Лирика южной ссылки (1820-1824)

Южная ссылка — это период, прошедший под знаком романтизма. Пушкин создает романтические поэмы: «Кавказский пленник» (1820—1821), «Братья-разбойники» (1821 — 1822), «Бахчисарайский фонтан» (1821 — 1823), начаты «Цыганы». Герой романтических поэм — беглец, «изгнанник самовольный», носитель мятущегося, разочарованного сознания. Сам поэт так характеризовал героя романтических поэм: «Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи XIX века». Целью поэм было проникновение в сознание современного человека. Именно такой тип героя возникает и в лирике Пушкина: это изгнанник, добровольно покинувший общество, скиталец, по определению Достоевского. Он появляется иод именами разных исторических лиц (Овидий, Наполеон, Байрон, Вадим), но связан с внутренним самоощущением поэта. Неслучайно в элегиях Пушкина возникают парадоксальная, «оксюморонная» самохарактеристика {«...изгнанник самовольный // И светом, и собой, и жизнью недовольный, // С душой задумчивой...» («К Овидию»)) и явно не совпадающая с реальной жизненной ситуацией формула: «Искатель новых впечатлений, // Я вас бежал отечески края; // Я вас бежал, питомцы наслаждений, // Минутной младости минутные друзья...» («Погасло дневное светило...»).

Первой южной элегией стало стихотворение «Погасло дневное светило...» (1820). Именно с ней связывают рождение зрелого элегического стиля в лирике Пушкина. Этой элегией поэт, с самого начала стремясь к индивидуальному самовыражению, впервые заявил право своего таланта на воплощение сугубо личных мыслей и даже поворотов настроения. Как замечает Б. В. Томашевский, в этом стихотворении «впервые поставлен вопрос о пересмотре жизненного пути, впервые намечены общие очертания поэтической биографии поэта. Эта тема воспоминания затем органически войдет в поэзию Пушкина»[1].

Стихотворение навеяно реальными жизненными впечатлениями — путешествием с семьей Раевских по Кавказу и Крыму; смена интонаций в нем выражает перелом в общем настроении Пушкина. Крым стал границей между прошлым и будущим поэта. Элегия «Погасло дневное светило...» как бы обозначила переход Рубикона: первые ее строки посвящены Крыму, а большая часть — прощанию с Петербургом. «В ночь перед Гурзуфом, — вспоминала М. Н. Раевская, — Пушкин расхаживал по палубе в задумчивости и что-то бормоча про себя. Это “что-то” была элегия».

Предметный план элегии — стремительный бег корабля, движение в морском пространстве. Это движение «вперед», «к пределам дальним». Лирический герой доверяет себя стихии, «грозной прихоти обманчивых морей», но за беспредельностью моря возникает образ другой, не менее таинственной и «обманчивой» стихии — судьбы. В результате параллельно с движением в пространстве начинает осуществляться движение во времени: лирический герой обращается к своему прошлому, погружается в воспоминания. Так в элегии возникает образ времени. Лирический герой оказывается на скрещении прошлого, настоящего и будущего. Мгновение (настоящее) в элегии таково, что в нем проступает прошлый опыт и обозначаются горизонты будущей судьбы.

В пушкинской элегии этого периода происходит переосмысление элегической эмоции, что связано с тем, что в круг переживаний поэта входит его биография, конкретные ландшафтные описания, история. Часто элегия начинается с предметной символики, затем обозначаются контуры личной биографии и за всем этим прочитывается философская мысль о времени, жизни.

В южной лирике Пушкин вырабатывает своеобразную философию истории. Этапными в этом смысле стали элегии «К Овидию» (1821) и «Наполеон» (1821).

Элегии «К Овидию» Пушкин придавал особое значение. В ней возникает мысль о бессмертии слова, бессмертии поэта в слове, творчестве. Параллелизм судеб двух поэтов — Овидия и Пушкина — выявляет трагическую закономерность во взаимоотношениях поэта с властью. Меняются эпохи, жизненные уклады, страны и правители — неизменным остается конфликт: поэт, творец всегда враждебен власти, находится в противоречии с ней, поэтому власть по-своему расправляется с ним: изгоняет из мира, в котором слово поэта востребовано, к варварам, где слово поэта обречено быть безответным, где, как в случае с Овидием, говорят на другом языке. Тем самым власть лишает поэта его орудия — слова. Власть безжалостна, она не способна оценить талант, она бесчувственна и несправедлива.

Напрасно грации стихи твои венчали,

Напрасно юноши их помнят наизусть:

Ни слава, ни лета, ни жалобы, ни грусть,

Ни песни робкие Октавия не тронут...

Лишь время все расставит на свои места: оно сохранит не только имя поэта; сам внутренний конфликт, состояние его души вновь воплотятся в другой судьбе — в судьбе поэта нового времени. Так через биографические совпадения Пушкин постигает логику своей жизни («Не славой — участью я равен был тебе», — замечает он). В душе поэта возникает ощущение связи времен. Воспоминание о прошлом, конкретно-исторический факт дают возможность осознать настоящее и неизбежно рождают мысли о будущем, которое заставляет по-новому взглянуть на былое, так как выявляет истинно ценное для человека и истории (неслучайно память о поэте жива, живо его слово — «... не увял Овидиев венец!», в то время как имя правителя, сославшего поэта в варварские земли, дошло до потомков только в связи с именем этого поэта). Все это рождает мысль о поступательном ходе времени, его неистребимом течении. Связь времен, с точки зрения Пушкина, осуществляется через искусство, через слово, так как то, о чем «пел» Овидий, не утратило своей силы, оно живо и отзывается в конкретной судьбе поэта нового времени.

Интересный разворот идея связи времен получает в антологической лирике южного периода. Пушкин создал ряд стихотворений, которые сам называл «эпиграммами во вкусе древних»: «Муза», «Нереида», «Приметы», «Редеет облаков летучая гряда...» и др. Как пишет Б. В. Томашевский, «это было современное переосмысление древности, где новые мысли и чувства облекались в формы, своей пластичностью и лаконичностью напоминавшие создания Древней Греции»[2].

Интерес к античному миру был обусловлен магией места. В Крыму, который увидел А. С. Пушкин во время путешествия с семьей Раевских, все дышало античностью. Поэт упоминает священную оливковую рощу, которая, по преданию, была когда-то аполлоновой, ему показывали остатки храма Дианы, с которым связан миф об Ифигении. Все это отзывается в творчестве. В «подражаниях древним» проступают очертания мифов, представления античного человека о тех законах, которые управляют мирозданием. А. С. Пушкин воссоздает моменты органичного слияния человека с миром природы, которые невозможны без осознания себя неотъемлемой частью общего миропорядка. Для этих произведений характерно стремление постигнуть вечное, вневременное, прежде всего красоту, творчество, гармонию. В них поэтизируется жизненное мгновение: через миг, выхваченный из повседневности, проступает вечное, выявляются очертания мифа. Так развивается лирический сюжет в «Нереиде» (1820). Его структурные элементы — девушка, выходящая из воды, субъект, воспринимающий это мгновение, выхватывающий его из временного потока, и преображение души лирического героя через соприкосновение с красотой. Особенность сюжета в том, что в нем обозначаются два плана: реальный и мифологический.

Мифологические ассоциации рождаются не только потому, что есть прямые отсылки к античной культуре: древнее название Крыма (Таврида), мифологическое имя (Нереида). Сама ситуация такова, что в ней отчетливо проступают очертания вечного мифа.

Выхваченное из потока времени мгновение (девушка выходит из воды) — реальность, с которой соприкоснулся лирический герой. Пушкин изображает этот миг как факт личной биографии, его герой оказывается невольным свидетелем интимного, не предполагающего стороннего взгляда момента. Перед ним свершается таинство — красота приходит в мир; и эта встреча с прекрасным личностно важна, неожиданна для героя, застигнутого врасплох этим явлением. Красота божественна. Пушкин называет свою героиню «полубогиней». В образе купальщицы происходит контаминация двух мифологических персонажей: нереид (морских нимф) и богини красоты и любви Афродиты. К мифу о дочерях Иерея обращает название, однако пластика девушки воспроизводит устойчивый, закрепившийся еще с античных времен скульптурный образ Афродиты, которая изображалась стоящей и выжимающей воду из волос. Эта контаминация рождает ряд важнейших смысловых обертонов. Герой оказывается приобщенным к красоте как к божеству, соприкасается с сакральным, становится своего рода избранником; в результате в его душе рождается новое внутреннее состояние, перед ним открываются новые горизонты в понимании мира. Именно эта семантика (изменчивость, глубина, стремительность и прихотливость) закреплена и за образом нереид: их изображения на стейках саркофагов символизировали переход души в новое состояние.

Неслучаен в этом контексте и пограничный временной момент: утренняя заря, рождение нового дня, новых представлений о мире. В рабочих редакциях стихотворения есть указание и на сакральность места действия: в черновой строке «сокрытый меж олив», по мнению комментаторов, речь шла о священной аполлоновой роще, именно здесь, в капище бога — покровителя искусства и происходит соприкосновение с прекрасным. Однако в окончательной редакции Пушкин останавливается на нейтральном варианте: «сокрытый меж дерев».

Основной способ создания образа купальщицы-нереиды - пластика, а также такая портретная деталь, как волосы. Пушкин включает ее через жест: девушка отжимает влагу из волос. Этот жест и зафиксированная поза в пушкинском стихотворении рождают иллюзию скульптуры, но не застывшей, а подвижной, динамичной. Таким образом, сюжет о купальщице поэт использовал для того, чтобы воссоздать момент преображения мира и человека, и это стало возможным, потому что была актуализирована его мифологическая основа.

Историческая тема получает продолжение в жанре баллады. Однако путь к балладе на исторический сюжет был прихотливым: важную роль в формировании жанра баллады в творчестве Пушкина играет стихотворение «Черная шаль» (1820), больше известное как популярный романс. Однако не романс создавал Пушкин, а балладу, о чем свидетельствует ритмическая структура произведения, восходящая к балладе Жуковского «Мщение», к ней же восходят и некоторые сюжетные моменты («Мой рабу как настигла вечерняя мгла, // В дунайские волны их бросил тела»). «Черная шаль» важна тем, что здесь появился носитель сознания, не соотносимого с авторским, зазвучал голос персонажа. По сути, это стихотворение — монолог человека, на совести которого лежит смерть, но вместе с тем и трагической личности, так как его преступление — наказание за обман и предательство. Герой говорит о роке, неблагосклонности судьбы, смерти; его внутренний мир абсолютно проявляется через поступок.

А. С. Пушкин использует два значимых для жанра баллады момента (преступление как сюжетный центр и мотив судьбы), но не создает ореола таинственности, в его стихотворении нет мистических ужасов и откровений, нет мрачного мира инобытия и его вестников. Все происходящее перенесено в сферу межличностных отношений, человеком владеют страсти: месть, зависть, непостоянство. Монолог героя представляет собой попытку обоснования состояния тоски и печали, в котором он пребывает.

В балладе «Песнь о вещем Олеге» (1822) Пушкин обращается к древнерусской истории. Это первое произведение, в котором не возникает аллюзий с современностью и исторический сюжет важен сам по себе. Поэт опирается на летописный источник, фрагмент из «Повести временных лет», тем самым подчеркивая достоверность событий, о которых идет речь. Однако он выбирает эпизод летописи, в основе которого лежит предание. Для Пушкина-романтика предание — не просто исторический факт, а образ судьбы, таинственной, роковой предопределенности. Для поэта легенда, вымысел предпочтительнее истории, так как, сохраненное народным сознанием, оно содержит этическую оценку правителя, исторического деятеля. Следует заметить, что и позже для Пушкина именно предание не раз станет источником сюжета драматических произведений (вспомним «Бориса Годунова», «Моцарта и Сальери»), а проза будет основываться на семейных хрониках, анекдоте («Капитанская дочка», «Пиковая дама»). В «Песне о вещем Олеге» Пушкин изображает не насыщенную боевыми подвигами жизнь князя-воина, а его внутренний мир, поэт переносит конфликт в нравственную сферу. Так обозначаются две проблемы: человек и судьба; властитель и свободное правдивое слово. Олег — легендарный воин, побеждающий врагов жестокостью и силой, но он бессилен перед силой слова, ему не дано избежать предсказания, которое осуществляется в тот самый миг, когда князь перестает верить в него.

В пушкинской балладе сильно лирическое начало, которое обусловлено следующим. Во-первых, проявлениями чувств героя, стремящегося прикоснуться к тайному — узнать свою будущую судьбу. Внутренний мир Олега проявляется во внешней пластике — системе движений, жестов {«Олег усмехнулся — однако чело // И взор омрачилися думой. //В молчапьиу рукой опершись на седло, // С коня он слезает угрюмый») и в слове героя (диалог с волхвом, реплики на пиру, около останков коня). Во-вторых, авторским присутствием. Повествование о событиях насыщено оценками автора, проявляющимися через эпитет («вдохновенный кудесник», «вещий», «могучий» Олег), систему повторов. Лирическое начало сказывается и в том, что Пушкин, ориентируясь на язык баллады, не сохраняет лаконизма летописного первоисточника. Он активно использует перифрастические выражения, особенно для мыслей о смерти. Так, Олег спрашивает у волхва: «И скоро ль, на радость соседей-врагов, // Могильной засыплюсь землею?» В летописи вопрос звучит предельно точно: «Отчего я умру?» А вот как узнает Олег о смерти коня:

«А где мой товарищ, — промолвил Олег: —

Скажите, где конь мой ретивый?

Здоров ли? Все так же ль легок его бег?

Все тот же ль он бурный, игривый?»

И внемлет ответу: на холме крутом

Давно уж почил непробудным он сном.

В «Повести временных лет» об этом рассказано следующим образом: «И призвал старейшину конюхов и сказал: “Где конь мой, которого я приказал кормить и блюсти?” Тот ответил: “Умер”». Иначе, чем в летописи, проявляет себя пушкинский герой, когда узнает о смерти коня:

Могучий Олег головою поник

И думает: «Что же гаданье?

Кудесник, ты лживый, безумный старик!

Презреть бы твое предсказанье!

Мой конь и доныне носил бы меня».

И хочет увидеть он кости коня.

В летописи говорится: «Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: “Значит, не правду говорят волхвы, а ложь: конь умер, а я жив”»).

Как видим, пушкинский герой, бесстрашный воин, склонен к рефлексии, погружен в элегическое раздумье. Этого нет в первоисточнике.

Так, используя возможности элегии и баллады, Пушкин приходит к постижению тех законов, которые управляют историей, судьбой человека, к осмыслению взаимосвязи индивидуальной судьбы с объективными процессами, повлиять на которые человек не властен.

Во время южной ссылки Пушкин часто обращается и к жанру дружеского послания. Изолированный от привычного круга общения, поэт обращается к оставленным друзьям. Однако адресаты посланий не только петербургские приятели, с которыми Пушкин был разлучен судьбой («Чаадаеву», «Дельвигу», «Катенину», «Из письма к Гнедичу» и др.), но и те, с кем он сошелся на юге («В. Л. Давыдову», «Алексееву», «В. Ф. Раевскому» и др.).

В посланиях южного периода доминируют три мотива: осмысление прошлого жизненного опыта («В. Ф. Раевскому» («Ты прав, мой друг, — напрасно я презрел...»)), воспоминания об оставленном круге друзей («Из письма к Я. Н. Толстому») и размышления об обстоятельствах новой жизни, осознание новых настроений, душевных состояний («Алексееву»). Для посланий характерна исповедальность. Они становятся двупортретными: в них отчетливо прорисовываются не только контуры судьбы автора, но и прочитывается личность адресата, портретные черты, детали биографии которого Пушкин включает в произведение. Стиль посланий становится мотивированным личностью адресата. Показательно в этом отношении послание «Денису Давыдову» («Певец-гусар, ты пел биваки...») (1821). В стихотворении зафиксирована яркая портретная деталь — «завитки усов», а обращение («певец-гусар») заключает в себе две важнейшие биографические характеристики Дениса Давыдова, ведь именно храбрым, бесшабашным воином-партизаном, героем войны 1812 г. и поэтом воспринимали Давыдова современники. Однако в послании акцент сделан именно на образе поэта, и обращается Пушкин-поэт к Давыдову-поэту, используя его язык, образность. «Жар речей», «пламенею», «походная пыль» — вся эта лексика навеяна лирикой адресата. Особенно насыщена языковыми приметами, воспринятыми из поэзии Д. Давыдова, вторая строфа («Я слушаю тебя и сердцем молодею, // Мне сладок жар твоих речей, // Печальный, снова пламенею // Воспоминаньем прежних дней»), в которой речь идет о том, как воздействует на автора поэтическое слово адресата.

По-новому в лирике южного периода начинает звучать тема любви. Любовная лирика психологизируется: в ней присутствует психологический жест, обозначается конфликт, драматизм отношений («Все кончено: меж нами связи нет...», «Ночь») и т.д.

  • [1] Томашевский Б. Пушкин. Кн. 1 : 1812—1824. М. ; Л. : Изд-во АН СССР,1956. С. 389.
  • [2] Томашевский Б. Пушкин. Кн. 1. С. 487.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >