РЫНОК И ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Проблема институализации частной собственности в современной России, казалось бы, уже давно решена. Как, впрочем, и многие другие проблемы перехода к ее новому рыночному облику. Однако далеко не секрет, что рынок, рыночные отношения и сегодня, по прошествии более чем 25 лет рыночного переустройства России, до сих пор не представляют собой некую целостную систему представлений, основных концептуальных установок и т.п., характерных для определенного этапа развития российского общества, его принципиально нового цивилизационного качества.

Да, в стране проведены рыночные реформы, создана принципиально новая система взаимосвязи государства и населения, приняты законы о свободе волеизъявления россиян во всех сферах их жизнедеятельности. Касается всё это и вопросов частной собственности. Речь идет в первую очередь о ее закреплении в новой Конституции РФ и вновь сформированном своде законодательных актов государства, касающихся конкретной правоприменительной практики. Всё это, казалось бы, и должно обеспечить непосредственный процесс институализации частной собственности в современной России.

Но так ли это на самом деле?

Прямого ответа на этот вопрос ни во времена эйфории перестройки М.С. Горбачева, ни в период конструирования системы непосредственных рыночных реформ в эпоху Бориса Ельцина, ни во все последующие времена дать трудно. Всё, казалось бы, сделано правильно, хотя, может быть, и не совсем правильно, ибо о том, что и как правильно, никто тогда не знал, как не знает до конца и сегодня. И, на наш взгляд, не узнает никогда, если будет метаться между философскими истинами старого и нового мышления, не забывая при этом такое дорогое и знакомое прошлое. А именно последнее и мешает понять ту простую истину, что, сколько бы ни сотворять неких государственных форм развития рыночной экономики и активизации населения в ее реализации, пользуясь старыми советскими методами, новой эпохи России не создать. Чудо рынка, как его представили первооткрыватели этой новой общественной системы, не в реализации сущностных сил человека в заботах о развитии общества, а прежде всего — в заботе о себе единственном, что автоматически и редуцируется на всё общество.

Фундаментом реализации сказанного и выступает частная собственность на средства производства, фантом которой до сих пор остался за кадром самой способности анализировать, постигать содержание, смысл и значение частной собственности как новой управленческой субстанции, объективная реальность которой только и может стать первоосновой смены старой государственной собственности (управления) на новую — рыночную — систему, которая и появилась как инновация общественного развития в исторически определенное ей время...

Следует отметить, что вообще сама практика утверждения новой формы жизнедеятельности человеческого общества была далеко не так проста.

Переход России на новые условия развития произошел скорее спонтанно, чем в результате какого-либо научного осмысления и длительных теоретических дискуссий. Спонтанно осуществлялись также и первые практические шаги становления новой России, хотя руководили этими процессами ученые-экономисты, а не практики. Скорее всего, исходя из этого, сложилась такая ситуация, что постсоветская трансформация России до сих пор всецело находится в поле интересов экономической науки. Это объясняется не только тем, что рыночная экономика, становление которой выступает целью трансформации российского общества, всегда являлась предметом буржуазной экономической науки, но и тем, что в советское время экономические отношения изучались исключительно только экономистами. Всё это и создало в нашей стране ситуацию, когда вместе с методологией марксизма экономика «потеснила» практически все другие общественные науки. В результате центральной задачей науки в целом стала проблема преобразования социалистических производственных отношений в отношения капиталистические, что с объективной необходимостью вывело экономическую науку на передний план. Однако по прошествии четверти века сам ход процесса постсоветской трансформации не вывел страну из той кризисной ситуации, в которую она вступила, отказавшись от своей старой парадигмы развития. Складывается впечатление, что одной науке явно не удается решить все задачи постсоветской трансформации. К тому же трансформация — это не только «преобразование», но и «превращение». Последний аспект трактовки латинского понятия «трансформация» чаще всего выпадал из научного арсенала экономистов.

Задумаемся на миг: как легко в истории осуществлялись процессы преобразования, например феодального общества в капиталистическое или полуфеодального и полукапиталистического российского общества в социалистическое. А сколько времени потребовалось, чтобы старое общество превратилось в новое? Разве по силам осознать данный процесс одной экономической науке? Очевидно, что нет. Научная практика явила специальную научную дисциплину, которая сосредоточила свое внимание именно на переходных процессах развития общества, превращения его из одного состояния в другое. Эта наука — всё та же социология, сама специфика которой и состоит в том, что она не может существовать в какой-то замкнутости, оторванности от других наук, изучающих разные моменты жизнедеятельности общества. И, думается, данное качество социологии позволяет ей активно использовать результаты других общественных наук, не противопоставляя им себя, ярким примером чего, на наш взгляд, может служить социологический анализ наиболее важного инструмента постсоветской трансформации — собственности.

Вряд ли стоит отрицать то ведущее место, которое собственность занимает в системе категорий экономической науки. Это не устают подчеркивать и наши отечественные экономисты, забывая о том, что собственность в постсоветской России является главным фактором превращения российского общества «одного качества» — советского — в другое — капиталистическое. Другого не дано, как всегда говорили и советские экономисты.

Следовательно, собственность в переходных условиях становится центральной категорией социологии как науки о закономерностях развития общества. О чем, собственно, свидетельствовал еще К. Маркс, считавший, что «определить буржуазную собственность — это значит не что иное, как дать описание всех общественных отношений буржуазного производства»[1].

Тем самым К. Маркс «вложил» в научный инструментарий некий «ключ», с помощью которого стало возможным «открытие дверей» в тайну развития человеческого общества, заложив тем самым фундамент социологии как науки, специализирующейся в области познания закономерностей развития человеческого общества. Вместе с тем, ограничив данный процесс рамками производственных отношений, Маркс сузил содержание собственности как объективного «двигателя» общественного развития, оставив для себя возможность субъективного толкования самих законов этого развития, манипулируя при этом собственностью как базисным элементом этого развития. Подчинив же его сугубо своей логике видения процессов развития общества и сделав главным инструментом реализации своей общественной доктрины, Маркс создал предпосылки того, что собственность всецело перешла в систему категорий экономической науки.

Представление Марксом собственности в форме закона, определяющего всю совокупность общественных отношений, сердцевину которых составляют экономические отношения, т.е. некоего управленческого начала, на базе которого функционирует конкретная социально-экономическая система, которую он субъективировал, сделав основой своей общественной доктрины процесс замены одной формы собственности, частной, другой — общественной, реформировалось в домарксистский вариант теории ценности А. Смита, Д. Рикардо и различные варианты процесса овладения ценностью («присвоением»[2]).

Кризис социалистической системы показал всю несостоятельность волюнтаристского использования собственности как рычага реализации марксистского идеала развития общества. Но сама практика вмешательства индивида в закономерный процесс эволюции человеческого общества создала прецедент субъективирования этого процесса, который мешает адаптации в постсоциалистических странах действительной эволюционной практики их развития. Отсюда и возникает необходимость исследовательского поиска действительного места и роли собственности в посткоммунистической трансформации в рамках такой холистической науки, как социология, которая способна вобрать в себя весь накопленный опыт других наук и, прежде всего, экономической науки.

Если исходить из логики марксистской доктрины, то отказ от нее автоматически предполагает кардинальное изменение в ее фундаментальном положении: замене общественной собственности частной собственностью. Именно по этому пути и пошли наши первые реформаторы, сделав приватизацию государственной (общественной) собственности центральным аспектом постсоветской трансформации. Казалось бы, приватизация — это чисто экономическая акция смены собственников должна была встретить всенародное одобрение и поддержку. Ведь вместо лозунгов многие члены трудовых коллективов стали обладателями конкретной частью своих заводов и фабрик. Однако почти сразу же процесс приватизации вызвал недовольство населения, которое проявило неприятие частной собственности на средства производства. Со временем эта тенденция только усиливалась.

У всех тех, кто всячески тормозит процесс полной свободы частной собственности на средства производства, есть для этого свои причины.

У чиновников это — лишение коррупционной составляющей в их доходах и сохранение своей роли в общественном производстве, у населения (его значительной части) — неготовность к интенсификации и повышению квалификации своей производственной деятельности, у части ученых и специалистов — нежелание, а в ряде случаев и неспособность к овладению новыми знаниями и умениями.

Особое место в переходе на рыночные условия жизнедеятельности российского общества занимает процесс овладения качественно новым способом мышления и деятельности. Пока, к сожалению, это новое воспроизводится в большей мере в «терминологическом» плане. Жонглируя терминами «рыночная экономика», «менеджмент», «частная собственность», большинство населения не овладевает той новой реальностью своего бытия, которая заключена в них. Так, например, слово «менеджмент» просто используется вместо слова «управление», абсолютно не учитывая то, что менеджмент — это часть рыночного порядка жизнедеятельности, а не просто термин.

С понятием «частная собственность» просходит то же самое. Во-первых, отрицательный оттенок этого понятия сохраняется до сих пор. Во-вторых, для того, чтобы оно «вступило в свои права», необходима серьезная законодательная работа, связанная с изменением буквально всех правовых актов, так или иначе затрагивающих отношения собственности вообще. С этих позиций необходимо устранить всякое двусмыс- лие в Земельном кодексе РФ и других документах, где есть оговорки о каких-либо регламентациях в сфере практической реализации частной собственности на землю. Особого внимания требуют те положения и статьи Уголовного кодекса РФ, которые в какой-либо, даже малой, степени связаны с реализацией права частной собственности, ее охраной и т.п. Главная беда отечественных (и не только) исследователей проблем собственности проявляется, на наш взгляд, в двух основных плоскостях.

Во-первых, они разделяют общество на две части населения: на собственников и несобственников, сразу же превращая собственность в источник разделения общества на противоборствующие группы. Влияние в данном случае марксистской доктрины борьбы классов очевидно. Отсюда и рождение (или воспроизводство) самой методологии исследования, направленной на реализацию проблемы соединения собственности и равноправия членов общества.

Во-вторых, отделение собственности от управления обществом, что опять-таки связано с первой проблемой. Здесь в лучшем случае речь идет о том, что «собственник средств производства, как правило, реально управляет процессом воспроизводства», что «по существу в руках собственников находится реальная экономическая власть»[3]. Сказанное, несомненно, сужает роль собственности в жизнедеятельности общества в целом. Но не менее важно и то, что такой подход сужает роль собственности и в самом общественном производстве. И сколько бы исследователи собственности не пытались воспроизвести экономическое содержание и экономическую сущность собственности, они неизменно скатываются на рельсы марксистской трудовой концепции стоимости.

Именно последнее и является главным звеном в осознании собственности в ее гуманитарном, а не в узком экономическом плане. Что это: общемировая традиция или «шоры» рамок марксистской методологии? Практика показывает, что и то, и другое. В первую очередь следует отметить, что наши отечественные экономисты чаще всего озабочены не тем, чтобы выяснить особенности реализации собственности в новых постсоветских условиях, чем в аналогичных условиях (перехода от феодализма к капитализму) занимались политэкономы-классики. Наши же экономисты своей главной заботой сделали возведение всё новых редутов вокруг своего предмета экономической науки, хотя в новых условиях экономическая наука не может не сотрудничать с такой холистической наукой, как социология. И это связано не только с неопределенностью будущего России, отсутствием необходимого опыта постсоциалистического развития, но и с узостью в выборе необходимых научных знаний в исторических фрагментах эволюционного, а не революционного развития человечества, чем ограничивалось наше знание со времен советского периода жизни страны. Сам факт расширения этого выбора позволит ученым независимо от их узкой принадлежности увидеть в прошлом некие важные фрагменты будущего нашей страны, поскольку она — часть общей человеческой системы Земли, а не какой-то другой планеты. Что касается конкретно того, что собственность — это предмет не только политэкономии, но и социологии, то здесь помимо разделения научных сфер но изучению данного феномена речь может идти и о предметном созвучии этих двух общественных наук. Достаточно сказать, что исторически предмет политической экономии традиционно совпадал с социологией: с XVI века политическая экономия и считалась социологией. Выдающиеся представители политической экономии (В. Петти, Ф. Кснэ, А. Тюрго, А. Смит, Д. Рикардо и др.) в принципе в большей степени были социологами, чем экономистами в современном понимании этой науки. Они разрабатывали социальное содержание политической экономии через проблемы социальной статистики, социальные формы труда, социального содержания и цели разделения труда через разделение труда и обмен как отношение между классами, выявляли характеристики классов, их определение и понимание собственности как системы общественных отношений и др. Знакомство с творчеством физиократов — по своей сути первой экономической школы (меркантилизм не в счет) — вполне позволяет сделать вывод о том, что данная школа в большей степени явилась родоначальницей социологии, чем политической экономии. Так, например, основатель этой школы Ф. Кенэ рассматривал роль того или иного класса в создании богатства, производстве продуктов труда, распределении продуктов труда между классами, присвоении богатства, собственности. Именно у Кенэ прослеживаются основы той теории ценности, которую сформировали в последствии А. Смит и Д. Рикардо. Но уже Кенэ показал, что разделение груда с социальной точки зрения представляет собой отношение неравенства и несправедливого присвоения собственниками средств производства чужого труда.

С его точки зрения, эффективна и справедлива собственность, соединенная с трудом[4], и, пожалуй, такое понимание собственности в до- промышленных условиях с учетом своеобразной трактовки социальной структуры того времени более понятно, чем понимание собственности того же Д. Рикардо. Прежде собственность и груд были едины, не было классов. Неравенство же и труд на другого один из ярких представителей школы физиократов А. Тюрго связывает с отсутствием средств производства (в частности — земли) у части населения, разрушением общей собственности: «...земля перестала быть общей собственностью, установилась частная собственность на землю», происходит разделение общества на классы[5]. Конечно, физиократы, как и В. Петти, еще не могли проникнуться мыслью о роли разделения труда в прогрессивном развитии общества. Более того, они, как, собственно, и А. Смит, с большей симпатией относились к домануфактурному периоду человечества. Социальный результат разделения труда у того же Смита был явно негативен. С его «легкой руки» впоследствии стало правилом описывать ту неотвратимую деградацию личности рабочего в условиях внедрения пооперационного разделения труда и закрепления рабочего за частичной монотонной операцией, в результате которой работник «обыкновенно становится таким тупым и невежественным, каким только может стать человеческое существо». Подобно утопистам, А. Смит старался представить в «розовом свете» времена цеховых и сельскохозяйственных общин, городских республик, когда каждый человек кроме занятий непосредственным процессом труда одновременно являлся организатором и управляющим социальными отношениями, производством, государственным деятелем, воином и судьей. Отсюда и те истоки экономической теории, которую впоследствии сформулировал Д. Рикардо. Смит же, вскрыв социальную роль разделения труда с вышеизложенных позиций, выявил то основное средство, которое позволяет превратить продавца рабочей силы в безропотного пролетария и оставлять ему только часть созданного рабочим продукта, равного стоимости средств существования лишь одного рабочего[6]. Об этом, впрочем, почти за столетие до Смита писал и ирландец В. Петти[7]. Не вдаваясь в саму суть приведенных суждений родоначальников классической политической экономии и не давая им оценку с позиции определенного методологического подхода, отметим то, что и они далеко не всегда понимали перспективность эволюционных нововведений. Более того, даже подобно многим сегодняшним представителям российской науки, они «цеплялись» за старое, подчеркивая перспективность именно старого опыта. Однако находить все-таки верное решение им помогало то обстоятельство, что в центре их внимания всегда оставался человек и те социальные отношения, которые лежат в основе развития общества. И в этом случае предмет политической экономии практически совпадает с предметом социологии как науки об изучении процессов развития человеческого общества. Целью же научного познания первых политэкономов выступала необходимость формулирования неких законов, которым подчиняется весь процесс развития общества. Другое дело, что сам факт осознания и трактовки этой цели у разных представителей первых экономических школ был различен. Но именно эта направленность научных поисков родоначальников политической экономии и стала фундаментом уже осознанных действий в поисках закономерностей развития общества следующих поколений ученых, в первую очередь Карла Маркса, в научной методологии которого политэкономия весьма органично слилась с социологией. Более отчетливо проявилась и сама цель научного поиска — определить законы развития человеческого общества, т.е. то, с чем, в частности, А. Смит не сумел «согласовать» данные своего исследования мануфактурного производства.

Винить физиократов, Смита и других представителей политической экономии XVI—XVIII веков в том, что они не осознали цивилизационную роль промышленного производства вряд ли справедливо. До конца это осознать не сумели даже ни К. Маркс, ни другие ученые последующего XIX века. А ведь в это время промышленное производство априори стало символом развития общества. Что касается того же А. Смита, то сама технология мануфактурного труда в принципе ничем не отличалась от ремесленного цехового производства, так как орудия труда (инструменты) работников были одни и те же, т.е. старые — ремесленные инструменты. И хотя, как отмечал А. Смит, производительность труда в условиях новой кооперации труда повысилась, процесс опредмечивания ремесленного средства труда в новой структуре груда еще не стал некой новой реальностью. Осознать в новой системе организации производства на основе разделения груда процесс зарождения капитализма, безусловно, было непросто, поскольку до «передачи эстафеты» специализированному инструменту рабочего мануфактурного периода — машине — было еще далеко. Тем более трудно в чем-то винить физиократов и их современников, главным фактором в жизни которых было земледелие. Некоторые изменения в трактовке собственности, отличающейся от марксистской позиции, появились лишь в XX веке. Хотя сразу же заметим, они не были революционными. Конечно, речь идет о сдвигах в так называемой буржуазной политэкономии. Советские ученые, естественно, могли «углублять» марксистское толкование собственности исключительно с помощью самого Маркса. Что они успешно и делали, лишь изредка делая «вылазки» в сферу товарно-денежных отношений...

Всё началось и продолжается сегодня с расширением круга почитателей новых трактовок капитализма и капиталистического общества, именуемого во второй половине XX века как «постиндустриальное общество». Ясно, что не мог не возникнуть разговор и об изменениях в собственности. Из совокупности различных представлений о собственности, появившихся в последние десятилетия уходящего XX столетия, наибольший авторитет приобрела экономическая теория прав собственности (Р. Коуз, А. Алчян, К. Эрроу и др.), которая основывается на сведении всех отношений собственности к индивидуальным контрактам.

Развернутое определение центрального понятия этой теории довольно близко к нашему пониманию собственности как социологической категории, но, естественно, далеко не тождественно последней. Оно, на наш взгляд, скорее философское в смысле понимания философии как совокупности знаний до разветвления ее на конкретные науки[8]. В этом определении права собственности понимаются как санкционированные поведенческие отношения между людьми, которые возникают в связи с существованием благ и касаются их использования. Эти отношения определяют нормы поведения по поводу благ, которые любое лицо должно соблюдать в своих взаимодействиях с другими людьми или же нести издержки из-за их несоблюдения. Термин «благо» используется в данном случае для обозначения всего, что приносит человеку полезность или удовлетворение. Таким образом, — и этот пункт важен — понятие прав собственности в контексте нового подхода распространяется на все редкие блага. Оно охватывает полномочия как над материальными объектами, так и над «правами человека» (право голосовать, печатать что-либо и т.д.). Господствующая в обществе система прав собственности есть в таком случае сумма экономических и социальных отношений по поводу редких ресурсов, вступив в которые отдельные члены общества противостоят друг другу[9]. Последнее явно заимствовано у К. Маркса, но не оно характеризует сам выход подходов к собственности из того замкнутого круга, который вокруг нее всегда старались очертить представители экономической науки. Во-первых, новостной является уже сама подмена «рабочего» использования отправного термина: не просто «собственность», а «право собственности», которое звучит уже конкретнее, чем исключительно только безликие «отношения собственности», вокруг чего до сих пор ведут свои псевдодефи- ниционные игры представители экономической науки.

«Не ресурс сам по себе является собственностью,— утверждал в свое время один из ярких представителей основателей новой теории прав собственности профессор Лос-Анджелесского университета Г. Дем- сец,— пучок или доля прав по использованию ресурса — вот что составляет собственность».

Во-вторых, сторонники теории прав собственности согласились с гем, что отношения собственности можно трактовать как отношения между людьми, а не с позиции отношения «человек — вещь».

В-третьих, была учтена и проблема редкости, поднятая К. Марксом и его предшественниками.

3

Всё это ясно относится к экономической науке, но включает в себя и отдельные положения социологии. А вот другие аспекты и, прежде всего, трактовка прав собственности, вбирающая в себя как материальные, так и духовные объекты, включая неотчуждаемые личные свободы, — всё это всецело уже входит в предмет социологической науки. Сюда же можно включить и положение о том, что отношения собственности рассматриваются как санкционированные обществом, но не обязательно государством. С этим, собственно, сталкиваемся в настоящее время и мы, хотя, конечно же, и раньше было известно, что эти отношения могут закрепляться и охраняться не только в виде законов и судебных решений, но и в виде неписаных правил, традиций, обычаев, моральных норм. Но практика реализации всего этого, конечно же, была другой. Она в принципе до сих пор более распространена, чем какие-либо нормы современного понимания, например гой же частной собственности.

Новая экономическая теория прав собственности стала не столько неким практическим руководством по совершенствованию существующей сегодня ситуации с собственностью, сколько источником бурной деятельности политэкономов развитых стран. В XXI веке волна влияния этой новой теории докатилась и до постсоветской России, в которой уже более чем 25 лет идет процесс рыночного реформирования. И здесь нашлись политэкономы, которые утверждают, что в условиях трансформационной экономики можно построить конкретную систему (классификацию) отношений собственности, взяв за основу общецивилизационную тенденцию социализации частной собственности, т.е. развития общественного ассоциированного распоряжения и присвоения общественного богатства. В этих условиях они считают возможным проследить линию и «содержательного движения и все более и более ассоциированным (общественным) отношениям собственности»1.

Что это? Возвращение к утраченному или взгляд в будущее? Вместо прямого ответа на этот вопрос приходит на ум то, что у каждой из великих доктрин до сих пор есть свои представители. Либералы, социалисты, интервеициалисты, государственные и христианские социалисты продолжают противопоставлять друг другу свои идеалы. Смогут ли они примириться в будущем? Вряд ли. Либерализм, социализм, синдикализм и др. могут в будущем сменить свои названия, но они, думается, будут существовать, потому что они соответствуют определенным тенденциям человеческой природы или перманентным коллективным интересам, которые по очереди могут играть главенствующую роль. Но если из общества исчезнет конкуренция, то его развитие вряд ли будет соответствовать своему космическому предназначению и тем законам развития, которые мы можем только предугадывать. Поэтому когда мы говорим о каких-либо трансформационных явлениях общественного развития, необходимо чаще обращаться к осознанию тех социальных технологий, которые стали конкретными результатами общественной эволюции, а не стремиться любым образом «протолкнуть» те идеалы, которым мы симпатизируем.

Однако у наших экономистов другой взгляд на историю трансформации собственности. Ее развитие, по их мнению, определяли главным образом такие главные направления, как:

  • 1) дифференциация прав собственности, в результате чего титул собственности всё более терял свое реальное содержание, «превращался в дисфункциональную фикцию, обременяющую экономический механизм»;
  • 2) появление невещественных объектов собственности — прав на изобретения и ноу-хау, товарных знаков, репутации предприятия и т.п.;
  • 3) появление юридических лиц — еще одна юридическая фикция, за которой просматривается «глубинный процесс формирования особого класса субъектов собственности, “институциональных собственников”»[10].

Плох или хорош российский рынок — это тема специального анализа. Но вряд ли кому-то в голову придет мысль, что «титул» собственности утратил свое реальное содержание и уж совсем не понятен тезис о том, что он превращается в дисфункциональную фикцию, обременяющую экономический механизм. Ясно, когда В.И. Ленин, другие марксисты, утописты и т.п. говорили об отмирании государства, при этом сам «титул» собственности не обеднялся в его вещественном содержании. А саму мысль о том, что этот титул собственности обременяет экономический механизм, и опровергают те многочисленные представители современной российской политэкономии (повторяем, именно политэкономии), суть предложений которых сводится совсем не к устранению собственности вообще, а к недопущению возвышения роли исключительно только одной ее формы — частной собственности на средства производства.

В данном конкретном случае хочется «трансформировать» также одно известное выражение и воскликнуть: «Как же далеки наши политэкономы от собственности, от современной российской экономики!» И тем самым так же «далеки от народа». Парадокс еще и в том, что многие, в том числе и наши политэкономы, обличая ситуацию с огромными состояниями наших олигархов, выдвигают старые требования большевиков: отнять и поделить, т.е. фактически заботятся о «размножении» самих собственников, почетное звание (титул) которых как собственников при этом не исчезает.

«Взгляд издалека» многих наших отечественных экономистов старается «увидеть и привнести» в современную российскую практику то, что, если бы оно было действительной практикой, уже давно бы «пустило под откос» всю капиталистическую систему. И, действительно, как можно серьезно воспринимать в условиях нашей сегодняшней экономической жизни мысль о том, что распространенный тезис о ключевой роли частного собственника в эффективном функционировании современного крупного бизнеса «не отвечает нынешнему положению дел в высокоразвитых странах Запада». Что, скажите, в США, Англии, Германии свершился переход от капитализма к социализму, реализовалась, наконец-то, мечта К. Маркса, так красочно описанная в главе 24 «Капитала»?

Судя по нижеприведенному утверждению, так оно и произошло. «Историческая функция частной собственности — способствовать процессу автоматизации экономики в дифференцированной социально- экономической системе. В основе этого процесса,— глубокомысленно заявляют авторы цитируемого произведения,— лежало отделение непосредственного производителя от средств производства, или первоначальное накопление капитала. Сейчас эта историческая функция исчерпана». Будущее «за переходом титула собственности в руки публичной власти при сохранении свободного перераспределения всех остальных прав собственности в частнохозяйственном обороте»[11]. Продолжить эту мысль хочется словами К. Маркса. «Следовательно,— утверждал он в «Манифесте Коммунистической партии» то же, только в других выражениях и более определенно,— если капитал будет превращен в коллективную, всем членам общества принадлежащую собственность, то это будет превращением личной собственности в общественную, изменится лишь общественный характер собственности. Она потеряет свой классовый характер»[12].

Последнему хотя бы аналог можно себе представить — касса взаимопомощи, столь распространенная форма взаимопомощи при социализме. Что же касается представлений некоторых авторов о существовании «титула» собственности в роли государственного со свободным «перераспределением всех остальных прав собственности в частнохозяйственном обороте», то и это, хотя и трудно себе представить в какой-то ясной форме, при социализме было. Достагочно вспомнить о том, что на селе, например, «частный дом» был в ведении сельсовета, а земля, на которой он «стоял», принадлежала совхозу — государственному предприятию или колхозу с такой же непонятной по своей сути, конечно, а не по названию колхозной (коллективной) собственностью, которая без всяких проблем в одночасье могла стать государственной собственностью: при замене колхоза совхозом. Но при всем этом понять такое «свободное» перераспределение прав собственности в «частнохозяйственном обороте» ни во времена советской России, ни тем более сейчас весьма трудно.

Можно по-разному относиться к К. Марксу, критиковать или восхвалять его учение. Но одно его качество как ученого — системный взгляд на общество — вряд ли останется незамеченным и его сторонниками, и его противниками. Именно эта его черта и была проигнорирована той частью наших сегодняшних отечественных экономистов, которые попытались найти какие-то новые подходы к формированию некой теории экономического развития современной России.

Пытаясь противопоставить идеям и практической деятельности российских реформаторов-либералов свои контраргументы, экономисты, являющиеся сторонниками старой академической школы советской России, пытаются всячески охаивать капитализм как систему кооперации людей и разделения труда, основанную на частной собственности на средства производства, не брезгуя зачастую и критикой старого социалистического образа жизни. Вместе с этим практически никто из них не подвергает серьезному анализу теоретическое наследие классиков марксизма, слепо следуя логике этого учения. При этом наши экономисты-критики допускают в своей аналитической практике, заметим, порой весьма конструктивной, по отношению к выявлению недостатков в сегодняшней практической деятельности, как минимум, два просчета.

Во-первых, они явно не владеют методологией системного подхода к исследованию общества и процессов его развития, основоположником которого является К. Маркс. И, во-вторых, что выступает следствием первого вывода, свои общетеоретические обобщения они делают, основываясь на весьма кратковременной и порой явно провальной экономической практике. (Другое дело, кто виноват в этих провалах при условии того, что критикуемые ими либералы-реформаторы вряд ли занимали ведущие позиции даже в «гайдаровский период» в деятельности постсоветского Правительства).

Не вдаются постсоветские политэкономы в суть самой экономической теории рыночной экономики — каталлактики, лишь выбирая «выгодные» для своих повествований цитаты из работ представителей этого течения, как, собственно, и цитаты того же К. Маркса. По их мнению, собственная прочность собственности как несущего элемента разработки институциональных аспектов стратегии экономического развития России остается под большим вопросом. «Зыбкость» понятия «собственность», по их утверждению, связана с тем, что исследования отношения «субъект собственности — объект собственности» не представляются сегодня плодотворными. Новая теория прав собственности, о которой мы уже говорили выше, свидетельствовала об этом еще в 70-е годы прошлого века. Но это не продвинуло как-то уж очень значительно поиски в научном анализе собственности.

Что касается ситуации с открытиями наших политэкономов, то об этом следует сказать особо. Несмотря на то, что наши политэкономы в своем анализе обращаются не только к Марксу, но и к другим светилам науки, начиная с Ксенофонта и Аристотеля до классика предпринимательства — Шумпетера, их «наличный опыт» ограничивается историей России с октября 1917 года. В этот период, утверждают они, скорее всего имела место «переоценка роли собственности», при этом они совершенно игнорируют положение о том, что собственность — это и есть управление.

В чем конкретно она выразилась? В том, что ни «национализация» в первые годы советской власти, ни «приватизация» в постсоветское время сами по себе еще не являются «панацеей от бед». «Зато стало очевидным,— делают не совсем понятный вывод по этому случаю авторы,— насколько страшна бесхозность, когда рвется связь “собственник — объект собственности”, насколько катастрофично расхищение собственности и манипулирование активами. Поэтому необходимо ... исследовать собственность как таковую в единстве субъекта и объекта собственности»[13].

Если собственность принадлежит конкретному субъекту, обладающему на нее всеми правами, то вряд ли надо искать какое-либо «единство ее субъекта и объекта». Другое дело, когда государство, как отмечают те же авторы, фактически устранилось от полновесного использования даже тех прав собственности, которые оно не передало частным юридическим и физическим лицам де-юре. Снятие преград с коммерческой деягельности чиновников органов исполнительной власти и менеджмента предприятий, формально оставшихся в государственной собственности, открыло простор для казнокрадства и расхищения государственного имущества совместными усилиями «деятелей» приватизированного и неприватизированного секторов российской экономики. Но всё это лежит всецело в границах того сообщества индивидов, которые сформировал такой управляющий орган, который именуется чаще всею государством, хотя это не совсем так, и который использует собственность или «все общественные отношения буржуазного государства» (К. Маркс) чисто в своих интересах, далеко не альтруистических, как видим. Именно этому-то «органу» и требуют передать наши «специалисты по собственности» «титул» собственника. До сих пор «частично приватизированные» предприятия работают именно в таком режиме. Именно о менеджменте таких предприятий и идет речь.

А та ориентация на максимальную либерализацию и приватизацию — стратегия, выбранная после развала СССР, действительно основывается на посылке, что существует некий универсальный тип экономической структуры, обладающей наивысшей эффективностью. И эта эффективность основывается не на идеях представителей неоклассической школы или кого-либо другого, а на принципах самого эволюционного развития человеческого общества, в ходе которого спонтанно рождаются те социальные технологии, которые лучше, чем их предшественницы, могут обеспечивать жизнедеятельность всех членов общества. А. Смит, Ф. фон Хайек и другие представители экономической науки не изобретали, а лишь описывали процесс рождения и функционирования новых социальных технологий.

Совершенно неожиданным для исследователей стало осознание ими и той системы цен, которая не только является внутренним механизмом рыночной экономики, но и стала совершенно новым средством управления общественными процессами. По большому счету в системе цен, если ее понимать не как некий финансовый элемент, как она чаще всего трактуется сегодня, а как целостную теорию самоуправления общественной жизнью в целом, и заключен тот идеал развития человеческого общества, который сегодня можно себе представить. Реализация же этого идеала становится возможной только тогда, когда собственность станет не абстракцией и сугубо научным феноменом, а конкретной реальностью общественной жизни.

И если гак понимать собственность, то даже сама имеющаяся общественная модель прав собственности, очерченная законами и охраняемая судебной защитой, представляет собой «продукт вековой эволюции», как говорил известный представитель либерализма Людвиг фон Мизес, с которым, несомненно, согласился бы и К. Маркс. Но с чем Маркс никогда не согласился бы, так это с другим утверждением Мизеса о том, что история этих веков — «это история борьбы за упразднение частной собственности». Всё это время и «деспоты», и «народные движения» порознь или вместе пытались ограничить право частной собственности или отменить ее совсем. Несмотря на то что все эти попытки провалились, они несомненно оставили след в целях, определяющих правовую форму и определения собственности, о которых мы говорили выше. Можно без конца фантазировать или искать какие-либо подтверждения возникновения собственности и каких-либо ее форм. Саму же историю частной собственности, как отмечает Мизес, можно проследить до того момента, когда она возникла в результате действий, которые определенно не были законными.

Однако, как весьма здраво рассуждает Мизес, тот фаю; что юридический формализм может проследить любое право собственности либо до самовольного присвоения, либо до насильственной экспроприации, не играет никакой роли в обстоятельствах рыночной экономики. В рыночной экономике собственность более не связана с отдельным происхождением частной собственности. События далекого прошлого, скрытые во тьме истории первобытного человека, не имеют никакого отношения ко дню сегодняшнему, так как в свободной рыночной экономике потребители каждый день заново решают, кто, чем и в каком количестве должен владеть. Фактически Мизнес утверждает, что собственники «являются уполномоченными потребителей, силами рынка, принуждаемыми наилучшим образом служить потребителям». При капитализме, как утверждает он, частная собственность есть окончательное оформление самоопределения потребителей[14].

Разница в трактовке исторических корней собственности между представителями либерализма и марксизма и созвучными ему в данном вопросе другими общественными доктринами исключительно в своекорыстии последних. Ну, не корыстно ли доказывать и искать аргументы в древности для утверждения того, что именно поворот цивилизации от частной собственности на средства производства к общественной и является главным движущим фактором реализации той же марксистской доктрины?

То, что реализация марксистского понимания собственности — это поворот хода развития цивилизации, — во многом доказано практикой реализации этой доктрины в России. Но сторонники марксизма могут посчитать эту практику неким частным случаем реализации марксовой теории. Тем более, что общепризнан факт весьма значительной коррозии марксизма в практическом построении социализма в СССР.

Но возможен ли ренессанс социализма в его «чистом» марксистском плане? Вряд ли. Гениальность К. Маркса в первую очередь ограничена временными рамками. И искать сегодня подтверждение его положений в современной жизни, как ищут в ней разгадку ребусов Нострадамуса, есть дело вряд ли перспективное.

Уже во второй половине XIX века возникло достаточно свидетельств опровержения основных положений Маркса (Е. Бём-Баверк,

Э. Дюргейм, Б. Чичерин и др.). Но гораздо больший удар по доктрине К. Маркса нанесла другая доктрина — неомарксизм. Дать критику марксизма, как замечали в начале XX века Ш. Жид и Ш. Рист, «было как раз задачей неомарксизма»1.

Отсюда вытекает и наша гипотеза о том, что перспективы развития посткоммунистической России всецело зависят и определяются собственностью как социальной технологией, противоположной той собственности, которая была порождена социалистической технологией общественного развития, основанной на субъективном представлении этого развития. Конкретные пути реализации данной гипотезы могут и должны анализироваться всеми общественными науками, в том числе и политэкономией. Но в целостном виде этот процесс можно представить только в социологии как науке, специфика которой и связана с переходными явлениями, которые составляют саму суть движения человеческого общества.

Таким образом, вряд ли оптимально сегодня, когда в России уже полным ходом идет процесс рыночного реформирования, выстраивать некие трансформационные модели собственности, пытаясь тем самым сбить сам ход рыночных реформ. Более перспективно руководствоваться всеми теми положительными результатами поисков наших предшественников, в том числе и К. Маркса, на основе которых сегодня можно представить некую модель собственности, которая будет не тормозить, а способствовать нашему продвижению более интенсивно, чем в прошедшие годы рыночного реформирования России.

В связи с этим с большей очевидностью можно охарактеризовать собственность как многофункциональную социальную технологию, появление и развитие которой связано с реализацией непознанных законов развития человеческого общества.

Исходя из сказанного, следуют несколько гипотез-следствий.

  • 1 Жид Ш., Рист Ш. История экономических учений. — М.: Экономика, 1995.—С. 366.
  • 1. Вряд ли можно считать плодотворным продолжение того поиска самих истоков появления собственности, как это делали А. Гакстга- узен, Г. Маурер, С. Мэйн, Л. Морган и их последователи, тем более делать на этой основе какие-либо далекоидущие выводы, как К. Маркс, Ф. Энгельс и др.[15] «Наша история,— как совершенно верно отмечал К. Ясперс,— совершается между истоками (которые мы не можем ни представить себе, ни примыслить) и целью, конкретный образ которой мы не можем существенным образом обрисовать». Из чего он делает, на наш взгляд, весьма здравое заявление, к которому, думается, необходимо прислушаться всем тем, кто пытается искать камни в прошлом, для того чтобы выстроить фундамент будущего в истории человечества. «Я,— заявлял Ясперс,— стремлюсь лишь опровергнуть удобное и по существу ничего не значащее толкование истории как постижимого и необходимо поступательного движения человечества. Я стремлюсь оставить вопрос открытым и допустить возможность новых подступов к познанию... Удивление перед тайной — само является плодотворным актом познания, источником дальнейшего исследования»[16].

Именно последнее может и даже должно стать некой формой, а может быть, даже неким откровением ученого-обществоведа вообще и еще в большей степени — современного российского, который сегодня чаще думает о том, с каким методологическим инструментарием приступить к поиску новых путей развития современной России.

2. Признание собственности одной из социальных технологий, всецело порождаемой социальными процессами на протяжении всей известной нам истории развития общества, свидетельствует о том, что источником ее существования является фактор самодвижения, саморазвития, «вскрыть» который так же трудно, как и познать самодвижение общества в целом. Отсюда вытекает положение К. Маркса о том, что характер самой собственности (речь шла о частной собственности) изменяется в зависимости от того, являются ли частные лица работниками или неработниками; положение о том, что частная собственность является «противоположностью общественной коллективной собственности»[17] не является перспективным в выявлении естественной субстанции собственности, а выражает точку зрения отдельного ученого или политика.

Появление такого противоречия связано с непониманием роли рынка, в условиях деятельности которого все формы собственности «уравнивает» одно — получение прибыли за счет лучшей организации производства продукции и услуг, удовлетворяющей их потребителей. Другое дело, что в условиях рынка, как, собственно, и в условиях плановой системы, одновременное существование административно-командного начала и рыночной самоорганизации — нонсенс, хотя этого некоторые известные экономисты, авторы учебников, рекомендованных Министерством образования и науки для вузов[18], как, например З.П. Румянцева, до сих пор не понимают. При этом, конечно же, понятие «общественно коллективная собственность», которое употребил К. Маркс, как и вообще «общественная собственность», на наш взгляд, есть довольно расширительное толкование каких-либо конкретных форм собственности. В данном контексте обязательно должен просматриваться субъект собственности, будь то государство или его конкретный орган, органы местного самоуправления, индивид или группа индивидов и др.

  • 3. Распространенное утверждение, что общественное разделение труда нарушило первоначальное единство человека, труда и собственности[19] и позволило последней обрести самостоятельное существование и экономический смысл, не может распространяться в целом на собственность как социальную технологию, а затрагивает лишь одну из сторон этого многофункционального явления.
  • 4. Краткосрочный по историческим меркам опыт применения в качестве эффективного стимула развития творческого энтузиазма масс идеологии марксизма[20] свидетельствует о том, что она и ей подобные «стимуляторы» не могут заменить исторически сложившуюся роль частной собственности в качестве самого эффективного способа удовлетворения экономического интереса и участия его в поступательном развитии общества.
  • 5. Частная собственность, а не общественная является главной гарантией свободы, причем не только тех, кто ею владеет.

Это определяется тем, как отмечал Фридрих фон Хайек, что контроль над средствами производства распределен между многими не связанными между собой собственниками, никто нс имеет над этими средствами безраздельной власти, и мы как индивиды можем принимать решения и действовать самостоятельно. Но если сосредоточить все средства производства в одних руках, будь то директор или номинальные «представители всего общества», мы тут же попадем под ярмо абсолютной зависимости[21]. В какой-то степени сказанное касается и крупнейших монополий, будь они «естественные» или «неестественные».

6. Суть этого общесоциологического характера выражается в том, что он заключает в себе и само по себе институциональное начало перспективного развития, как отдельной страны, так и человечества в целом, ибо рациональные свойства собственности, возникшие в одной стране, будут распространяться и на другие страны. Нельзя только искусственно торопить события, как это было в отдельных странах, в том числе и в России. Именно в ней происходили события в сфере собственности, явно не вписывающиеся в ее историческую практику развития. Однако и сама эта «историческая практика» развития собственности всегда «делилась» как бы на два состояния.

Не вдаваясь в саму «древность времен», следует отметить, что еще в Древней Греции отношение, например, к той же частной собственности было неоднозначным. Взгляды, например, самого великого ума древности — Аристотеля (384-322 гг. до н.э.) развивались в прямом споре с другим крупнейшим мыслителем античного мира — Платоном (427-347 гг. до н.э.), которому он приписывал защиту общественной собственности. Видимо, идея частной собственности глубоко укоренились в душе человека, как считал Аристотель, если существует гак долго — «нельзя пренебрегать опытом веков». Что до коммунизма: «...если бы он был хорош, то за столько лет примеры его были бы известны».

Думается, что весьма современны мысли Аристотеля о щедрости. При общественной собственности никто не может быть щедрым и великодушным, так как ни у кого ее нет. В системе частной собственности богатство и неравенство «дают возможность проявлять щедрость и милосердие», — утверждал этот великий мыслитель всех времен.

Вместе с тем вряд ли можно согласиться с мыслью Аристотеля, что законодатель должен стремиться не к равенству, а к выравниванию собственности. Резкое неравенство собственности, как считал он, опасно для равновесия государства.

Высказанные опасения Аристотеля практически полностью были реализованы в практике деятельности первых правительств постсоветской России. Сегодня уже осуждена практика правительства Б.Н. Ельцина — «наделить собственностью» всех тружеников и других частных лиц. Абсурдность данного положения вряд ли понимается в России и сегодня, после 25 лет реформирования.

Сам процесс замены государственной собственности частной в об- щем-то не так однозначен, как это трактовалось и в первые перестроечные годы, да, к сожалению, трактуется и сегодня. Решение о том, что «надо» переходить к частной собственности, разделяют и россияне. Таковых, по данным социологических исследований, до 80% людей. Но до сих пор, как справедливо, замечает Ж. Т. Тощенко — это большинство не может понять, что никогда все люди не будут частными собственниками, если речь идет о частной собственности на средства производства.

Даже в США 75-80% людей не владеют ни землей, ни фабриками, ни заводами, ни фирмами. Они живут тем, что продают как товар свою рабочую силу, свои интеллектуальные способности. И это позволяет им достойно жить, существовать, быть конкурентоспособными на рынке труда. В России же говорят о частной собственности, часто упуская из виду то, что она никогда не будет у всех, и это «надо» применительно данной ситуации имеет ограниченный и весьма специфический характер[22].

Сам же содержательный факт замены государственной собственности на частную представляется далеко не таким «общественным» явлением. Речь идет о существенном изменении взаимоотношений личности и государства. В последнее время часто вспоминают об успехах развития в отдельных сферах жизнедеятельности советского общества, начиная с образовательной системы и заканчивая производственной сферой. Но ведь то, что наши школьники сегодня проигрывают главные международные олимпиады и катятся вниз в общепризнанных рейтингах, это результат того, что школы и учителя сегодня лишены остатков самостоятельности. Здесь процветают лишь запреты на всякое отступление от методик и циркуляров, навязанных сверху. В этой вязкой казенной среде и увядает сама энергия развития. Школу лихорадят нововведения, инициированные не только Министерством образования, но и, например, Русской Православной Церковью. И даже сама продолжительность обучения в школе (в развитых странах — это 12-13 лет) «регулируется» Министерством обороны, которому такое увеличение «сорвало бы призыв».

То же самое происходит и в экономической сфере. Не секрет, что сам Президент РФ В.В. Путин вот уже несколько лет «борется» с тем, чтобы ограничить участие аффелированных организаций в государственной регистрации малых предприятий. Представители же самого государства вводят такие налоги, из-за которых «зарегистрированные» государством малые предприятия «убегают» в теневую экономику.

Всё это, естественно, не могли предвидеть наши реформаторы, пытавшиеся «разделить» государственную собственность «на всех». Однако не в этом главное. Главное состояло и состоит сегодня в том, чтобы государство «поделилось» с народом своими управленческими компетенциями. Именно эти компетенции, став частными, и будут способствовать перерождению России. В какой-то степени этот процесс напоминает нам процесс «раскулачивания» во времена «второй революции» против сельской буржуазии конца 20-х годов в уже советской России, который, как известно, был осуществлен далеко не в интересах всех россиян.

В нашем случае нельзя всё сводить к процессу «раздачи» государственной собственности частным лицам по какому-либо сценарию, который, в любом случае, будет кому-то выгоден. В первую очередь надо создавать условия для передачи управленческих компетенций, которые автоматически не формируются в условиях, например, передачи собственности на землю. То же самое произошло и в промышленной сфере.

Прошло уже более чем 25 лет после этого процесса «раскулачивания» государства, как крупного собственника, а та же частная собственность всё еще остается. Хотя уже в двух ипостасях: еле «живая» — у многих «собственников» и «лощеная» в какой-то мере, самодостаточная — не у всех, а только у избранных, у немногих.

Между тем, получив «ваучер», каждый россиянин должен был «почувствовать» себя именно «частным собственником», например на общую сумму 10 тысяч рублей. Хотя, конечно же, на всех россиян «частной собственности» не хватило... Ее «хватило» только тем, кто был «ближе других» к этой государственной собственности (см. биографии крупных собственников). Абсолютное большинство «частными собственниками» так себя и не почувствовали. Хотя, казалось бы, всё для этого делалось.

Так, например, основные этапы приватизации в постсоветской России — чековая приватизация, денежная приватизация и залоговые аукционы — пришлись на первую половину 1990-х годов[23]. Однако итоги приватизации в 1992-1994 годах в Российской Федерации, как отмечалось в заявлении фракции ЛДПР, были явно провальными: «Ни одна из основных экономических целей приватизации, сформулированных в указах Президента № 34-1 от 29 декабря 1991 г. и № 66 от 29 января 1992 г., не достигнута». В начале 90-х годов прошлого века 500 крупнейших приватизационных предприятий России стоимостью не менее 200 млрд долларов были проданы всего за 7,2 млрд долларов США. Тем самым была создана база для формирования института олигархической собственности. Начиналась эра «капитализма для своих».

В начале 2000-х годов Президент РФ В.В. Путин начал прилагать усилия, чтобы взять под полный контроль российских олигархов и разрушить созданную ими пирамиду власти. Была подготовлена и сама почва для заключения неформального договора («пакт 28 июля») с владельцами крупного бизнеса. Президент собрал бизнесменов и сказал, как упоминал один из крупных бизнесменов того времени, что создан водораздел: «...то, что было до 2000-го, ...принадлежит истории, а теперь, после 2000 г., давайте жить по другим законам». Но если кто-то по ним жить не хочет, то будем разбираться». «Я думаю, — отмечает названный учасстник встречи, — что именно этот общественный договор обеспечил стабильное развитие общества в течении трех лет»[24].

Мнение о сомнительном происхождении богатства современных российских бизнесменов, именуемых олигархами, в корне отличающемся от происхождения такового у самых богатых людей Западной Европы и Америки, весьма поверхностно и не отвечает действительности.

На фоне мировых оценок истории происхождения предпринимателей и капиталистов (родоначальник теории предпринимательства Р. Кантильон относил, например, к таковым субьскгам бродяг и разбойников. В. Зомбарт в своих этюдах о буржуа в число шести типов «комплектования» круга будущих капиталистов включил: разбойников и авантюристов, государственных чиновников, спекулянтов)[25], в том числе и отечественных, широко известных по персонажу семьи Прохоровых — главных героев грандиозной эпопеи «Угрюм-река» В. Шишкова, происхождение первоначального капитала отечественных олигархов можно оценить как более приемлемое.

В целом же, наверное, справедливо суждение Людвига фон Мизе- са о том, что практически «любой собственник является прямым или косвенным преемником людей, которые приобрели собственность либо путем самовольного присвоения бесхозных вещей (в нашем случае — это путь обогащения крупных государственных чиновников “лакомых” министерств. — Примем, авт.), либо путем насильственного ограбления своих предшественников» (в нашем случае — это рэкет, крышевание и т.п.)[26]. И с этим приходится считаться.

Происхождение собственности как социальной технологии всецело связано с процессом удовлетворения насущных потребностей индивидов, который возможен только в условиях осуществления их социального взаимодействия. В ходе развития этого процесса собственность как социальная технология постоянно совершенствуется, углубляя и расширяя свое функциональное назначение как конкретного способа реализации процесса эволюции общества.

В своих ранних произведениях К. Маркс удивительно точно представлял генезис связи собственности и индивида. Первоначально, отмечал он, собственность означает «не что иное, как отношение человека к его природным условиям производства как принадлежащим ему, как к своим собственным, как к предпосылкам, данным вместе с его собственным существованием,— отношение к ним как к природным предпосылкам его самого, образующим, так сказать, лишь его удлиненное тело»[27]. Сказанное как нельзя лучше выражает именно социальное, а не узкое экономическое содержание и сущность собственности, а также тот общесоциологический характер, который ей изначально присущ. Этот общесоциологический характер собственности имеет тем не менеее и свои особенности, касающиеся как общемирового пространства, так и отдельных стран.

В нашей стране, как мы видим, проявили себя как общее, гак и особенное в понимании и реализации собственности. Последнее, на наш взгляд, требует еще одного уточнения. В частности, оно связано с теми инновационными характеристиками собственности, которые выступают ведущей характеристиками становления в России качественно новой функции, выступающей базовой основой возникновения социологии предпринимательства, являющейся фундаментом становления нового социально-управленческого качества развития России на основе предпринимательской парадигмы развития, приходящей на смену существовавшей до этого управленческой модели. Последняя является характерной не только для советской России, но и пока для России современной.

Сама качественная определенность предпринимательской парадигмы развития новой России сформировалась в ходе изучения феномена собственности, вернее, обоснования социолого-управленческого аспекта, позволяющего характеризовать собственность с позиции социологии предпринимательства как социолого-управленческий феномен[28]. С позиций данного утверждения вполне отчетливо представляется сам предмет социологии предпринимательства, до сих пор бывшей довольно неопределенным феноменом. Сейчас же, социология предпринимательства выступает вполне представительным научным образованием, в котором собственность выступает таким же управленческим субъектом, как, например, государство в сегодняшней России. С этого момента и сам предмет социологии предпринимательства обретает действительно репрезентативный феномен научной разработки и позиционирования качественно нового обоснования процесса развития постсоветской России на пути своего будущего, совершенно свободного от старого марксистско-ленинского прошлого и не только от него.

На протяжении более чем 2500 лет одной из главных тем западной политической теории был спор по поводу достоинств и недостатков частной собственности. В России такого рода споров не было. Здесь эта тема, если и затрагивалась, то широкого распространения не получала. И в первую очередь потому, что никто не пытался оспорить почти единодушное мнение: частная собственность — это безусловное зло. Такая общепринятая данность характерна и для общества переходного периода. Более того, некоторые представители, которые поиски будущего России связывают с ее прошлым, стремятся возвести ситуацию с неприятием частной собственности в ранг национальной идеи.

Соглашаясь с самой идеей отсутствия частной собственности в России, наш вывод несколько другой: главное отличие истории России от истории европейских стран связано со слабым развитием собственности, что и послужило главной причиной отставания России в своем развитии от этих стран.

Только признавая это, и возможно принимать какие-либо решения, адекватные и выходу России из кризиса, и решению каких-то персиективных задач ее развития. При этом первое, что необходимо признать— тоталитаризм, достигший своей вершины в Советском Союзе, своими корнями уходит в «вотчинную» систему правления, преобладавшую на протяжении большей части российской истории. Систему, которая не проводила различий между верховной властью и собственностью.

С этих позиций представления о взаимосвязи собственности и свободы вряд ли существенно различались между царской Россией, когда царь был одновременно и правителем, и собственником своего царства, и советской Россией, когда руководитель Коммунистической партии также одновременно господствовал и во власти, и в собственности, не будучи при этом собственником. Хотя какие-то нюансы в реализации этих ролей были вряд ли существенны. Главное же было в том, что воля царя (генсека) и во власти, и в собственности выполнялась беспрекословно и даже само это право (или бесправие) никто никогда не пытался оспорить — вышло бы себе дороже.

Отсюда следует и то, насколько важно нам представлять собственность как социальную технологию, которая играет основную роль в самом существовании капитализма как системы социальной кооперации и разделения труда, основанной на частной собственности на средства производства.

Вначале ознакомимся с наиболее общепринятыми положениями понимания собственности как явления.

  • • Владение (possession) — это собственность de facto, но не de jure. Обычно основой его является длительный срок пользования, получение чего-либо по наследству. Эти владения не подлежат продаже, а передаются своему наследнику по завещанию. На практике это, конечно же, форма обладания имуществом, собственность. (О каких-то псевдовладениях можно говорить и у нас — вотчинах, поместьях и т.п.).
  • • Собственность (property) — означает формально признанное право собственника или собственников как на исключительное, без чьего-либо участия, пользование своим имуществом, так и на любой способ распоряжения им, санкционированное государством, включая продажу. Данная ситуация равнозначна признанию за собственником высшей власти в отношении его собственности. Понятие возникло в Древнем Риме. В Римском праве оно означало право пользования и распоряжение но своему произволу. «Право частной собственности есть jus utendi et abutend, право произвольного обращения с вещью».

Существуют два вида собственности:

  • а) производственная, которая способна создавать новую собственность (например, земля, капитал);
  • б) личная — та, что идет на потребление (например, жилище, одежда, драгоценности и т.п.).

Но это — в узком смысле. В более же широком смысле с конца Средних веков «собственность» стала охватывать всё лично присущее и принадлежащее человеку, включая жизнь и свободу.

Среди пишущих о проблемах собственности авторов сегодня широко распространилась традиция определять «собственность» (в узком смысле слова) не как право на некоторые «вещи», а как складывающиеся между людьми отношения по поводу «вещей». «Право собственности,— писал по этому поводу в 1927 году американский ученый Морис Коуен, находившийся иод влиянием идей К. Маркса, — это отношение не между собственником и предметом, а между собственником и другими людьми по поводу предметов обладания».

Не отрицая общественный (социальный) характер собственности, думается, что вышесказанное лишь один из ее аспектов. Но даже такой ее аспект покажется нам чрезвычайно узким и неполным в сравнении с определениями собственности российских авторов, в которых прослеживается исконно российское отношение к частной собственности, что, собственно, и явилось процессом формирования того обыденного и понятного отношения к собственности, составлявшего фундамент обоснования советского социалистического мышления СССР.

Речь идет прежде всего об известном учебнике для вузов Г.Н. Черкасова «Общая теория собственности», автор которого не забывает провозгласить марксистский тезис о ведущей роли отношений между классами. А весь последующий материал — это попытка очернить частную собственность. Признавая тот факт, что «в современной России к концу 90-х годов прошлого века сформировалось капиталистическое общество», что «распространение частного присвоения... вызвало в России значительный рост предпринимательской инициативы, развитие рыночной инфраструктуры», Г.И. Черкасов утверждает, что всё это «оказалось направленным на удовлетворение главным образом эгоистических потребностей подавляющего меньшинства населения». Частнособственнические отношения в целом,— замечает автор,— «отличаются в нашей стране крайне индивидуалистическим, крайне антидемократическим характером». И это всё утверждается в учебнике для вузов, где готовятся кадры явно не для социалистической реставрации России.

К сожалению, аналогичное отношение к собственности тиражируется в нашей научной и учебной литературе без всякого критического анализа как самого существа капитализма, так и содержания собственности как социальной технологии. Базовая сущность собственности как социальной технологии капитализма как раз состоит в том, чтобы инициировать «эгоистические потребности», которые движут членами общества. А то, что предпринимательство составляет «меньшинство населения», так в этом «виновато» не «частное присвоение», а государство, которое, как и авторы, подобные Г.И. Черкасову, продолжают жить старым багажом, стараясь выработать с его помощью систему «эффективного управления» на основе «четкого разграничения и взаимосвязи собственности и отношений владения, пользования, распоряжения». К этому следует добавить, что бывшие в советское время специалисты по собственности уже в постсоветское время «учитывают» ту «экономическую сущность» собственности, согласно которой «отношения по поводу присвоения кем-то чего-то» осуществляются «за счет их отчуждения от кого-то».

Но само понятие «отчуждение» — это социальный процесс, присущий классово антагонистическому обществу, характеризующийся превращением деятельности человека и ее результатов в господствующую над ним и враждебную силу. Пути преодоления отчуждения в марксистской теории всецело связываются с социализмом, который только и способен уничтожить коренные источники отчуждения. Социализм,— отмечается в «Ренессансе социализма» А.В. Бузгалина,— и «есть процесс отмирания отношений отчуждения работника от труда, от средств производства, от результатов производственной деятельности и рождения механизмов свободного ассоциирования работников, присваивающих и средства производства, и результаты этой деятельности». Полное же и окончательное преодоление отчуждения, как известно, осуществляется с построением коммунизма.

Практика социализма в СССР и других странах в XX веке наглядно показала, как происходит это «отмирание отношений отчуждения работников», какими «человечными» становятся «механизмы свободного ассоциирования работников» и как происходит «присвоение средств производства, «если появляется какая-либо возможность этого присвоения, как в период горбачевских кооперативов».

Что касается «видения» собственности как «совокупности общественных отношений» по аналогии с марксовой характеристикой сущности личности, то в ней К. Маркс «снимал» противоположность таких качеств личности, как «творец» и «романтик», путем представления мира

«внешних» вещей в качестве человеческого мира, в котором индивид обретает социальную природу.

Второй аспект «обобществления» собственности навеян, на наш взгляд, другим понятием, которое ввел К. Маркс как самую негативную характеристику экономической и идеологической жизни при капитализме. Речь идет об «овеществлении». В.И. Ленин очень «глубокомысленно» повествовал о сути этого понятия: «Там, где... видели отношение вещей (обмен товара на товар), там Маркс вскрыл отношение между людьми». В данной цитате, как видим, Ленин выделил «отношение между людьми». Мы же выделяем «отношение вещей (обмен товара на товар)».

Конечно, обмен товаров осуществляют люди, но ленинское «отношение вещей» (словосочетание классика) вполне может «воспарить» у прилежных марксисгов-ленинцев над какой-либо реальной социальной ситуацией. Поэтому вполне понятным становятся факты «человеческого» отношения к собственности цитируемых выше отечественных авторов.

Отношение между людьми «по поводу предмета обладания» — это одно, а собственность как «принадлежность общества» и «совокупность общественных межчеловеческих отношений» — это совсем другое. Первое можно охарактеризовать как социальный процесс. Второе вряд ли выходит за рамки социальной технологии или специального социального института.

Тот же прием, который придумал К. Маркс — характеризовать собственность как складывающиеся «между людьми отношения по поводу вещей», — конечно же, является одним из элементов его собственной системы видения развития общества. О чем, собственно, и свидетельствуют цитируемые выше авторы.

Для нас сегодня, в переходный период, не столько важно проникнуться самой необходимостью разработки дефиниции собственности, сколько ясно представлять ее конкретную роль в становлении новой парадигмы развития России. И с этих позиций важно четко различать не только такие ее формы, как общественную и частную, но и то, как эти формы связаны с новой парадигмой развития России или с такими концепциями, которые являются скрытой идеологией реставрации советского общества.

Абстрагируясь от «сложносочиненных» характеристик собственности, можно подойти к ней просто: обладать собственностью можно сообща или на частной основе.

1

Что касается «общественной (коммунистической) собственности», то это само по себе внутренне противоречивое понятие, поскольку собственность относится к области частного права. В последнем случае всё ясно: частная собственность принадлежит отдельному человеку, группе родственников или объединению индивидуумов.

При социализме же и коммунизме единственным собственником является государство. То, что собственность общественная, общенародная и т.п.— это «пустые разговоры». В правовом аспекте такие определения не поддаются объяснению.

В Гражданском кодексе РФ данный раздел называется «Общая собственность» (гл. 16). Однако в нем речь идет о том, что «общая собственность возникает при поступлении в собственность двух или нескольких лиц имущества, которое не может быть разделено без изменения его назначения (неделимые вещи), либо не подлежит разделу в силу закона. Общая собственность на делимое имущество возникает в случаях, предусмотренных законом или договором»1.

Что касается государственной собственности, то в Гражданском кодексе сказано, что государственной собственностью в Российской Федерации является имущество, принадлежащее на праве собственности Российской Федерации (федеральная собственность), и имущество, принадлежащее на праве собственности субъекгам Российской Федерации — республикам, краям, областям, городам федерального значения, автономной области, автономным округам (собственность субьекта Российской Федерации).

Данная характеристика государственной собственности весьма конкретна и явно не стыкуется с ее определением, которое дают представители отечественной экономической науки. У них государственная собственность — «это система отношений по поводу присвоения материальных и духовных благ государством в целях реализации государственных и публичных интересов».

Марксистская подоплека «захватнической» сущности государства не ограничивается данным определением. Государственный материализм авторов не ограничивается социальной сферой, обеспечением национальной безопасности и т.п. Он довлеет над всем «в целях реализации государственных и публичных интересов». Государственное хозяйствование,— как замечают авторы,— «феномен не менее экономический, чем рынок, конкуренция, товар, деньги, капитал и т.п. И основой этого хозяйствования является государственная собственность».

Спрашивается, зачем тогда наши реформаторы проводили приватизацию государственной собственности? Для того, чтобы выявить «нехороших олигархов» и посадить их в тюрьму?

Нет,— не сдаются цитируемые выше авторы,— для того, чтобы создать механизм современной рыночной экономики, который состоит из «двух взаимосвязанных блоков: рыночного механизма самоорганизации и государственного регулирования и управления». И хотя, считают они, «государственная организация — внешний элемент по отношению к самоорганизации экономики, но органически с ней связанный».

По этому поводу есть пословица: «Не мытьем, так катаньем».

Какие после всего сказанного можно вести разговоры о роли государства в рыночной экономике? В крайнем случае, можно напомнить мысль о его роли «ночного сторожа», о которой говорил немецкий социалист Фердинанд Лассаль (1825-1864), пытавшийся выставить на посмешище государство, построенное на основе либеральных принципов.

В этом случае возникает другая мысль: подобными своими теоретическими рассуждениями ученые готовят почву для реализации какой-то новой доктрины возврата к социализму, в которой обобществление будет заключаться в том, что все «новые собственники» будут обязаны использовать имеющиеся в их руках средства производства только в соответствии с предписаниями государства. Данное предположение, на наш взгляд, выступает содержанием того «рыночного социализма», на платформе которого «стоит» современная КПРФ и некоторые другие политические силы. А суть этой платформы, несмотря на их заявления, в ином: да, частная собственность допускается, но государство сделает всё для того, чтобы главной движущей силой экономической активности стало не стремление предпринимателей к прибыли, а необходимость выполнять «возложенные» обязанности и подчиняться приказам руководящей верхушки.

Можно ли в данном случае говорить о разработке цитируемыми авторами какой-либо модели собственности как социальной технологии? Разумеется, нет. Это — полнейшая дискредитация собственности именно как социальной технологии.

Непонимание собственности как социальной технологии, а также непонимание предпринимательства как движущей социальной силы, неверное понимание существа конкуренции и других, с одной стороны, самостоятельных социальных технологий, а с другой — составных элементов общей системы развития общества не на принципах администрирования и командного (волевого и т.п.) начала, а на основе самоорганизации и ведет к созданию всё новых конструкций развития общества, основания которых базируются на воле и инициативе людей, считающих себя «умнее природы». Именно поэтому все потуги ученых удивить мир своими открытиями, которые якобы совершеннее всех предыдущих и смогут, наконец-то, помочь человечеству, населению конкретной страны выбрать самый оптимальный путь поступательного развития.

Применительно к собственности в нашей литературе также появляются новые взгляды, которые, казалось бы, начинают «взламывать» ту броню марксистского учения, которая была создана идеологической машиной ЦК КПСС за годы советской власти в России. И, конечно же, это в первую очередь — упоминавшаяся работа Г.И. Черкасова.

Следует заметить, что поиски Г.И. Черкасова в области законов собственности привели его к весьма любопытным, на наш взгляд, результатам. Отвергая все существующие (и коммунистов, и рыночников) точки зрения на переходный период России, он характеризует его как «движение России от общества социалистического строительства к капитализму». Свою позицию он объясняет тем, что «подлинный социализм, очевидно, еще не был создан (даже в основном) в Советском Союзе». В СССР, как утверждает он, даже реальной общественной собственности», в том числе и на ведущие средства производства еще не было. Она находилась в стадии формирования.

Вот гак, презрев все законодательно утвержденные, в том числе и в Конституциях СССР, свидетельства о результатах социалистического строительства вплоть до свидетельств о развитом социализме и переходе к коммунизму, Г.И. Черкасов утверждает, что россияне уже в процессе строительства социализма «одумались» и прекратили его «строить», а занялись «строительством» капитализма. Как это произошло конкретно, он не объясняет. Но, зная историю развития социалистических идей, можно предположить, что все вышесказанное исходит, по крайней мере, от мессии нашего нового типа (модели) социализма, который решил поправить марксистско-ленинско-сталинскую модель его строительства.

Сразу же возникают вопросы: где он был раньше, когда социализм еще строился, а не почил в бозе? Почему не писал о своем несогласии с формулировками ЦК КПСС о ходе социалистического строительства в СССР в своих монографиях и учебных пособиях, которые выходили в советское время?

Конечно, задаваться такого рода вопросами всё равно, что пытаться, сидя в квартире, изменить погоду на улице, которую, собственно, нельзя изменить и выйдя на улицу. Что же касается самого существа дела, то законы, как известно, формируются не в голове их создателей, а на основе конкретной практики. И, заметим, проверяются они также в ходе этой практики. Судя же по российскому эксперименту, марксистские законы общественного развития в ходе такой практики показали всю свою несостоятельность. И, думается, нельзя больше предоставлять какую-либо возможность проводить такого рода эксперименты никаким другим создателям «научных» теорий.

История развития человеческого общества слишком мала, чтобы сформировалась некая строгая система законов его развития, на основе которой можно было бы прогнозировать какие-то самые недалекие по историческим меркам перспективы его развития. Думается, даже те законы развития природы, которые были открыты в последнем тысячелетии, не вечны. Когда-то и они претерпят существенные изменения. А уж об общественных законах и говорить-то преждевременно. Пока важно познать свое прошлое и настоящее, а не предсказывать будущее. Иначе не миновать повторения «опыта» реализации марксизма в «одной отдельно взятой стране», в которой начали реализовывать марксизм «ниоткуда» (эпоха «военного коммунизма» и социализм), вернувшись в ситуацию бытия «в одной отдельно взятой стране». При этом другие страны уже жили совершенно в другой ситуации.

Такого рода «расстановка» в мире сложилась не на основе какого-то научного начала, которое по своей сути всегда имеет субъективный характер. Здесь надо искать другие обстоятельства, которые коренятся не в умах конкретных людей, а в самой истории развития общества. Но подходить к этой истории нужно не с потребительских позиций отдельного члена общества, тем более не с позиции какой-либо группы людей, партий, пытаясь «опрокинуть в прошлое» свои политические взгляды и амбиции.

Единственное на что мог рассчитывать ученый и вчера, и сегодня, и в ближайшем, и в далеком будущем — познать те социальные технологии, благодаря которым идет процесс саморазвития человеческого общества как составной части развития мира. Именно саморазвития, а не какой-то «перетасовки» общественно-экономических формаций, разделения труда и тому подобных факторов, которые используют создатели псевдонаучных доктрин для «научного» объяснения своих образов видения картины мира, которые, по справедливому замечанию австрийского мыслителя XX века Людвига фон Мизеса, возникли у них во сне. Среди таковых есть люди, которые создали довольно гениальные «проекты будущего» (Гегель, Маркс, Мор, Сен-Симон и др.). А есть и те, которые пытались и пытаются «приспособить» эти проекты к практике жизни конкретного общества (Ленин, Троцкий, Мао Цзэдун и др.) или на основе их строить свои «научные» доказательства и объяснения неких специфических поправок и дополнений процесса научного осознания этой «новой практики». К числу последних относится, на наш взгляд, Г.И. Черкасов и многие другие ученые, которые пытаются вдохнуть силы в ослабевший и «оскандалившийся» проект К. Маркса. А одним из рычагов, с помощью которых они пытаются осуществить свои деяния, и является проблема собственности. Вернее, поиск таких форм преподнесения этого феномена, чтобы он стал главной «несущей» конструкцией в процессе оживления практически погибшего марксизма.

Но зачем, спрашивается, искать эти «формы», если никто не спорит о том, что собственность — это основа экономической и всей общественной системы в целом? Что касается последнего, в отрицании которого социалисты часто обвиняли «буржуазных» экономистов, то вряд ли кто- то смог «вдохнуть» в собственность социологический смысл так, как это сделал Мерсье де Ла Ривьер — представитель физиократов первой экономической школы. «Вы можете,— писал он, рассматривать право собственности как дерево, у которого все социальные институты являются произрастающими от него ветвями»'.

Именно физиократы называли свое учение «наукой естественного порядка», считая, что прежде всего необходимо принять естественный порядок в смысле естественного состояния, противополагая его культурному состоянию как искусственному. Собственность, безопасность, свобода — вот общественный порядок в целом, как считали они. «Сущность порядка такова,— отмечал лидер физиократов Кенэ,— что частный интерес одного никогда не может быть отделен от общего интереса всех, а это бывает при господстве свободы. Мир идет тогда сам собой. Желание наслаждаться сообщает обществу движение, которое становится постоянной тенденцией к возможно лучшему состоянию»[29] [30].

Данное высказывание не только предвосхитило знаменитое выражение А. Смита о взаимосвязи интересов булочника и его потребителей, но и свидетельствовало о том, что физиократов можно считать основателями не только политической экономии, но и социологии, поскольку своим высказыванием Кенэ показал как именно нужно сообразовываться с естественным порядком. Руководствоваться при этом нужно не идеями создателей разных общественных доктрин, регламентирующих каждый шаг человечества на пути к своему счастью, а тем, что выгодно для человеческого рода, т.е. для каждого индивида, который сам сумеет отыскать наиболее выгодный для него путь. Конечно, при условии, что никто не будет ему мешать. Неважно чем: посулами или насилием.

Что касается трудовой сферы общества, в которой впоследствии (ориентировочно со времен Д. Рикардо) стали искать причины общественных противоречий, то и здесь Кенэ нашел такое же удивительно простое решение, которое стало классическим условием капиталистического производства. Он утверждал, что совершенство хозяйственной деятельности состоит в том, чтобы «при наибольшем сокращении расходов получить наибольшее приращение прибыли». И это тоже естественный порядок. Как и то, что каждый член общества будет делать то же самое.

Вот так было раскрыто то, что сегодня пытаются объяснить самыми сложными положениями разных экономических теорий, забывая такие принципы физиократов, которые вытекали из сути естественного порядка, изложенной выше.

  • 1. Обращение богатств подчинено известным законам, и от этого обращения находится в зависимости доход каждого отдельного лица (область распределения).
  • 2. Класс собственников является главной основой естественного порядка (социальная структура и т.п.).
  • 3. Личная собственность — это право каждого человека заботиться о своем сохранении, которое заключает в себе право движимой собственности.
  • 4. Право собственности налагает на владельца этого права целый «пучок» обязанностей по ее сохранению и приумножению, экономии природных ресурсов, оказанию «всяческих услуг» обществу и т.д.
  • 5. Уважение к собственности и власти представляется очевидной основой естественного порядка.

Вряд ли стоит останавливаться на анализе научного наследия так называемой классической школы политической экономии, представители которой успешно развили и аргументировали научные находки физиократов (А. Смит, Д. Рикардо и др.). И то, что практика капиталистического хозяйствования остается до сих пор наиболее лучшим способом удовлетворения жизненных интересов человеческого общества — самое лучшее подтверждение того, что основы капитализма вполне учитывали социальные технологии именно естественного порядка. Скорее, нужно проанализировать аргументы тех, кто с этим не согласен.

Самое интересное в этом вопросе то, что частично признает «естественный порядок» и самый одиозный противник его основы — частной собственности — К. Маркс. «Частная собственность работника на его средства производства есть основа мелкого производства, мелкое производство составляет необходимое условие для развития общественного производства и свободной индивидуальности самого работника... Однако — сразу же стремится ограничить само социальное пространство К. Маркс,— он достигает расцвета, проявляет всю свою энергию, приобретает адекватную классическую форму лишь там, где работник является свободным частным собственником своих, им самим применяемых условий труда, где крестьянин обладает полем, которое он возделывает, ремесленник — инструментом, которым он владеет виртуозно»[31].

Таким образом, «естественный порядок» К. Маркса ограничивается условием владения какой-либо собственностью. С помощью этой собственности индивид «организует» свой труд и весь процесс жизнедеятельности. Существующий в данных условиях «способ производства» исключает, по Марксу, какую-либо концентрацию и кооперацию, разделение труда внутри одного и того же производственного процесса, его общественное регулирование и т.п. Но с какого-то момента «в недрах общества,— пишет он в «Капитале»,— начинают шевелиться силы и страсти, которые чувствуют себя скованными этим способом производства. Последний должен быть уничтожен, и он уничтожается». Далее начинается «пролог капитализма» — экспроприация мелкой собственносги и т.д., в результате чего «свободный частный собственник» превращается в частичного работника, труд которого эксплуатирует капиталист. Кстати, неизвестно откуда взявшийся.

Так начинает формироваться марксова схема дальнейшего развития общества: возникшая частная капиталистическая собственность, «похоронившая» индивидуальную частную собственность, основанную на собственном труде, превращается в общественную собственность, которую и должен отобрать у старых владельцев — буржуази — выращенный ею пролетариат.

В результате таких метаморфоз «естественный порядок» у Маркса плавно превращается в его собственную конструкцию видения общественной истории. В ней действующий себе на пользу индивид начисто исчезает в системе производственных отношений, которые и становятся главным фактором развития общества. Это стало возможным в результате того, что собственность у Маркса отделилась от права и стала самостоятельным средством манипулирования. Вполне естественно, что вещь (а собственность сама но себе и является вещью, и как материальная вещь она не обладает для себя бытием) в марксистской концепции выступает материальной производительной силой. А, как известно, именно развитие материальных производительных сил в марксистской доктрине определяет производственные отношения и тем самым — «надстройку». Хотя К. Маркс так и не определил, что собой конкретно представляют «материальные производительные силы», но суть его логики такова: эпоха социальной революции наступает тогда, когда материальные производительные силы вступают в противоречие с существующими производственными отношениями, т.е., по сути дела,— с существующей общественной системой законов о собственности. Таким образом, право отделяется от самих феноменов собственности, будь это средствами производства или каким-либо другим материальным объектом.

Разъединив право и собственность, К. Маркс, по сути, превратил ее в некую «дубинку», которая должна была «загонять» индивидов в пространство его теории. К тому же, заметим, собственность сама по себе без освещенного законом и общественным мнением права ее присваивать не играет никакой общественной роли. Именно это право и позволяет индивиду обращать собственность на собственное потребление или сделать из нее орудие производства. И именно эта способность права собственности заключает в себе возможность развития непосредственно производства. Но всё это осуществляет в условиях свободы, которая дает индивиду право приобретать всё, что угодно, не нарушая при этом чужой свободы и чужого права. Но эта же свобода не предоставляет права каким-либо способом ради осуществления идеи равенства отнимать право на какую-либо долю частной собственности.

Весьма примечательно в связи с этим замечание Б. Чичерина на предложение Прудона: «Устройте всё так, чтобы средства работы были всегда равны и чтобы каждый был свободен, и общество будет совершенно». Это все равно, замечал Б. Чичерин,— что если бы кто сказал: «Стройте все так, чтобы дважды два было вместе и четыре и пятьдесят миллионов, и математика будет совершенною наукой»'.

Чичеринская корреляция политической свободы гражданина с возможными формами их реализации основывается на том, что государство предоставляет право, которое символизирует, по его мнению, лишь формальное, внешнее начало. Внутренняя же свобода индивида определяется нравственностью.

Что касается непосредственно государственного регулирования, то его эффективность Б. Чичерин связывал в первую очередь с уважением прав личности и развитием культуры и образования. [32]

Считая свободу имманентной чертой человеческой природы, Б. Чичерин отрицал какое-либо вмешательство в экономическую сферу. Выступая против крайностей индивидуализма, он тем не менее, хотя и являлся ярким представителем либерализма, считал, что социальное неравенство — естественный результат движения промышленных сил, общий закон человеческой жизни, а перераспределение доходов богатых в пользу бедных в целях утверждения одинаковых для всех благ является не только нарушением справедливости, но и извращением коренных законов человеческого общежития.

Сторонник конституционной монархии, Б. Чичерин выступал против утверждения с помощью права социального равенства. Помощь слабым, нуждающимся, по мнению Чичерина, есть дело индивидуально-личностное, частное, вопрос человеколюбия. Право же одно для всех — и богатых, и бедных.

Сказано всё это было почти в то же самое время, когда К. Маркс и Ф. Энгельс пытались обосновать совершенно противоположные идеи — тот уравнительный коммунизм, который был призван, по их мнению, реабилитировать идеи равенства, провозглашенные революцией XVIII века.

Вряд ли стоит говорить о том, что эти идеи подвергались критике и до публикаций Б. Чичерина и после них. Но эта критика осуществлялась в теоретическом поле с использованием материалов прошлой человеческой практики, отношение к которой было далеко не однозначное. Сегодня же, когда эти теоретические конструкции уравнительного коммунизма потерпели фиаско, на практике в целом ряде стран, прежде всего в огромной стране — СССР, по крайне мере, весьма странно делать идущие в противовес сегодняшним российским устремлениям заявления об историческом вкладе марксизма-ленинизма в решение таких жизненно важных проблем для общества в сфере собственности. Тем не менее упоминавшийся выше Г.И. Черкасов утверждает, что именно К. Маркс и Ф. Энгельс показали «общественный, обьективный и исторический характер собственности, исследовали ее формационные разновидности, начиная с первобытно-общинной... стремились обосновать преходящий характер частного присвоения на базе всё большего обобществления производительных сил», на этой же базе «намечались перспективы общественной собственности». В.И. Ленин, по мнению автора, выяснив «главные особенности частного присвоения в эпоху монополистического капитализма, стремился исследовать коренные черты социалистической собственности, определить основные пути ее формирования».

Автор, признавая, что многие положения собственности, исследуемой в духе марксизма, «догматизировались или изучались поверхностно», судя по его восхищению марксовым подходом к собственности, так и не отошел от этого «догматизма». Это было бы не так трагично (или трагикомично), если бы не год издания учебника Г.И. Черкасова — 2003 год. В XXI веке не только в мире (ошибки К. Маркса и В.И. Ленина были вскрыты и высказаны публично и доказательно еще в XIX — начале XX в.), но и в постсоветской России марксистская доктрина практически ушла в историю в роли лишь еще одного утопического учения. Даже в конце 70-х годов прошлого века, во времена заката практического и расцвета теоретического социализма, можно было восхищаться умением российских ученых представить на суд читателей попытку закончить многовековую тяжбу с частной собственностью на основе марксового анализа собственности, порожденного якобы «требованием истории»[33]. Но, судя по дальнейшему развитию событий в России, это была последняя «веха биографии» идеи социализма. Зачем же в период, когда страна отвергла марксизм как научный фундамент развития общества, пытаться протаскивать в ее новую эпоху старую идею равенства, выдвинутую создателем очередной «научной» доктрины развития общества?

Сам факт какого-то точно выверенного во времени разделения частной и общественной собственности, на наш взгляд, возник и существует лишь в умозрительных теориях собственности. Для прояснения данной ситуации можно привести много суждений и свидетельств, начиная с трактовки земельной ренты классиками политической экономики А. Смитом, Д. Рикардо и др. По их мнению, избыток земельных угодий не порождал рентный доход. Как не могла породить его и ситуация с отсутствием конкуренции (случай с Робинзоном Крузо). И говорить в этих условиях о какой-либо форме собственности не имело смысла, как не было смысла и в самом факте существования собственности.

Если исходить из этой теории, то становится ясным, что догосу- дарственпое (дописьменное) общество не могло быть колыбелью общественной собственности, если это общество не состояло из одного члена. И утверждать, что первым «прочно утвердилось общинное достояние, которое превалировало немало тысячелетий»[34] [35], по крайней мере, беспочвенно. Такая безаппеляционность автора, как, собственно, и всех других сторонников марксизма, основывается на такой же безапелляционности самих К. Маркса и Ф. Энгельса.

Например, еще до появления книг Гакстгаузена, Маурера, Мэйна и Моргана К. Маркс и Ф. Энгельс в своих ранних работах исходили из того, что изначально собственность была коллективной. Однако даже один из почитателей Маркса и Энгельса — Э. Дж. Хобсбаум —признавал в середине 1960-х годов, что их знания истории были скудными в том, что касалось доисторических времен первобытных общин и доколумбовой Америки, не было знаний вообще в отношении Африки. Не поражали они знаниями древней и средневековой истории Ближнего Востока. Несколько лучше они были осведомлены о прошлом некоторых частей Азии, особенно Индии, но не Японии[36]. Тем не менее тот же К. Маркс утверждал, что даже в древнегреческом полисе преобладала общинная собственность. Частная же собственность существовала лишь «как отклоняющаяся от нормы и подчиненная общинной собственности форма»[37] [38]. Весьма «интересна» и их характеристика феодальной собственности, которая «подобно племенной и общинной собственности... также покоится на известной общности», скрепленной общей эксплуатацией труда крепостных крестьян.

Первые научные попытки появления частной собственности сделал Ф. Энгельс в своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884), ставшей настольной книгой марксистов — специалистов по всем трем субъектам жизни общества. Здесь частная собственность выводится из разделения труда, что еще раньше (в «Немецкой идеологии») вообще отождествлялось. «Частная собственность,— утверждал Ф. Энгельс,— образуется повсюду в результате изменившихся отношений производства и обмена, в интересах повышения производства и развития обмена— следовательно, по экономическим причинам. Насилие не играет при этом никакой роли».

Общеизвестно, что при работе над данной книгой Ф. Энгельс опирался на данные Л. Моргана. Именно его результатами исследований о жизни американских индейцев Ф. Энгельс пытался подновить и «онаучить» свои и Маркса старые домыслы о происхождении собственности. Но, думается, что в большей мере содержание этой книжки Ф. Энгельса «пропитано» идеями К. Маркса, в наиболее концентрированной форме воплощенных им в «Капитале».

Рассматривая общинный труд в его первобытной форме, К. Маркс отмечал, что сама община, являющаяся предпосылкой производства и, добавим, всей общественной жизни, не позволяла труду отдельного лица «быть частным трудом и продукту его быть частным продуктом». Община обусловливала то, что «труд отдельного лица» выступал непосредственно как «функция члена общественного организма». В этих условиях труд, в результате которого создавалась меновая стоимость, представлялся, по Марксу, как общественное отношение вещей, а не только общественное отношение людей. Но позволяет ли сказанное говорить о том, что в условиях первобытной общины главенствующей является общественная собственность как форма проявления марксового «общественного отношения вещей» — этакого «предшественника» его же производительных сил (а конкретно здесь речь может идти о камнях, дубинах и тому подобных «инструментах, с помощью которых и осуществлялся первобытный труд»)? И на каком основании можно реализовать это утверждение?

На том ли, как утверждали некоторые советские исследователи (в частности, упоминавшийся выше А. Ципко наряду с Г.И. Черкасовым), что благодаря категории разделения труда Марксу впервые удалось проникнуть в «святая святых» истории человечества, увидеть, как зарождаются, развиваются, а потом и исчезают разные формы собственности? Но такого рода предположения К. Маркс мог «увидеть» только во сне.

Те истоки частной собственности, которые, по мнению немецкого экономиста А. Вагнера, вытекают из существа человеческой личности или, по выражению Б. Чичерина,— из природы человека как разумно-свободного человека, и лежат, с одной стороны, в человеческих потребностях, для удовлетворения которых необходимы материальные предметы, а с другой стороны, в физической силе покоряющей эти предметы власти человека[39], К. Маркс представлял несколько иначе. Сделав предположение о господстве коллективной собственности в первобытном обществе, он таким же образом перенес рождение частной собственности в эпоху капитализма.

Основываясь на своем представлении, что разделение труда «в известном отношении является категорией всех категорий политической экономии»2, а члены общества распределены по разным родам производства, и, исходя из этого разделения труда, индивиды подчиняются определенным производственным отношениям. Эти-то отношения, проявляясь на практике в разветвленной системе ремесленного труда, и предполагают появление частной собственности, г.е. права работника на его индивидуальное орудие труда. Поэтому при капитализме появляется частная собственность, которая совершенно не подвластна обществу.

Именно таким образом К. Маркс включил собственность в свою систему материалистического понимания истории. Вполне естественно, что и для частной собственности, как и для других элементов капитализма, в будущем обществе места не было, ибо, развиваясь, капитализм не только экспроприировал крестьян и ремесленников, не только отобрал у них их орудия труда (или дезавуировал их путем внедрения технических новшеств), но и создал новые формы разделения труда, которые вытеснили старые, в условиях которых сохранялась целостность человеческой деятельности.

В связи с этим, заметим, данная методология К. Маркса никак не вписывается в творение Ф. Энгельса о происхождении частной собственности. Во-первых, до возникновения капитализма основным видом собственности была земля. И в этом плане о каких-то подвижках в разделении труда (в его марксовом понимании) говорить трудно. Во-вторых, Ф. Энгельс (собственно, как и К. Маркс) свои выводы строил на том же минимуме антропологических и исторических данных, что историки и антропологи (Георг Хансен, Георг фон Маурер, Самнер Мэйн и, прежде всего, Льюис Морган, работа которого «Древнее общество», вышедшая в 1877 г., до сих пор известна благодаря Ф. Энгельсу), которые строили свои теоретические модели общества без достаточно глубокого изучения существа дела.

Взять, к примеру, исследование прусского специалиста по аграрным вопросам Августа Гакстгаузена, «свидетельствующего» о том, что в древности земля находилась в коллективном пользовании. Этот прусский специалист в 40-х годах XIX века проводил исследования в России. В ходе исследований он выявил существование так называемого мира — перераспределительной общины, в которой русские крестьяне держали землю сообща и время от времени перераспределяли ее между собой с учетом происходящих изменений в семьях. Ничтоже сумняшеся, Гакстгаузен заявил, что «мир» имеет древнее происхождение и представляет собой уцелевший пережиток института, некогда повсеместно распространенного.

Уже в следующем десятилетии (50-х годах XIX века) Б. Чичерин выразил несогласие с данной позицией. «Мир», по утверждению Б. Чичерина, отнюдь не древний институт, воплощающий в себе докапиталистический, чуждый приобретательству дух совместной жизни. Он является творением царского государства, возникшим в конце XVI века в связи с введением крепостного права и предназначенным для того, чтобы на основе коллективной ответственности обеспечить удержание крестьян на земле и сбор с них податей'.

Более того, этот «мир» (община) сохранился и после реформы 1861 года, отменившей крепостное право в России. И сохранился всё по тем же причинам: формально — чтобы обеспечить сбор податей, фактически — чтобы не дать ход процессу развития собственника, который будет угрожать сохранению царского режима.

Еще более весомый удар по представлениям первоисточников, на основе которых Ф. Энгельс сформулировал свои представления о коллективной собственности, нанес американец Денмэн У. Росс. Нет, он не дезавуировал исследования Л. Моргана, которые тот проводил на американских индейцах. Д. Росс доказал другое, а именно то, что в тех двух книгах юриста и историка Георга фон Маурера, вышедших в 1850-х годах, где утверждалось, что у древних германских племен, не знавших никакой земельной собственности, она появилась впервые лишь под влиянием римлян, этот вывод основывался на неверном прочтении Тацита и Цезаря — основных источников сведений по данному предмету.

Как известно, здесь, как и в российском дописьменном обществе, существовала община. Но ни в будущей России, ни в будущей Германии первобытного коммунизма не было. Отсутствие же межей на полях древних германских земледельцев, отмеченное Цезарем, означало, что земля не была поделена, а не то, что она находилась в совместной собственности. Критикуя утверждения Маурера в вышедшей в 1883 г. в Бостоне книге «The Early History of Land-holding Among the Germans» (за год до выхода упоминавшейся работы Ф. Энгельса), Росс писал: «Следует строго различать совместное владение и коммунистическую собственность. Это очень разные вещи. У нас полно ранних свидетельств о совместных владениях, но ни одного о коммунистической форме собственности». Ни одно из существующих, по его мнению, свидетельств не указывает, что ранняя германская община обладала правами на земли своих членов: «Община не была корпорацией-землевладельцем», и поэтому земельные споры разрешались не судом общины, а поединками заинтересованных сторон[40] [41].

Довершил «разбор» ошибок Маурера знаменитый французский историк Фюстель де Куланги. В 1889 году он написал статью, развернутую впоследствии в книгу «The Origin of Property in Land» (London, 1891), в которой не только отверг теорию первобытного коммунизма на том же основании, что и Росс, но и пошел дальше него, отрицая существование у древних германцев даже совместных владений. Для теорий Маурера (а они в третьей четверти XIX века стали чуть ли не классическими), как утверждал Куланги, у Тацита и Цезаря нет никаких подтверждений. Весь состав германского права на деле таков, что верховное значение в нем отводится собственности. О каком-то периодическом ее перераспределении, что должно было быть при совместном владении землей, в свидетельствах о жизни германцев нет упоминания. Куланги считал, что широко распространенная вера в первобытный коммунизм проистекает не из исторических данных, а из общественного климата, установившегося в Европе в конце XIX столетия.

Действительная же история развития собственности, по мнению Б. Чичерина (и с ним трудно не согласиться даже сегодня, по прошествии более чем века), представляет постепенное развитие того самого начала, которое выведено, конечно же, также умозрительно[42]. Полная и свободная собственность составляет не преходящую историческую категорию, порожденную современным индивидуализмом, а плод всего предшествующего развития человечества. В начале человек не сознает себя свободным лицом, он погружен в общую субстанцию. Окружающая его сфера есть образовавшаяся путем нарождения семья или в более обширном значении — род. Соответственно, первоначальная собственность — родовая. Квалифицировать ее как коллективную собственность, а родовую общину как первобытный коммунизм, по нашему мнению, нет никаких оснований.

С образованием теократических государств появляются новые начала: в силу религиозных понятий земля и всё, что на ней находится, считается достоянием Божества или его наместника. Вместе с тем право завоевания делает верховным собственником страны военачальника, который, однако, сам получает теократическое освящение. Наконец, с развитием государственного порядка сами роды приобретают политическое значение, и это сообщает политический характер и их имуществу. В древности, как известно, частное право подчиняется государственному.

Однако, несмотря на этот общий характер «древней жизни», личное начало берет свое и разлагает окружающую его субстанцию. Применительно к собственности этот процесс обнаруживается уже на Востоке, где теократические начала сохраняются в полной силе практически до сих пор. Обнаруживается он даже в тех странах (например, Спарте), где были приняты самые строгие меры в охранении этого состояния. Здесь, несмотря на то что земля была разделена между гражданами и переходила нераздельно от поколения к поколению, всякие продажи и сделки были запрещены. Рабы тоже принадлежали государству и передавались гражданам во временное пользование. Однако и здесь личное взяло верх — земли перешли к богатым гражданам, возникли внутренние междоусобицы, которые, в конце концов, привели республику к падению.

Начало полной и свободной собственности окончательно восторжествовало в Древнем Риме и было возведено в коренное юридическое правило. Всякое стеснение было несовместимо с тем полновластием, которое во всех сферах присваивалось римскому гражданину. В таком же плане Римское право сохранило это начало и для Нового времени.

Всё сказанное, таким образом, свидетельствует, что процесс индивидуализации собственности является плодом исторического развития и осуществляется не по воле человека, а на основе социальной технологии, порожденной самим фактором саморазвития общества.

Но данный процесс не противопоставляет частную и общественную собственность, если овладение ею осуществляется без ущемления свободы гражданина и представляет собой совершенно законный способ приобретения собственности, вытекающий из коренных начал права. Хотя в каждом конкретном случае овладения собственностью общественными силами, несомненно, скрыто личное начало, ибо совокупная воля не является каким-то надчеловеческим образованием, а имеет свой корень в личной воле. Но как бы то ни было, пока вариант овладения собственностью какими-то совокупными силами освящен правом, вряд ли стоит придумывать какие-либо новые правовые конструкции в конкретизации данной ситуации. Это дело будущего, и, очевидно, какие-то социальные технологии в этом процессе еще не появились, а создать их искусственно вряд ли под силу человеку. В этом вопросе любой только уподобится Прудону в провозглашении очередного софизма. Поэтому провозглашать здесь какие-либо закономерности развития общества в целом, как и отдельно — собственности — это удел утопистов.

Иное дело, когда речь идет о другом источнике собственности, который имеет сугубо личный характер. Этот источник — труд. Не случайно именно в теории труда и развернулись основные дискуссии по проблеме собственности, как, собственно, и те предположения К. Маркса об «общественном отношении вещей», ставшим одним из его аргументов в утверждении первородства коллективной собственности, о чем мы говорили выше.

Здесь право собственности, которое весьма ясно изъясняет ситуацию с каким-либо предметом собственности, чаще всего «тонет» в целых системах словесной эквилибристики противников частной собственности. И «материал» для этого «поставляется» уже не прошлой историей общества, как в первом нашем рассмотренном случае, когда речь шла об исторической специфике возникновения собственности, а настоящим, то есть существующим способом осуществления жизни — капитализмом (о социализме, который характерен для некоторых стран, мы не говорим, поскольку и там уже налицо тенденции его трансформации в капитализм, например Куба).

Взять тот же марксизм, теория которого по заявлению ее авторов в своем «Коммунистическом манифесте» выражена «одним положением: уничтожение частной собственности». Часто это положение воспринимается в прямом смысле. Более того, именно в таком смысле это положение реализовывалось в советском эксперименте в России.

Включение К. Марксом собственности в свою систему материалистического понимания истории, о чем мы говорили выше, по своей сути представляет центральный аспект всего марксистского учения. Именно этот аспект является фундаментом всей теории классовой борьбы в целом и ее отдельных аспектов — эксплуатации и т.д. Конечно, данная ситуация не представлена открыто, как это могло бы произойти с другими учеными. Даже в центральном труде — «Капитале» — собственность представлена фрагментарно, а исходной «клеточкой» так называемого системного анализа капитала являегся «товар».

Но, думается, в сложившемся за годы советской власти стереотипе восприятия учеными «научного зерна» марксистской доктрины - закономерной смене капитализма социализмом — начисто отсутствовал именно элемент собственности. Напротив, практики (Л. Троцкий, В. Ленин и др.) главную цель Октябрьской революции видели (вполне в соответствии с «Коммунистическим манифестом», кстати) в уничтожении частной собственности. Судя по сегодняшним авторским работам известных экономистов и социологов, научное мировоззрение которых сложилось в советское время (причем, до гак называемого загнивающего периода — развитого социализма 80-х годов), и они воспринимали главные источники марксизма в таком же революционном плане, как В. Ленин накануне Октябрьской революции.

Однако заметим, марксизм был и остается далеко не так прост, как его представляют (в том числе и в настоящее время) и его сторонники, и его противники.

Мы же здесь отметим в первую очередь именно то, что, судя по анализу собственности К. Марксом и Ф. Энгельсом, они также не отрицают ее значение как социальной технологии. Это проявляется, правда, в другом аспекте, нежели наш. А именно в том, что само историческое движение они пытаются представить как процесс самоотрицания, саморазрушения частной собственности. «Частная собственность в своем экономическом движении, — отмечали они, — сама толкает себя к своему собственному упразднению» и, что особенно важно, «она делает это только путем не зависящего от нее, бессознательного, против ее воли происходящего и природой самого объекта обусловленного развития»

Нельзя не согласиться, что именно в природе того объекта, под которым К. Маркс понимал капитализм, и заключена сама социальная технология развития собственности. Но тезисное изложение своей «научной системы» уничтожения частной собственности в «Коммунистическом манифесте» и в главе XXIV «Капитала» явно не дает представления о том, как Маркс использовал экономическое наследие классиков (в большей степени Д. Рикардо) в своем учении о преобразовании мира. Хотя уже тот же «Манифест» объясняет, в каком смысле надо понимать это[43] [44].

Под частной же собственностью, об уничтожении которой идет речь, подразумевается не право рабочего на продукт своего труда, а право на продукт труда других, труда наемника. Именно эта форма так называемой частной собственности, по Марксу, обречена на исчезновение при коллективном строе. «Коммунизм,— отмечалось в «Манифесте»,— ни у кого не отнимает возможности присвоения общественных продуктов, он отнимает лишь возможность посредством этого присвоения порабощать чужой труд».

Данное положение и является главным теоретическим началом, отличающим марксизм от других социалистических школ, и главным аргументом его притязания на титул научного социализма.

Сам процесс использования трудовой теории для доказательства исторической верности своего учения К. Маркс пытается встроить в научную экономическую систему представителей классической политической экономии. И это далеко не случайно, поскольку по своему методу марксизм стоит в значительной степени ближе к этой классической школе и концепции естественных законов ее представителей, чем к социализму.

3

Думается, В.И. Ленин не совсем был прав, отводя среди источников возникновения марксизма первое место представителям утопического социализма. Главным источником все-таки следует считать теории великих экономистов конца XVII — начала XIX века, в которых вполне очевидно просматриваются корни теоретических положений Маркса.

Именно поэтому марксистское учение и получило такое огромное число почитателей, даже среди тех, кто и не разделял социалистические идеи. А в XX веке, особенно в первой его половине, даже среди буржуазных экономистов, по мнению Фридриха фон Хайека, остались единицы, которые в той или иной степени не разделяли бы социалистическое учение К. Маркса. Среди них был даже создатель теории развития И. Шумпетер.

Кстати, заметим, что по замечаниям ученых и экономистов (особенно социологов), которые «сошли», по их признанию, после перемен в России эпохи Горбачева — Ельцина с марксистских позиций, они стали лучше понимать марксизм как учение, а в работах К. Маркса наряду с недостатками находить и безусловные достоинства. Думается, это прямой результат того, что кругозор этих ученых за счет восприятия буржуазных экономических и социологических знаний, доступ к которым был не то что ограничен, а в большей степени не был какой-то потребностью, значительно расширился. А гот же марксизм перестал быть неким извращенным советской идеологией продуктом мысли.

Отметим и то, что сам К. Маркс не афишировал какую-либо преемственность его учения с буржуазной классикой. Напротив, все его работы проникнуты серьезнейшей критикой представителей классической политической экономии. Но всё это может перечеркнуть одно восклицание Маркса, которое как-то «выпало» из внимания советских ученых-«специ- алистов по Марксу».

«Наконец-то,— пишет Маркс в «Теориях прибавочной стоимости»,— выступает Рикардо и кричит науке: стой! Основа, исходный пункт физиологии буржуазной системы — понимание ее внутренней органической связи и жизненного процесса — есть определение стоимости рабочим временем. Отсюда исходит Рикардо и требует от науки, чтобы она оставила свою прежнюю рутину и дала себе отчет в том, насколько остальные развитые, выясненные ею категории — отношения производства и обращения — соответствуют или противоречат этой основе, этому исходному пункту... В этом-то и заключается историческое значение Рикардо для науки...»'.

Что касается такого источника влияния на Маркса, как утопический социализм, то он вошел в его теорию как бы опосредованно — через теорию государственного социализма, в основе которой лежали идеи Сисмонди и французских социалистов-утопистов. Появление теории государственного социализма, идеологами которого были Луи Блан, Прудон, Лассаль, Робертус, связано с тем, что с развитием крупной промышленности в среде экономистов того времени не нашлось достойных продолжателей А. Смита, Д. Рикардо и других ученых — сторонников laisser faira. И не очень попятная «хозяйственная общность», исходящая из рынка, быстро уступила место привычной и понятной «модельной солидарности», главным органом которой был не рынок, а государство. Однако новейшая форма социализма — марксизм, как бы продолживший осмысление социальных технологий развития человеческого общества, — во многом сохранила идею государственного социализма, и в частности идеи и Прудона, и Робертуса, и Сен-Симона. Но главное в учении Маркса, конечно же, то, что будущее человечества — это коммунизм, в котором исчезнет сам источник разрозненности общества — частная собственность на средства производства.

Реквием по частной собственности на средства производства К. Маркс как экономист «поместил» в сферу обращения, или обмена, товаров, в рамках которой осуществляется купля и продажа рабочей силы. Эту сферу он в «Капитале» называет «настоящим эдемом прирожденных прав человека». Здесь господствует только свобода, равенство и собственность. «Свобода! — восклицает Маркс,— Ибо покупатель и продавец товара, например рабочей силы, подчиняются лишь веяниям своей свободной воли. Они вступают в договор как свободные, юридически равноправные лица. Договор есть тот конечный результат, в котором их воля находит свое общее юридическое выражение. Равенство! Ибо они относятся друг к другу лишь как товаровладельцы и обменивают эквивалент на эквивалент. Собственность! Ибо каждый из них располагает лишь тем, что ему принадлежит». А далее Маркс излагает кредо методологического индивидуализма: «Каждый заботится лишь о себе самом. Единственная сила, связывающая их вместе, это — стремление каждого к своей собственной выгоде, своекорыстие, личный интерес». И в этом,— далее отмечает он,— и проявляется «предустановленная гармония вещей», осуществляется «дело взаимной выгоды, общей пользы, общего интереса».

Всё сказанное — публицистический вариант известного выражения А. Смита. Но почему-то Маркс затем рисует отвратительную сцену, когда после заключения вышеотмеченного договора, владелец денег — капиталист, шествуя впереди, «многозначительно посмеивается и горит желанием приступить к делу.., а другой бредет понуро, упирается как человек, который продал на рынке свою собственную шкуру и потому не видит в будущем никакой перспективы, кроме одной: что эту шкуру будут дубить»'.

Но где же та свобода и равенство, о котором Маркс говорил выше? С какой это стати свободный рабочий добровольно подпишет договор, на основе которого ему будут «дубить шкуру»? Всё это из тех же голословных предположений, о чем утверждали и представители теории государственного социализма, в наихудшем сочетании с марксизмом, проявившемся в советской России абстрактный интерес общества и партии коммунистов стал «карающим мечем» государства, воспетого и теми, и другими теоретиками. Но в отношении голословных заявлений и фривольного использования законов диалектики о замене частной собственности общественной у Маркса у того же Робертуса — более ясное представление по поводу собственности.

В отличие от других социалистов, которые прикрывают неопределенность своих взглядов смутным понятием общества, Робертус ясно представлял то, что право собственности на произведение труда можно приписать только государству, ибо государство есть именно общество, организованное как единое целое, имеющее волю, следовательно, и права.

Никому еще не приходило в голову, как отмечал по поводу вышеизложенного утверждения Робертуса Б. Чичерин, «что государство работает, если же государство не работает, то по какому праву может оно быть собственником произведенной работы? Оно может быть собственником по праву овладения, ибо оно может налагать свою волю на внешние предметы; оно может быть собственником тех ценностей, которые в силу государственного права выделяются из частного имущества на общественные потребности; но на произведения труда как таковые оно не имеет ни малейшего права. А потому,— заявляет Б. Чичерин,— если мы признаем, что труд составляет единственный источник собственности, то мы должны вместе с тем признать, что государство собственником быть не может[45] [46].

Здесь же Б. Чичерин «приземляет» и проблему происхождения собственности применительно к теории труда. «Трудится не народ как целое, не государство, — трудится отдельное лицо, ибо труд состоит в употреблении личных сил и способностей». Индивидуализм ли это? — задается вопросом Чичерин. И отвечает: «Без сомнения, индивидуализм! Но что же делать, если труд есть индивидуальное начало, если свобода, из которой он вытекает, есть индивидуальное начало, если право есть индивидуальное начало?»

Тем нс менее до сих пор экономисты, характеризуя общественную собственность, заявляют, что данная собственность «должна носить общенародно совместный характер. Это означает, что в ее пределах каждая социальная группа, каждый гражданин есть владелец жизненных благ — не самостоятельно, не отдельно от других, а только вместе со всеми, в единстве со всеми. Ни у кого не может быть какого-либо пая (доли) в общенародном достоянии. На такой базе возникает высшая ступень коллективизма в социальной жизни» ’.

Но кто-то ведь является владельцем собственности, иначе ее как таковой и не существует в природе. И если квалифицировать данную ситуацию с позиций марксизма, то остается лишь «общественное отношение», но «без повода»... Повисает в воздухе и «право собственности», которое не может быть обезличенным, бессубъектным. Даже с позиции теоретиков государственного социализма можно представить субъекта собственности — государство. Но не с позиции экономиста XXI века. Это первое. Второе: как может общественная собственность предполагать и утверждать приоритет общественных потребностей и интересов перед личными и групповыми?

Такое даже в дописьменном обществе представить трудно. А у Г. И. Черкасова такой феномен появился. И, судя по его представлениям, такой феномен, однажды «возникнув, распространяется на все социальные группы, на всех членов общества и потому не имеет классовой природы». Не имеет потому, что в границах этого феномена «отмирает деление людей на собственников и несобственников», а вот общество в целом собственником остается. При этом «общественная собственность носит сугубо трудовой характер», поскольку «доходы от собственности могут быть только трудовыми».

«В этих условиях,— свидетельствует экономист,— устраняются эксплуатация и паразитические слои населения». В общем, совсем по Марксу: «Экспроприаторов экспроприируют».

Правда, Г. И. Черкасов уже через несколько страниц, рассматривая содержание «смешенной собственности», говорит о том, что она включает в себя собственность качественно разных владельцев (общественных, коллективных, частных и др.). [47]

В другом месте своего научно-учебного труда Г. И. Черкасов ведет речь о том, «что личность представляет собой единичного участника собственнических отношений, социальная группа — множественного их участника, а общество в целом — всеобщего участника». При этом он представляет и связанные с указанными участниками такие типы собственности, как индивидуальная, групповая и всеобщая собственность. А при характеристике их дезавуирует свое понимание собственности как всеобщего феномена. Например, индивидуальную собственность он определяет как «достояние отдельной личности», которое, по его мнению, «не следует отождествлять с личной собственностью, поскольку оно может быть и частным». Поясняя этот весьма сложный ребус, он утверждает, что присвоение собственности на средства производства — это «индивидуально-частное владение» (своего рода «ИЧП», которое сегодня широко распространено в России), а присвоение предметов потребления — это «индивидуально-личная собственность».

«Групповую собственность» Черкасов характеризует, как достояние «любой группы лиц». Но, если бы он заглянул в соответствующий раздел Гражданского кодекса, то в этой и любой группе увидел бы конкретное лицо индивида с вполне ясно очерченным правом собственности на что-либо.

И, наконец, «всеобщая собственность» представляет собой «достояние всех граждан данной страны». Но она не тождественна «общественной собственности», так как первая выступает лишь частью последней. Ее ведущий субъект — население страны, т.е. «нечто более внешнее и конкретное, менее фундаментальное, чем общество и народ».

Думается, «Капитал» К. Маркса по сравнению с трудом Г. И. Черкасова представляется вообще учебником арифметики. Особенно в том его месте, где автор глубокомысленно утверждает, что «при рабовладении, феодализме и капитализме превращение государственной собственности в частную факгически не является приватизацией, так как происходит лишь переход одной формы частного присвоения в другие, а именно: частно-классовой в частно-индивидуальную и частно-групповую».

Вряд ли стоит опять анализировать прошлое собственности, в том числе в рабовладельческом и феодальном обществе. С ней всё более менее ясно. Ясно и с той экспроприацией экспроприаторов, которая осуществлялась весьма специфично во многих странах в процессе перехода их от одного способа производства к другому. Не ясно только то, как будет осуществляться экспроприация от строя частного предпринимательства и частного присвоения — капитализма — к какому-то новому строю. При этом следует отметить, что о такого рода переходе говорят все. Как, собственно, говорили и раньше. Однако нельзя не сказать о том, что из всех имеющихся на этот счет концепций более предпочтительна марксистская доктрина. И это несмотря на то, что К. Маркс не дает подробностей даже по поводу того, как будет «осуществляться» экспроприация экспроприаторов — капиталистов, но и воздерживается от пророчества о будущем, чем весьма выгодно отличается от всех других представителей социалистического толка. Он лишь ограничивается указанием на то, что те самые законы, которые определяли возникновение и эволюцию капиталистического строя, определяют и его разрушение. Но это будет саморазрушение. Как говорил последователь Маркса — итальянский марксист А. Лабрио- ла, капиталистический строй сам таит в себе свое собственное отрицание с фатальностью, свойственной изменениям в природе.

Возможно, и Маркс, и Лабриола были правы в том, что когда-нибудь капитализм сменит нечто новое. Такая мысль вполне вписывается и в понимание процесса саморазвития общества. Но говорить о том, как конкретно это произойдет — значит, гадать на кофейной гуще. Отсюда и сомнение в том, что капитализм уступит свое место новому строю, который будет строем коллективного предпринимательства и общественной собственности и который поэтому будет обозначаться коллективистским или, по выражению Маркса, коммунизмом.

Но, как мы уже говорили, коллективного предпринимательства и общественной собственности без индивида быть не может. И об этом свидетельствует вся практика советского периода России. Это свидетельство весьма конкретно. Однако по большому счету, о чем говорят нечасто, в самом основании любой коллективистской доктрины, в том числе марксизме, находится всё та же природа. Только природа не самого общества, а индивида. Человека можно воспринимать, можно каким-либо объективным способом воздействовать на формирование людей определенного типа (опыт в этом плане — СССР, гитлеровская Германия и т.п.). Но изменить природу индивида нельзя. Как искусственно нельзя изменить и природу общества. Все исключения из правил здесь — это явление временного порядка, чей-то эксперимент и т.п.

И этим, на наш взгляд, надо руководствоваться, когда мы говорим, в том числе, и о собственности. А в первую очередь необходимо, наконец-то, разобраться с общественной собственностью в ее соотношении не с обществом, классами и т.п., а с частной собственностью. При этом вряд ли стоит изобретать какие-либо новые понятия типа: «частно-классовая собственность», «частно-индивидуальная собственность», — которые даже в этимологическом плане представляют какую-то абракадабру, а пользоваться уже устоявшимися категориями, не подгоняя их формат и содержание под метод той или иной общественной науки.

Говорить об общественной собственности нагляднее всего как о явлении практического плана, нежели теоретического. Поэтому лучше всего использовать опыт ее существования в советской России, чем те теоретические нарабогки по данному вопросу, которые, даже на этой стадии, вызывают серьезные дискуссии. В СССР, как известно, общественная собственность практически представлялась государственной собственностью, а каждый гражданин страны как бы имел к ней какое-то отношение. Поэтому и появилось новое название собственности — общенародная.

Но собственность (и это бесспорно) — это осуществление контроля за распоряжением ресурсом. В конечном итоге, как свидетельствуют почти все теоретики, собственником вещи, ресурса является тот, кго ею распоряжается, в том числе и тогда, когда этому противоречат юридические фикции. Конкретно собственностью человека являются: он сам, созданное им или преобразованное имущество, земля, которую он первым освоил и ввел в хозяйственный оборот, и т.п.

Государственная (общенародная — в СССР) собственность также имеет своего владельца. И этим субъектом выступает король, царь, император и г.п. или аппарат государственного управления, поскольку именно они этой собственностью и распоряжаются. Собственность при этом и называется «общественной», так как не принадлежит индивидуально кому-либо из чиновников (в СССР — руководителям КПСС). Не могут они и продать собственность, хотя это, как известно, представляется органичным следствием самого права собственности. Однако они этой собственностью распоряжаются.

Такая функция «властителя государства», пребывающего в этой роли лишь какое-то время (естественно, речь идет о демократическом обществе, а не о вотчинном государстве, где всем владела правящая династия), чрезвычайно опасна. Государственный чиновник, конечно же, будет использовать свое положение в своих частных интересах, или в аналогичных интересах его будут использовать его окружение, родственники и т.д. Конечно, и здесь бывают исключения, но именно исключения, о чем свидетельствует чрезвычайно высокий уровень коррупции.

Но это лишь одна сторона «неблагополучия» общественной (государственной) собственности. Другая, более важная, сторона — неэффективность в реализации государственной собственности. Практически это признают все.

Таким образом, казалось бы, вполне допустимые представления общественной собственности в теоретических разработках далеко не так безобидны для общественного развития. Особенно это актуально для постсоциалистических стран в первую очередь для России, в которой до сих пор преобладают и старый менталитет, и старая культура (особенно образование), и сам характер старых отношений во всех сферах.

В этих условиях любые попытки представить «недальновидность» именно частной собственности в обеспечении «общего благосостояния» явно не пойдут во благо обществу. Так, небезызвестный сторонник этой точки зрения академик Д. С. Львов в свою бытность утверждал, что только общество способно быть истинным владельцем территории, ее земельных, водных и прочих природных богатств, включая полезные ископаемые, воздушное пространство и ландшафтно-рекреационные ресурсы. При этом он утверждал, что данное положение должно быть закреплено конституционно. Но в СССР всё это и было закреплено Конституцией. К тому же само правовое закрепление — это в определенной степени стеснение свободы.

Критикуя в свое время немецкого экономиста А. Вагнера, утверждающего, что размер и содержание прав собственности личности и общества они получают «единственно от свободного развития права», Б. Чичерин обвинил его в полном непонимании как существа права собственности, так и задач законодательства. «В действительности,— замечал он,— закон, за исключением редких случаев, никому не дает права собственности на что бы то ни было и не определяет содержания этого права. Он признает только за лицом во имя неотъемлемо принадлежащей ему свободы право приобретать собственность и свободно распоряжаться приобретенным. Границы этой свободы полагаются таковою же свободою других. Таков чистый закон права. Соображения целесообразности могут стеснять свободу, но не они служат ей основанием и не они дают ей содержание».

Как известно, США не имеют равных себе в мировой истории в том смысле, что основаны были людьми, бившимися за частную собственность. Земли там было предостаточно и каких-то проблем в наделении ею всех поселенцев не возникало. Вполне естественно, что защита собственности является главной составной частью такого понятия, как «счастье». И это не случайно. Еще в 1784 году в Нью-Гэмпшире была принята Конституция, в которой говорилось: «Все люди обладают определенными естественными нравами, каковыми являются право на жизнь и свободу и их защиту, право приобретать, иметь и отстаивать собственность — словом, право добиваться и достигать счастья».

Экономический кризис конца 20-х годов XX века показал, что права собственности не должны стоять выше социальной справедливости, которую обеспечивает государство. И то, что в США не были приняты меры, обеспечивающие помощь населению со стороны государства (как, например, в Европе), весьма негативным образом проявилось в период кризиса. Когда разразилась Великая депрессия, в США лишились рабочих мест 20 миллионов человек. Потребовались срочные меры по созданию механизма оказания социальной помощи этим безработным. В рамках «Нового курса» Т. Рузвельта были приняты: Закон 1935 года о социальном обеспечении с целью помочь престарелым, инвалидам и безработным; Закон 1938 года о справедливых условиях труда, установивший минимальную заработную плату и максимальную продолжительность рабочего времени в ряде отраслей. Соответственно, именно то, что в Германии, Франции и Англии было предпринято правительствами в конце XIX — начале XX веков.

Эти меры, несомненно, спасли Соединенные Штаты от социальных беспорядков. Но Рузвельт и его советники, испугавшись такого развития капитализма, решили пойти дальше своих европейских коллег, разработав некоторые чрезвычайные меры, обеспечивающие социальную справедливость населению и на отдельное будущее. Эти меры (казалось бы, такие благозвучные, как, например, то же равенство и братство) на самом деле серьезно меняли подход к частной собственности. По сути дела, США, представители которых критиковали СССР как «государство-собес», сами встали на путь создания аналога. Так, в послании «О положении страны», адресованного Рузвельтом Конгрессу в январе 1941 года, среди «четырех свобод» упоминалось о нечто новом — «свободе от нужды». Данная «свобода» в отличие от привычных «свободы слова» и «свободы вероисповедания» означала уже не свободу, а право на получение за счет государства необходимых средств существования, т.е. право на нечто, тебе не принадлежащее.

Возведя это право в закон, администрация Рузвельта связала бы себя (да и своих преемников) обязательством обеспечивать каждого гражданина таким образом, чтобы он этой «нужды» не знал. А что собой представляет эта «нужда», толком никто не знал и определить ее весьма не просто.

Второй момент в этом вопросе связан с тем, что всякое требование денег от государства, чем бы оно ни оправдывалось, на самом деле есть требование не на что иное, как на деньги сограждан. Государство же является всего лишь механизмом их перераспределения. А деньги, как известно, не что иное, как собственность того, кому они принадлежат.

При этом часть из них государство должно «изъять» и «отдать» тем, кому они не принадлежали. Таким образом, собственность одного гражданина изымается для передачи ее другому гражданину, у которого на нее нет никакого права. К тому же настоящий собственник еще должен оплатить целую армию чиновников для сборов налогов, занятия регулированием и распределением.

Сознавал ли в свое время все эти смысловые нагрузки своего лозунга Т. Рузвельт или нет, но реализовать его он не сумел. Зато дал прекрасный повод использовать его политическим деятелям в своих предвыборных программах. Чем воспользовались лидеры лейбористов в Великобритании на выборах в 1945 году, а победив, провели затем весьма обширную национализацию частных предприятий в промышленности и на транспорте с тем, чтобы преодолеть нужду в средствах для реализации общественных социальных гарантий.

Не осталась в стороне по этому вопросу и Организация Объединенных Наций, единогласно принявшая в 1948 году «полуобязательный» Закон — Всеобщую декларацию прав человека, — «наделивший» каждого жителя земли правами на труд и «достойный уровень жизни».

Из американских лидеров в реализации этой задачи особо отличился Линдон Джонсон, объявивший в 1964 году «общенациональную войну с бедностью» и поставивший задачу одержать «полную победу». Во время его президентского срока в рамках программы «Великое общество» прибавки к ассигнованиям на социальные цели резко поднялись.

Приведенные примеры должны заставить задуматься тех деятелей в нашей стране, которые ради своего политического имиджа, желания «оставить след в истории» и просто ввиду некомпетентности призывают к различного рода конфискациям, переделам собственности и другим ограничениям прав собственности, что всегда в конечном итоге ведет к неблагоприятному исходу в целом для общества.

В какой бы форме, под каким бы «человечным» лозунгом ни проводился старый девиз социалистов и коммунистов «отнять и поделить», это является не только нарушением прав и свобод человека, но и тормозом общественного развития, грубым негативным вмешательством в естественный ход развития человеческой истории, который обеспечивается особыми социальными процессами, базирующимися на особой социальной технологии соединения предпринимательства с частной собственностью на средства производства. И сегодняшние трудности России не от того, что в стране якобы не осуществляются рыночные реформы, как это объясняют представители разных партий, а от того, что, провозгласив рынок целью нового этапа развития, руководство страны не сумело обеспечить переход к нему технологически. Оно, как и большая часть населения, как и значительная часть научного сообщества, не смогло понять, что сам способ изменения общественного бытия страны не может базироваться на прежнем понимании общественных технологий, что само новостное развитие России должно базироваться на инновационных технологиях, которых в старом советском обществе не было и быть не могло.

Особенно это касается такой социальной технологии, как собственность. Несостоятельность приоритета «общественной собственности» практически доказано самим процессом деградации советской системы в России. Однако до сих пор это не доказано теоретически. Вместо того чтобы это сделать, «советские специалисты» по проблемам собственности, как мы показали выше, ищут всё новые доказательства эксплуататорского характера частной собственности и нравственных основ собственности общественной.

В чем конкретно несостоятельность данного положения?

Прежде всего в том, что оно, как и при социализме, «омертвляет» само развитие, движение общества. С уничтожением частной собственности — теоретического канона не только марксизма, но и других учений — исчезает сам стимул, осуществляющий самодвижение, саморазвитие общества. Для этого нужен какой-то новый механизм, стимулирующий это саморазвитие, поскольку с заменой частной собственности общественной исчезает и тот элемент самодвижения общества, который составляет внутреннюю социально-психологическую сущность самой частной собственности — постоянно действующий частно-предпринимательский энтузиазм, основанный на постоянном личном экономическом интересе.

Утопическая же схема с идеями, которые «овладевают массами» послушно идущих к победе коммунизма, как показал опыт и СССР, и других социалистических стран, и практические опыты утопистов типа Ш. Фурье, никогда не работала. И поэтому любой социалистический режим, чтобы не погибнуть, вынужден был прибегать к созданию тоталитарной системы своей власти. Но и это не спасало эти режимы. И тогда руководители социалистических стран обращались всё к той же частной собственности на средства производства, «впуская» ее в свою систему хозяйствования в каких-то ограниченных объемах (значительных — нэп, дозированных — реформы Либермана — Косыгина и Горбачева — Рыжкова). Конечно, это порой спасало режим (нэп) на какой-то период времени.

Что касается современной России, то в ней Конституцией Российской Федерации 1993 года практически созданы правовые условия для реализации частной собственности на средства производства. Однако сама содержательная суть частной собственности — не как просто одной из форм собственности, как ее не перестают представлять наши «советские специалисты», а как социальной технологии,— состоит в том, чтобы на практике реализовать положения о ней Основного Закона, «ввести частную собственность в права», т.е. снять все до сих пор существующие ограничения в ее самоосуществлении. Именно в самоосуществлении. Это абсолютно не требует конструирования каких-либо подсистем ее существования, форм ее «обустройства» и т.п., то есть всего того, в чем сегодня обвиняют отечественных «приватизаторов» во главе с А.Б. Чубайсом. В этом и состоит вся инновационность реализации такой социальной технологии, как собственность, реализация которой обеспечит саморазвитие основного агента рыночных преобразований в России — предпринимательства.

  • [1] Маркс К. Нищета философии // Маркс К., Энгельс Ф.Соч. — 2-е изд.— М.,1955.—С. 168.
  • [2] Лоскутов В.И. Экономические отношения собственности и политическое будущее России.— Мурманск: Изд-во МГТУ, 2001.—С. 11,12.
  • [3] Половинкин П.Д., Савченко А.В. Основы управления государственной собственности в России: проблемы теории и практики.—М.: Экономика, 2000.—С. 11.
  • [4] См.: Кенэ Ф. Анализ экономической таблицы // Кенэ Франсуа. Избранныеэкономические произведения. — М. Экономика, 1960. — С. 361.
  • [5] См.: Тюрго А. Размышления о создании и распределении богатств // А. Тюрго.Избранные экономические произведения.— М: Экономика, 1964.— С. 99-104 и др.
  • [6] Смит А. Исследования о природе и причинах богатства народов. — М.: Экономика, 1962. — С. 557-560.
  • [7] См.: Петти В. Трактат о налогах и сборах // Петти Вильям. Экономическиеи статистические работы. — М., 1940.—С. 70-71.
  • [8] Кстати, первоначально философы занимались и политэкономией. К их числуК. Маркс относил Т. Гоббса, Дж. Локка, Д. Юма, Т. Мора, Р. Кантильона, В. Петти,Ф. Кенэ и др. (см.: Маркс К. Капитал // Соч.: в 9 т. — Т. 7. — С. 576).
  • [9] См.: The Economics of Property Rights / ed. by Furubotn E.G., Pejovich S.—Cambridge, 1974.— P. 3.
  • [10] Управление социально-экономическим развитием России: концепции, цели,механизмы.—М.: Экономика, 2002.—С. 215-217.
  • [11] Управление социально-экономическим развитием России: концепции, цели,механизмы. — М.: Экономика, 2002. — С. 215-217.
  • [12] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф.—Соч.: в 9 т. — Т. 4.—С. 439.
  • [13] Управление социально-экономическим развитием России: концепции, цели,механизмы. — С. 203 -204.
  • [14] См.: Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Трактат по экономическойтеории. —Челябинск: Социум, 2005.—С. 641.
  • [15] См.: Маркс К., Энгспьс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энегельс Ф. Соч.—М., 1955. — Т. 3.— С. 21, 22 и др.; Энгечьс Ф. Анти-Дюринг. Переворот в науке,произведенный господином Евгением Дюрингом // Маркс К., Энгельс Ф. — Соч. —Т.20. —М., 1961.—С. 166 и др.
  • [16] Ясперс К. Истоки истории и ее цель. — Вып. 1. — М., 1999. — С. 63, 53.
  • [17] Маркс К. Капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Избранные сочинения: в 9 т.—Т. 7.—М., 1987.—С. 704.
  • [18] См.: Румянцева З.П. Общее управление организацией. Теория и практика:учебник. -М.: ИНФРА-М, 2003, —С.37.
  • [19] См.: Ивлева Г.Ю. Происхождение и этапы развития собственности // Собственности в XX столетии.—М: РОССПЭН, 2001. —С. 40.
  • [20] 5 Безысходность тяжбы бедных с богатыми на почве распределительной справедливости всегда была единственным результатом домарксового социализма. С марксизмом антагонизм был возведен в научный под именем борьбы классов, борьбы бедных против богатых, ибо речь шла не о качест венном различии, а о конст итуционном.Борьба классов - это лозунг, который немало содействовал успеху марксизма, «ибодаже тс, кто ни слова не понимает в его теории (т.с. почти целиком весь рабочий класс),не забудут этой формулы, ее будет достаточно, чтобы всегда держать пар под давлением» (Жид Ш., РистШ. История экономических учений.— М, 1995.—С. 365).
  • [21] См.: Хайек Ф.А. фон. Дорога к рабству // Вопросы философии.— 1990.—№ 11.—С. 140.
  • [22] См.: ТощенкоЖ.Т. Парадоксальный человек.—М.: Гардарики, 2001. - С. 343.
  • [23] См.: Радыгин АД. Реформа собственности в России: на пути из прошлогов будущее.— М.: Республика, 1994; Радыгин А.Д. Инструментальные проблемы развития корпоративного сектора: собственность, контроль, рынок ценных бумаг.—М:ИЭПП, 1999.
  • [24] Добренькое В.И., Исправникова И.Р Пирамида упущенных возможностей(Российская версия «капитализма для своих».— 2-е изд.— М.: Университетскаякнига, 2014.—С. 49.
  • [25] Зомбарт В. Буржуа: этюды по истории духовного развития современногоэкономического человека.—М, 1994. — С. 57-83.
  • [26] См.: Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономическойтеории. - Челябинск: Социализм, 2005.—С. 641.
  • [27] Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 46. — Ч. 1. — С. 480.
  • [28] См.: Рохмистров М.С. Собственность: социолого-управленческийаспект.—СПб.: Алетейя, 2013.
  • [29] Цит. по: ШидШ., Рист UJ. История экономических учений.— М.: Экономика, 1995.—С. 33.
  • [30] Там же.—С. 23.
  • [31] Маркс К., Энгельс Ф. Избр. соч.: в 9т.—М., 1987. — Т. 7. — С. 704.
  • [32] Чичерин Б. Собственность и государство.— М, 1883.—С. 108.
  • [33] Ципко А. Идея социализма. Веха биографии // Конфликт истории с частной
  • [34] собственностью.— М.: Молодая гвардия, 1976.—С. 224-252.
  • [35] Черкасов Г.И. Указ. соч.—С. 50.
  • [36] См.: Пайпс Р. Собственность и свобода. — С. 76.
  • [37] Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 3.—С. 21.
  • [38] 4
  • [39] Маркс К., Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 47.— С. 298.
  • [40] 'См.: Чичерин Б. Опыты по истории русского права.— М., 1858.—С. 1-58.
  • [41] См.: ПайпсР. Указ. соч.—С. 80.
  • [42] См.: Чичерин Б. Собственность и государство.—С. 156, 157.
  • [43] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2-е изд. — Т. 2.—С. 39.
  • [44] «Манифест» — это и есть попытка сформулировать само содержание вы-шеотмеченной социальной технологии в марксистском понимании. Ф. Энгельсзамечал, что «задачей “Коммунистического манифеста” было провозгласить неизбежно предстоящую гибель современной буржуазной собственности» (Маркс К,Энгельс Ф. Соч.—2-е изд.—Т. 22.—С. 57).
  • [45] Маркс К., Энгельс Ф. Избр. соч.: в 9 т.— М., 1987.—Т. 7.—С. 167-168.
  • [46] Чичерин Б. Государство и собственность.—Ч. 1.—С. 135-136.
  • [47] Черкасов Г.И. Общая теория собственности.—С. 83.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >