями. И преимущество социологии в осознании всего социокультурного пространства заключается именно в том, что она рассматривает любое социальное явление, самого человека не как некое обособленное «социологическое существо», как, например, экономика, которая оперирует понятием Homo economicus, искусственно отбрасывая в личности человека всё «неэкономическое», а такими, как они есть на самом деле. «Социология,— отмечал М. Вебер по данному поводу,— рассматривает отдельного индивида и его действие как первичную единицу, как “атом”

(если считать допустимым эго само но себе сомнительное сравнение). Такие понятия, как “государство’', “сообщество”, “феодализм” и т.п., в социологическом понимании означают — если выразить это в общей форме — категории определенных видов совместной деятельности людей, и задача социологии заключается в том, чтобы свести их к “понятному” поведению, а такое сведение всегда означает только одно — сведение к поведению участвующих в этой деятельности отдельных людей»[15]. И, добавим к сказанному,— к изучению того аспекта потребностей и интересов людей, которые и характеризуют это поведение.

С позиции сказанного, на наш взгляд, социологический анализ новой парадигмы развития России становится более предметным и понятным. Конкретное место в этом анализе обретают и те потребности, и те интересы, которые с позиции многих экономистов, в том числе и современных российских, никак не вписывались в рыночный характер жизнедеятельности общества.

Сказанное всецело относится к одной из первых попыток создания в России новой социологической теории предпринимательства Н.Я. Пав- люком и С.Н. Рохмистровым[16], основывающейся на опыте почти 300-летней истории научного осмысления предпринимательства и положении К. Маркса о том, что работник как собственник рабочей силы имеет возможность распоряжаться ею и «должен быть свободным собственником своей способности к труду, своей личности»[17]. Именно последнее и является важнейшей особенностью возникновения потребностей и интересов и определяет сам спектр их возникновения и удовлетворения. А о том, что в этот спектр должны входить потребности в кардинальном изменении не только экономики, но и всей общественной жизни населения постсоветской России, свидетельствовал выбор большей его части, поддержавшей в свободном выборе новую платформу первых российских реформаторов.

Другое дело, что сами реформаторы не сумели найти способ и конкретные пути реализации этих потребностей, а пустили этот процесс на самотек в духе экономической «классики», нс включив в него старый испытанный ресурс — предпринимательство, ибо именно предпринимательство в новых условиях только и могло быть главным агентом рыночного, а не псевдорыночного реформирования, само содержание которого порождено «пережитками социализма». Но при данном условии — оно должно быть очищено от той накипи «мутантного социализма», которая образовалась в период «горбачевской» перестройки. А должно было выступать такой формой обновления, проявления человеческой деятельности, какой должно быть историческое явление, которое возникает, изменяется, совершенствуется не само по себе, а именно вместе с развитием социально-экономических отношений, которые оно обслуживает и которые оно же постоянно изменяет.

Мог ли такой подход к предпринимательству сформироваться в начале наших реформ? На наш взгляд, вряд ли. Если он не сформировался за свою 300-летнюю историю в западной литературе, то в России такое было невозможно по причинам временного характера. Нашим исследователям, как и экономике, как и всему обществу в целом предстоял нелегкий переход от старых, давно устоявшихся истин, базировавшихся на основных постулатах марксистского видения перспектив развития общества, к мировым человеческим ценностям, где марксизм занимает весьма скромное место. В силу этих причин в нашу исследовательскую практику перекочевал наиболее распространенный на Западе подход к характеристике родового признака предпринимательства как предпринимательского дохода, за что и «зацепились», образно говоря, наши экономисты.

Нельзя не отметить и тот факг, что и на сам процесс возрастания и количества, и качества исследовательских проектов по проблемам предпринимательства в России весьма существенное влияние оказала сама практика проведения рыночных реформ. Несомненно, какой-то новый этап реформирования также станет своего рода стимулятором бурного роста исследовательских проектов по проблемам рыночной экономики и будет периодом открытия неких специфических черт предпринимательства, о которых мы сегодня и не подозреваем. Но сегодня важно практически использовать те новые моменты, которые открываются в предпринимательстве как сложном социальном феномене и которые в корне могут изменить наши старые представления не только о нем самом, но и обо всем процессе рыночного реформирования в России.

Оценивая роль современного, хотя и весьма противоречивого, этапа реформ в России, следует отметить также еще один важный момент, связанный с ответом на вопрос, который напрашивается сам собой: почему именно в нашей стране стал возможен сам факт достижения каких-то качественно новых результатов в исследовании проблемы предпринимательства? Казалось бы, более предпочтительным в этом отношении является западный исследовательский «полигон».

Полный ответ на этот вопрос потребовал бы от нас весьма углубленного анализа соотношения теории и практики, особенно тех пиков этого соотношения, где наблюдается тесное взаимодействие этих начал. Не углубляясь в этот анализ, отметим лишь один, на наш взгляд, ключевой в нашей ситуации аспект.

Главной задачей экономической теории в широком смысле (а именно в рамках этой теории изучались проблемы предпринимательства большую часть времени до начала XX века) является, как известно, исследование законов, управляющих производством, обменом, потреблением и распределением материальных благ в обществе. «Экономикс», само понятие которой ввел в 80-е годы XIX века Альфред Маршалл (1842-1924) в противовес политэкономии, в рамках которой и произошло научное осознание рыночной экономики, как обычно называется на Западе конкретная отрасль экономической науки, которая изучает способы функционирования рыночного хозяйства, исследует проблемы эффективного использования ограниченных производственных ресурсов или управления ими «с целью максимального удовлетворения материальных потребностей человека»1.

С позиций сказанного можно заметить, что предпринимательство как «революционный элемент» экономической практики был наиболее актуален в критические моменты функционирования капиталистической системы. Собственно, и первое научное осмысление этого феномена относится ко времени анализа учеными процесса становления капиталистической экономики как системы. В дальнейшем все новые аспекты предпринимательства появлялись в результате анализа каких-либо новых этапов развития именно капиталистической системы2. Следовательно, разная степень развитости предпринимательства как явления всегда находилась в зависимости от степени его соответствия потребностям и каким-то внутренним условиям капиталистической системы, в рамках которой оно постоянно развивалось. И собственное его качество всегда непосредственно зависело от конкретной его роли, места и функций в определенной конкретно-исторической общественной системе.

  • 1 Макконнелл К., Брю С. Экономикс // пср. с ант. - М.: Республика, 1992. С. 18. Аналогично определяет «Экономикс» и лауреат Нобелевской премии П. Самуэльсон (см.: Самуэльсон П., Нордхауз В. Экономикс // пер. с англ. - М.: НПП «Экотехсер- виз», 1992. С. 7).
  • 2 Подробнее об этом см.: Павлюк Н.Я. Свободное предпринимательство в России: Социология становления.—СПб., 1998.—С. 17—105.

Опыт рыночных реформ в России — это попытка реставрации более чем 300-летнего опыта становления и развития капиталистической экономической системы под разными лозунгами идеологического плана, не имеющими ничего общего с экономикой. Именно поэтому в данной практике, которая осуществлялась в острой борьбе против внеэкономических форм хозяйствования, в большей степени обнажились те системные закономерности, зависимости, качества предпринимательства, которые были скрыты в условиях более спокойного развития капиталистической экономической системы. Хотя, конечно, выявление этих новых качеств предпринимательства потребовало серьезного научного анализа со стороны исследователей, результаты которого являются тем фундаментом, на котором и были выстроены новые подходы к данному феномену, позволяющие более осознанно, чем раньше, использовать предпринимательство в качестве локомотива рыночного реформирования в России. (Заметим, что объективно предпринимательство таковым являлось, но, естественно, уровень его эффективности не был высоким).

Выявление социальной сущности предпринимательства с позиций системного подхода помогает нам глубже понять все другие процессы и явления, происходящие сегодня в нашем обществе, и позволяет более оптимально определить взаимодействие различных факторов внутри самой системы предпринимательства. Выявление отношения определенной субординации ее разных подсистем и позволяет нам конкретно убедиться в том, что предпринимательство как явление не просто саморазвивается, а развивается в зависимости от условий системы, к которой оно принадлежит, а также от взаимоотношений с другими явлениями. И с этих позиций процесс рыночных реформ (именно процесс реформирования с его конкретными результатами, а не та «виртуальная картинка», которая чаще всего демонстрировалась массам нашими первыми реформаторами в 90-е годы XX века) становится предельно ясным и доступным для понимания даже тех, кто пока еще не овладел азбукой рыночной экономики.

Система предпринимательства как сложного социального явления с необходимостью включает в себя субъекта, который реализует возникающие у него потребности и интересы в сфере обновления производства и обладает свободой своей способности к труду. Конкретно это — индивид, класс, группа, социальный слой, коллектив и т.п. Само отношение субъекта предпринимательства к средствам производства, о чем спорили в свое время западные экономисты в «дошумпе герский период», не играет какой-либо существенной роли. Это может быть и владелец фирмы или завода, или нанятый менеджер, или работник. Конкретная предпринимательская суть субъекта проявляется в его взаимодействии с объектом предпринимательства, которым выступает то, что противостоит субъекту в его предметно-практической деятельности по обновлению производства, с чем он постоянно находится во взаимодействии. Объект предпринимательства постепенно трансформируется от своей скрытой формы, предметность которой и характеризуется инновационной деятельностью в обновлении производства. В своем завершенном виде объект предпринимательской активности представляет собой непрерывную цепь звеньев от возникновения потребности в обновлении производства до создания предмета ее удовлетворения, что, в свою очередь, порождает новые потребности, и так происходит непрерывно. Любой факт «выпадения» из этой цепи деятельности означает и сам факт исчезновения отдельного труженика, коллектива, социальной группы из субъектов предпринимательства. Не передается, естественно, предпринимательство в отличии, например, от собственности, капитала и т.п. и по наследству. Наследоваться может, по выражению Шумпетера, только «охотничья хватка». Объективно и существование среди предпринимателей большой «текучести кадров», так как немногие обладают большим инновационным потенциалом. Вечных же предпринимателей, можно предположить, и вообще не бывает.

Сказанное, вполне естественно, может привести в уныние прежде всего наших стагистиков, главной единицей анализа у которых, как правило, выступает факт регистрации малого предприятия. Конечно, определенный «рыночный фон» создают и другие данные: количество занятых на малых предприятиях, объемы производства и т.д. Но в принципе, во-первых, в данном случае субъект предпринимательства подменяется самой формой реализации этой деятельности. Во-вторых, в значительной степени ограничивается непосредственно и сам субъект предпринимательской деятельности. Вряд ли стоит здесь подробно анализировать и подходы к единице анализа предпринимательства социологов. Здесь столько путаницы, что вряд ли выводы большинст ва исследований можно считать вполне добротной информацией о ходе рыночных реформ в России.

Еще более значительной проблема определения субъекта предпринимательства становится тогда, когда речь заходит о самом государственном статусе предпринимательства и о его месте в правовом поле рыночного реформирования. До сих пор здесь всё те же основные фигуранты — малое предприятие и предпринимательство как обобщенная сумма или этих малых предприятий, или непосредственно предпринимателей — чаще всего руководителей малых предприятий и занятых на них работников.

Представленное отношение к единицам анализа и функционирования предпринимательства со стороны государственных органов полностью соответствует тому уровню исследовательской практики, которая существует сегодня в нашей стране. Плохо это или хорошо — прямо сказать нельзя. Можно констатировать лишь одно — данная ситуация полностью соответствует той характеристике всего процесса реформирования в России как вялотекущего процесса, где в большей степени господствует стихия, чем сознательный выбор каких-либо целенаправленных действий. И новая трактовка предпринимательства, на наш взгляд, поможет изменению именно последнего обстоятельства.

Эта стихия конкретно проявилась в том, что страна в начале 90-х годов XX века превратилась в огромный вещевой рынок, подтвердив историческую практику становления рыночных отношений, началом которых и исторически, и логически является личное предпринимательство и личная производственно-коммерческая инициатива. И главная беда для России здесь была в том, что из-за того, что спекуляция как один из рудиментов старого строя, выйдя из подполья, захлестнула все другие инициативы, и прежде всего производственную. Хотя, как свидетельствует история, даже самые развитые индустриально сегодня страны в свое время прошли через это. Причем такая же «рыночная практика» повторялась в них всякий раз, когда в стране наступали серьезные экономические трудности. В связи с этим вряд ли чем отличаются друг от друга стихийные рынки послевоенных Германии и США от таких же рынков в России и времен 1991-1993 годов, и времен послевоенных (1945-1946 гг.), хотя последний из отмеченных характеризовался еще рынком спекулянтов.

В отечественной социологической литературе уже не раз поднимался вопрос о необходимости создания специальной социологической теории — «социологии предпринимательства», в рамках которой можно было бы эффективно исследовать все переходные процессы смены парадигмы развития России[18].

Не отрицая самой возможности появления такой специальной социологической теории, отметим, что в данном случае речь не идет о какой-то простой замене «социологии управления» новой социологической теорией, ибо в советском обществе социология управления никогда не была методологическим фундаментом жизнедеятельности СССР, а была, по сути дела, средством «произвести впечатление» со стороны верхушки партийного управления. Социологическая же теория предпринимательства представляет собой именно методологическую основу жизнедеятельности новой России, в большей степени соизмеримую с ролью в СССР марксизма-ленинизма. Именно на основе марксистской теории и осуществлялся тог командный метод государственного управления, замену которого на государственное регулирование и должна «обеспечивать» социологическая теория предпринимательства. И пока не появится некая новая наука, например социология предпринимательства или что-то другое, подобное ей, сам процесс разработки и осуществления социологической теории предпринимательства как основы становления новой предпринимательской модели жизнедеятельности российского общества может вполне «уживаться» в рамках существующей социологии управления как науки, связанной с разработкой проблем будущего развития человеческого общества. Однако соизмерять эти два феномена сегодня далеко не просто даже чисто в абстрактном плане. Совершенно понятен замысел авторов, попытавшихся соединить каждую из перечисленных наук со ставшей модной социологией предпринимательства, придав ей некое обновленное звучание. Но это «новое звучание» вряд ли придало какое-либо новое содержание любой из вышеперечисленных научных дисциплин, которое позволило бы органично вписаться в тот новый ансамбль научных дисциплин, в которых отразилась бы именно качественная новизна новой эпохи жизнедеятельности России. И что самое главное: простая «перелицовка» старых научных дисциплин, которые «насквозь пропитаны духом» старого советского общества, никак не может вписаться в тот новый образ России, целевое движение к которому и составляет весь смысл жизнедеятельности современного российского общества.

Да, в определенной мере науки, которые нс включают в себя ту целевую направленность и даже некую фундаментальность старого советского общества, конечно же, сохранятся. Но сам вектор их развития изменится. И если раньше этот вектор определяла система развития общества, созданная К. Марксом, то новой платформой развития российского общества является именно социология предпринимательства. Последнее и означает то, что старая парадигма развития России уходит в прошлое, а на ее место приходит предпринимательская парадигма развития. Именно этот факт не только лежит в основе становления новой России, но и является фундаментом именно качественного и успешного развития российского общества, а не основой очередной «перелицовки» наук, олицетворяющих ветхозаветный социализм и «новое мышление».

Всё это означает, что само понятие «социология предпринимательства» «уходит» из расхожей риторики представителей разных наук, в принципе «пригодных» для толкования каких-либо общественных явлений и становится базовой теорией новой цивилизации России. Становление этой новой цивилизации — процесс, по нашему мнению, весьма не простой. Ясно, что вряд ли ему должно предшествовать и возникновение новой науки, по лекалам которой и будет осуществляться сам процесс становления новой цивилизации. Скорее всего оба эти процессы будут осуществляться одновременно, по ходу движения обогащая друг друга. Как ясно и то, что весьма вероятно в этом процессе могут использоваться и отдельные положения существующих ныне общественных наук, прежде всего социологии управления. Но тот факт, который сегодня, как мы показали выше, сводится к простому «скрещиванию» социологии предпринимательства с другими общественными науками, нельзя признать истинно научным уже сегодня, ибо он распредмечивает научно-практический смысл самого процесса становления новой парадигмы развития России. А именно этот процесс и составляет суть новой теории общественного развития современной России, в которой должны органично сливаться и социология, и предпринимательство. Эта органичность, в свою очередь, должна базироваться не на старом фундаменте социалистического общества, а на вновь открытых инновациях. Последние появились в результате открытия нового социолого-управленческого аспекта частной собственности, являющейся, по свидетельству К. Маркса, главным фундаментом цивилизационного качества человеческого общества'.

Именно в процессе анализа этого качества частной собственности и заключены начала процесса научного осознания социологии предпринимательства как новой теории возникновения основ развития России не на базе привычного командного начала, а на устоях предпринимательской парадигмы. Ясно, что эта новая теория не появилась и не могла появиться вместе с простым решением отказаться от своей прошлой ис тории или старой цивилизации. Благо уже то, что появилась сама идея поиска новой жизни страны в целом, отказа от долголетнего прозябания России, а не стремление некой «перелицовки» цивилизации социалистического типа.

Процесс развития социологической науки в России был и остается весьма специфическим явлением не только потому, что разделен на довольно четкие периоды исторического времени страны, которые далеко не всегда вписывались в рамки общемирового процесса наравне с веду- [19]

щими национальными школами Европы и США, но и потому, что российскому обществу всегда была присуща постоянно возникающая неоднозначность полипарадигмальности. Последнее относится и ко времени последних десятилетий постсоветской истории страны. В этот период стали возникать некие основательные теоретические построения, опирающиеся уже на собственные банки данных в виде, казалось бы, уже сформировавшихся наук. Например, той же экономической социологии или социологии управления, на основе содержания которых, казалось бы, вполне можно судить о каких-то качественных переменах, произошедших в обществе постсоветского периода. Последние, возможно, и произошли, что вполне можно доказать по каким-либо определенным изменениям в структуре управления, конкретным показателям развития экономики, уровня жизни населения и т.п. Но можно ли на этой основе сказать, что в обществе произошли некие парадигмальные изменения, сама суть которых и была в основе провозглашенных перемен в жизнедеятельности российского общества — переход к рыночной экономике?

Речь идет в первую очередь об устранении той полипарадигмальности в жизнедеятельности общества, неоднозначность которой была характерна и царской, и советской России. И о том, как можно увидеть что-то новое, например, в той же экономической социологии, «скрестившей», казалось бы, две вполне самостоятельные науки. Как впрочем, и в той же социологии управления. Не потонула ли социология, характеризующаяся как «наука об обществе» в объятиях таких наук, как экономика и управление?

Последнее весьма вероятно. Тем более, что у них сама предметность науки более ясная и — главное — определенная в отличие от социологии, в которой непросто соединить некое «общее и особенное». Именно поэтому так важно позиционировать социологию в той сс ипостаси, в которой она проявлялась бы именно предметно. В нашем случае было бы оптимально соединить само понятие «социология» с таким понятием, которое конкретизировало бы именно новую ее предметность, т. е. с тем, что и является качественно новой характеристикой науки о развитии человеческого общества, обосновывает качественно новую парадигмальность этой науки о развитии общества. Речь идет о социологии предпринимательства, которая является по отношению и к России, и к сложившейся в ней системе наук новым феноменом и науки, и практики.

Хотя, конечно, и какой-то механической замены социологии управления социологией предпринимательства сразу произойти не может. Достаточно вспомнить в связи с этим, с одной стороны, сам факг «результативности» рыночных реформ Президента РФ Б.Н. Ельцина, вряд ли предвидевшего такие последствия своих реформ. С другой стороны, нельзя не вспомнить и те практические шаги в научном осмыслении последних десятилетий советского времени. В обоих случаях речь идет о попытках изменить настоящее.

Нас не должна смущать та кажущаяся разноплановость и разнона- правленность возникновения в последних десятилетиях существования СССР таких научных дисциплин, как «Обществоведение», «Социология управления», других специальных социологических теорий («социология деревни», «социология города» и т.д.) и, например, «научного коммунизма». Всех их объединяло одно: расширение горизонтов научного познания на базе уже сложившихся успехов практического социализма, стремление увидеть новые реальности в перспективном развитии марксистской теории. Да, они были «плоть от плоти» этой теории, но она-то появилась не в «безвоздушном пространстве».

К. Маркс создал фундаментальную программу именно социального анализа. Но, например, проводя свой экономический анализ, он делал это в рамках установившейся и общепризнанной науки. При этом он не отрицал те экономические теории, которые были созданы А. Смитом и Д. Рикардо. Хотя, конечно же, критиковал и их, и их предшественников. Маркс, как и его предшественники эпохи Просвещения, расширенно трактовал и само понятие политической экономии, включая туда и историю, и социальную мысль. «Подход Маркса,— писал по этому поводу известный британский историк науки Роджер Смит,— прочно связал экономику и социальные трансформации... создал фундаментальную программу социального анализа, и вместе с Контом и Спенсером его традиционно считают «основателем» социологии»[20]. Можно считать, что и в советской действительности России это марксова диалектика в определенной форме сохранилась.

Результатом момента, чем и стал факт того, что с появлением обоснования периода развитого социализма (60 — начало 70-х гг. прошлого века) советское общество вышло из сталинизма и научное мышление, в первую очередь партийных кадров, стало формироваться уже не только исключительно на основе сталинского «Краткого курса» истории партии большевиков. Но если социология долгое время (практически оно продолжается и сегодня) оставалась некой «знаковой» наукой для изучения общественного мнения, то управление почти сразу же нашло применение в общественной практике. Так, например, оно использовалось уже при разработке экономической реформы А.С. Косыгина в 1965 году, в которой нашли отражение отдельные моменты либерально настроенных экономистов. Последняя явно не вписывалась в общую теорию и практику России того времени, и она угасла, не начав свое действие. Случилось это в первую очередь потому, что сама либеральность новой реформы в определенной мере связывалась с неким отходом от социализма и внедрением в практику хозяйствования элементов, основанных на частной собственности, с уничтожением которой само существование в марксистской теории и связывалось.

Выход из тупика был найден не в экономической, а в идеологической сфере. Усилия партийной элиты и ученых обществоведов были направлены на теоретическое развитие существующей социалистической системы, результатом чего и стало появление научно оформленного «развитого социализма» как нового этапа развития марксистской теории. Неким практическим регулятором продвижения новой концепции и стало появление новой научной теории — научного коммунизма. В теоретическом плане сам факт появления и существования научного коммунизма — это и есть социология управления, т.е. такая специальная научная дисциплина, предмет которой всецело связан с появлением новой концепции организации жизнедеятельности человеческого общества в отличие от ранее выдвигаемых разрозненных утопических представлений о новых формах жизни общества.

Вряд ли сегодня есть необходимость в возвращении к дискуссиям о соотношении понятий «научное управление», «социальное управление» и «социология управления», характерных для советского периода. Дискуссии эти, на наш взгляд, возникали от безысходности тех ученых, которые пытались вырваться за пределы круговорота мысли, очерченной марксистско-ленинской теорией и, особенно, практикой реализации этого учения.

Утверждать сегодня, что социология управления — это наука, которая обобщает все управленческие науки с точки зрения вычленения и специального изучения закономерностей управленческих отношений на всех уровнях функционирования общества и его элементов и во всех предметных сферах, областях жизнедеятельности общества, как полагала в свое время профессор О. А. Уржа[21], вряд ли придет кому-то в голову. Такую «науку» даже советская власть не смогла «назначить», так как «внедрить» в практику жизнедеятельности ее и тогда было невозможно по определению.

Да, некий аналог глобальной системы управления в СССР был. Он включал в себя и науку, и практику в полном объеме. И всё это можно было считать социологией управления, в которой от социологии как науки о развитии общества, как естественном процессе практически ничего не оставалось. Не было тогда и управления ни в научном, ни в практическом понимании. Вспомним высказывание самого известного сторонника становления управления как самостоятельной науки и практики В.Г. Афанасьева о том, что руководители страны даже обиделись на его попытку помочь им исправить допущенные в их работе недостатки.

Вместе с тем тот же В.Г. Афанасьев, положивший начало отечественной теории социального управления, основанной на синтезе идей кибернетики, менеджмента, системного анализа, не мог не встроить в этот перечень и марксистскую философию. Как отмечал профессор В.И. Франчук, экономического чуда от «пришествия менеджмента» представители российского истеблишмента ожидали не только в конце 80-х годов, но и в 20-е годы прошлого века. Сам В.И. Ленин в свое время приветствовал известную систему основателя менеджмента Ф. Тейлора[22]. Последний видел в своей системе управления (менеджменте, основателем которого чаще всего он и считается) возможности эффективного использования ресурсов и организации, и человека для решения производственных задач. Однако само понятие «управление» было сформулировано еще греками. Вместо слова «менеджмент» греки использовали искусство управления людьми (<demagogia).

Сказанное вполне вписывается и в структуру понятия «социология управления». Однако вместе с этим, как утверждал В.И. Франчук, существуют и неформальные организации, требующие к себе не меньшего внимания, чем формальные. Речь идет о конкретном случае, произошедшем в ходе довоенного (1924-1939 гг.) Хоторнского эксперимента, когда произошел рост производственной активности без активного вмешательства социологов. Тот же В.И. Франчук призывает на основе этого случая пересмотреть рационалистический (целевой) подход на социальную организацию и управление, что вполне правомерно применительно к функционированию социологии управления.

Что же касается социологии предпринимательства, то здесь так называемый эффект плацебо (действенность внимания к работникам со стороны социологов в ходе Хоторнского эксперимента) «внутренне» вписывается в любую конкретную практику объективно. Что, собственно, и произошло в ходе Хоторнского социологического исследования и после него. Какая роль в появлении данной ситуации отводится социологии управления — это своя собственная история. Именно — история, ограниченная не только временем (что весьма существенно), но и осуществлением довольно сложного процесса общественно значимых изменений, которые должны произойти в обществе, поскольку изменение общества — это не смена политических лидеров, замена одной системы управления на другую, переделка социализма в капитализм, а его постоянное движение от одного этапа развития к другому. И эти этапы насыщены не какими-то проявлениями неких новых представлений, теорий, конкретизирующих пути развития, а самой непредсказуемой стихийностью появления того, в чем конкретно нуждается общество в процессе своего поступательного развития.

Всё вышесказанное относится и к науке, развитие которой вполне вписывается в вышеотмеченную логику. В связи с этим вводить в среду реализации такой науки, как социология управления, ее способность упорядочения коллективных действий социальных общностей за счет реализации конкретного социологического обеспечения, как и разработку концепции управленческого процесса в форме особого типа (вида) социального взаимодействия, обладающего устойчивыми и стабильными формами, детерминируемыми социальной информацией и социальной организацией, вряд ли соответствует какой-либо практике развития человеческого общества. Именно здесь-то и видится попытка чудовищного вмешательства в сложившуюся историческую практику развития общества. Ясно, что такого рода попытки «внедрить науку» в процесс развития общества всецело связаны с формированием практики этого развития по вполне ясному сценарию заинтересованных субъектов. А конкретным инструментарием этого выступает попытка представить как простой процесс вычленения понятий «социология» + «управление» и на основе специфики каждого из этих элементов сформулировать как бы два ее объекта исследования. Социология управления включает в себя, с одной стороны, те явления социальной жизни, которые являются общими для разных сторон и этапов развития общества. А с другой — сугубо управленческие отношения, складывающиеся между человеческими общностями в процессе той же социальной деятельности. Поэтому, несмотря на кажущуюся простоту данных поисков, уже в них прослеживается то, что от основных научных представлений о развитии советского общества никто в общем-то и не собирался отказываться. Просто стали искать какие-то новые обоснования дальнейшего развития России. Хотя в некоторой степени уже в период «позднего Горбачева» в научную практику стало входить определенное отстранение и от К. Маркса.

Ученые старались найти некие «скелеты» новых форм развития России в последних работах В.И. Ленина. Главная идея корректировки старого социалистического пути развития страны связывалась с идеей корпоративности. Суть нового подхода к самой идеологии жизнедеятельности обновленной России перенацеливалась инициаторами нового подхода с того социалистического пути развития, который осуществлялся в России все послеоктябрьские годы, основанного на идеологии марксизма, на новый путь развития, который основался бы уже не на политических, а на корпоративных интересах. Ясно было, что со старой методологией развития СССР порывать и не думал, но, хотя бы в названом плане, вектор обновления пути развития страны стал новым. Неким научным обромлением этого нового пути и стала социология управления, которая появилась, как отмечалось, почти одновременно с другим предметом — «научным коммунизмом» — еще в 60-е годы прошлого века, но в плане какой-то четкой характеристики своего предмета так и оставалась весьма неопределенным феноменом, каким, собственно, до сих пор и является. Хотя, если касаться предмета, то можно сказать, что именно он появился значительно раньше, чем появилось само название «социология управления», сформированное О. Контом. И появился этот «предмет» вполне в соответствии с основным содержанием горбачевского проекта «перестройки» России как некий аналог «перестройки» процесса саморазвития капитализма путем внедрения в него рекомендаций представителей научного менеджмента. Именно последнему обязан капитализм своему небывалому «рывку» в XIX веке.

Хотя общеизвестно, что саму исходную часть производственных отношений в качестве базиса общества как исходной марксистского материалистического понимания истории — исторического материализма — составляет собственность, форма которой составляет, по свидетельству К. Маркса, и форму государства. К изменению этой формы, собственно, и пришлось обратиться М.С. Горбачеву со своими сторонниками. Но смог ли руководитель КПСС в своих «реформациях» обратиться к реализации «невидимой руки» А. Смита, выстраивая рынок в еще советском обществе как некий саморегулирующийся механизм спроса и предложения? Ясно, что нет.

Вряд ли М.С. Горбачев как выпускник МГУ им. М.В. Ломоносова при всей своей научной эрудиции в общественных науках обладал познаниями в социологической науке. Более того, вряд ли мог понимать величайшего ее представителя — Э. Дюркгейма, который, соглашаясь с Контом о месте социологии в системе наук и доказывая саму возможность появления социологии только в XIX веке, когда люди осознали, что необходимо стремиться самим управлять социальной жизнью, только в начале XX века поставил точку в понимании этой науки.

Отсюда и те половинчатые решения советского Правительства в области собственности. Они в какой-то мере были бы своевременно правильными, если не несли бы в себе зародыши возникновения уже при Б.Н. Ельцине так называемой чужой собственности, о которой речь пойдет в других наших работах. Эти и другие недостатки в осмыслении последствий «реформаторских» действиях того же Б.Н. Ельцина весьма негативно сказались и на понимании самой сущности как предпринимательства, так и особенно — социологии предпринимательства.

Рассматривая отдельные стороны предпринимательской деятельности через призму специфики разных общественных наук (истории, экономики, менеджмента и др.), представители этих наук упускают главное: социологическое существо предпринимательства, которое только и обеспечивает процесс развития общества. До сих пор, а прошло уже более 25 лет, никто из представителей перечисленных наук, включая и социологов, не смог предметно объяснить саму специфику реализации открытия И. Шумпетера на практике. А именно это для переходного процесса жизнедеятельности современной России и представляется главной точкой опоры в ее прогрессивном развитии. Именно в силу этой причины в ней и наблюдается не только пробуксовка реформирования, но и примеры заимствования отдельных элементов жизнедеятельности советского общества.

Напомним главную суть открытия И. Шумпетера, связанную с его сущностной характеристикой предпринимателей. К последним он относил исключительно только тех хозяйственных субъектов, «функцией которых является как раз осуществление новых комбинаций и которые выступают как его активный элемент»[23]. И предпринимателем-то, по мнению Шумпетера, мог быть только тот человек, который осуществляет инновации. Но, если этот человек вернется к рутинному бизнесу, он сам этот статус предпринимателя утрачивает.

Вряд ли стоит приводить конкретные примеры того, что данное положение Шумпетера при характеристике предпринимателей и организационных форм появления и существования предпринимательства презрели не только отечественные экономисты и социологи, но и западные ученые еще во время жизни самого И. Шумпетера. Что касается иракгики, то сам факт обыденного существования частной собственности уже сам по себе являлся основой социологии предпринимательства в форме предпринимательской парадигмы развития общества.

Ясно, что в постсоветской России все рыночные реформы проводились «сверху» в рамках именно социологии управления, поскольку сама практика государственного управления не могла «уйти» по приказу. Поэтому старый советский аналог управления и не исчез, несмотря на появление новой государственной системы, в которой система старого партийного начала просто была подменена другим началом, так как в новой номенклатуре, вышедшей из старого истеблишмента, дух старого не мог просто так исчезнуть. Что касается развития этого процесса, то здесь стало конкретной практикой предсказание М. Вебера о том, что изначальная верность рабочему классу неизменно перерастет в будущем в бюрократию, что и стало характерной чертой действий верхов в постсоветский период и в сфере собственности, и в сфере предпринимательства.

Именно наличие этой бюрократии и мешает до сих пор активному изменению затянувшегося в России кризиса смены научных парадигм. Особеннно это касается проблем частной собственности, имеющих фундаментальное значение.

  • [1] См.: Шумпетер Й. Теория экономического развития. —С. 194-195.
  • [2] См., например: Радаев В.В. Экономическая социология. — М., 1997. —С. 6-7.
  • [3] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2-е изд. —Т. 23. —С. 10.
  • [4] БлаугМ. Экономическая мысль в ретроспективе.—М.: Дело ЛТД 1994. —С. 207.
  • [5] Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. — М., 1995. —С. 85.
  • [6] См.: Американская социология. Перспекгивы. Проблемы. Методы. — М.,1972.—С. 188-190.
  • [7] См., например: Радаев В.В. Экономическая социология: Курс лекций: учеб,пособие. —М., 1997.
  • [8] Ослунд А. Строительство капитализма: рыночная трансформация странбывшего советского блока.— М.: Логос, 2003.—С. 38.
  • [9] Ленин В.И. Поли. собр. соч. — Т. 27.—С. 142.
  • [10] Ядов В.А. Социологическое исследование (Методология, программа, методы).—М., 1972.—С. 19.
  • [11] Шумпетер Й. Теория экономического развития.—С. 163.
  • [12] Шумпетер Й. Теория экономического развития. — С. 169-170.
  • [13] Приоритет идеологии научного коммунизма был отражен в КонституцииСССР (см.: Конституция СССР. - М, 1987. С. 5).
  • [14] О таком подходе к «родовому понятию» в свое время писал П. Сорокин(см.: Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. —М., 1992.—С. 190-191).
  • [15] Вебер М. Избранные произведения.—М., 1990.—С. 507. В западной социологии помимо данного подхода М. Вебера, который относится к точке зрения поповоду определения родового понятия - «социологическому номинализму», есть идругие - «социологический реализм» (Э. Дюркгейм) и точка зрения Т. Парсонса,предпринявшего попытку объединить достоинства каждой из вышеназванных.
  • [16] См.: Павлюк II.Я., Рохмистров С.П., Четвертый раунд рыночного реформирования. - М., 1999.
  • [17] Маркс К, Энгельс Ф. — Соч. — Т. 23.—С. 178.
  • [18] См.: Глущенко Е.В., Концов Л.И., Тихонравов Ю.В. Основы предпринимательства.— М., 1996; Хаитов В.Ф., Лисиненко И. В. Социология предпринимательства.— М., 1996; Павлюк Н.Я. Свободное предпринимательство в России: социология становления.—СПб., 1998; и др.
  • [19] См.: Рохмистров М.С. Собственность: социолого-управленческий аспект.—Спб.: Алетейя, 2013.
  • [20] Смит Р. История гуманитарных наук.—М.: ВШЭ, 2008.—С. 337.
  • [21] См.: Проблемы социального управления.—М., 1999.—С. 186.
  • [22] См.: Франчук В.И. Социальное управление: самоуправление, менеджмент иполитическое руководство.—М.: Спутник +, 2007.
  • [23] Шумпетер И. Теория экономического развития.— М.: Прогресс, 1982.—С. 169-170.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >