Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Психология arrow АРХИТЕКТУРА И ПСИХОЛОГИЯ
Посмотреть оригинал

Первобытные представления о пространстве

Вопрос о психологическом значении сооружений и пространств, создававшихся во времена, когда не было не только науки, но и письменности, заставляет обратиться к глубинным процессам первобытной и древнейшей культуры. Формирование первобытных[1] представлений об обитаемом пространстве осуществлялось в условиях, когда главной проблемой в жизни людей было выживание. Человек старался взять от природы все, что мог, и подвергался многим опасностям: возможность нападения врагов, зверей, природные явления и разнообразные болезни. Человек жил недолго — возраст 40 лет соответствовал примерно 80 годам у человека нашего времени.

Человеческое праобщество превратилось в общество лишь тогда, когда оно осознало свое единство как коллектива и нашло способы надежно контролировать поведение, инстинкты и потребности его членов. Именно тогда появились изначально присущие человеческой деятельности первобытные формы духовной жизни — магия и тотемизм. Человеческая деятельность всегда состояла из утилитарной и внеути- литарной. Остатки черепов и костей животных, найденные на местах стоянок первобытных людей и в пещерах, где они обитали, свидетельствуют о том, что действия, производившиеся с ними, не могут быть отнесены к сугубо утилитарным, но обнаруживают наличие магического смысла и направленность на взаимосвязь с некими таинственными силами, которые определенным образом влияли на благополучие сообщества и требовали специальной ритуальной заботы. Часто животные (реже — растения) отождествлялись с племенем и его отдельными представителями, выполняя роль тотема.

Одной из первых форм управления общественным сознанием были запреты, первоначально имевшие форму «табу» — запрета особого рода, выступавшего в качестве нормы поведения и регулировавшего доступ к пище (мясу). Люди были убеждены, что нарушение запрета неизбежно навлечет несчастье на общество, и, хотя характер и природа этой опасности не всегда четко осознавались, человек, нарушивший запрет, считался опасным преступником. Естественно, что члены сообщества испытывали чувство ужаса перед возможной бедой и связывали ее приход с действиями нарушителя табу. Наряду со следованием запретам, очевидно, существовало и стремление к их нарушению, которое могло возникнуть под влиянием сильных биологических инстинктов (например, голода) — отсюда и жесткость запрета [103]. Известный советский историк, философ, психолог и антрополог Б. Ф. Поршнев допускал возможность возникновения первых изображений на стенах обитаемых пещер (а именно, отпечатков рук, часто скрытых под более поздними рисунками) в связи с запретом трогания: обойти запрет и все же прикоснуться. Этот вывод сделан ученым на том основании, что изображенные в глубокой древности объекты попадали под общее объединяющее их понятие: «То, чего в натуре нельзя (или то, что невозможно) трогать», т. е. огонь, изображенный с помощью красной и желтой охры, кровь (жизнь человека), зубы хищников и др. В изображениях подобного рода как бы реализуется возможность осязания так же, как и в некоторых детских рисунках и игрушках, которые не только изображают предметы, но и «выражают категорию запрета, которым отгорожена жизнь детей от мира взрослых» [185, с. 464] и к которому дети постепенно приобщаются в процессе игры.

Целый ряд археологических находок свидетельствует о зарождении ритуальных действий как совместной общественной формы деятельности (разного рода преднамеренные погребения) уже около 60 тыс. лет тому назад. Первые ритуалы отражали заботу о мертвом, который оставался членом общества живых. Характерным явлением, сопровождавшим уважение к умершим, был страх — их боялись. Уверенность в том, что от мертвых исходят опасности (болезни, смерть) предшествует во времени представлению о душе, отделившейся от тела. Мертвецов старались скрыть, зарыть и даже связать. Это отношение к мертвым (обоснованное, так как труп умершего родственника часто находился в той же пещере, где жили живые) характерно для всех народов мира на доклассовой стадии развития. Например, обычай хоронить предков в доме, где продолжали жить живые, сохранялся у майя в течение 1 тыс. нашей эры.

Отмечая сознательное целеполагание деятельности как необходимое условие существования человека, Б. Ф. Поршнев специально подчеркивал, что восприятие становится подлинно человеческим лишь тогда, когда имеется речь — первый и основной признак Homo Sapiens. Он считал, что такой взгляд на начало человеческой истории существенно приближает ее к нашим дням (рис. 1). Опираясь на труды советских ведущих психологов А. Р. Лурия, А. Н. Леонтьева, В. П. Зинченко и др., Б. Ф. Поршнев показал, что генеральной линией развития восприятия у человека является принципиальная подчиненность работы психических механизмов (зрения, слуха, осязания и др.) задачам деятельности: «Внешние причины действуют через внутренние условия» [185, с. 156]. «Мы воспринимаем, — писал А. Р. Лурия, — не геометрические формы, а образы вещей, известных нам из нашего прошлого опыта. Это значит, что из всей массы раздражителей, действующих на нас, мы отбираем те признаки, которые играют ведущую роль в выделении функции вещей, а эти признаки иногда носят не зрительный характер, мы обозначаем вещи названиями, и это участие речи в восприятии придает ему обобщенный категориальный характер» [Цит. по 185].

Время существования Homo Sapiens (по Б. Ф. Поршневу)

Рис. 1. Время существования Homo Sapiens (по Б. Ф. Поршневу)

В процессе развития у человека логического мышления в нем всегда в той или иной степени сохранялись элементы необъясненности и непонятности явлений, что питало, дополняло и сопровождало работу фантазии. Взаимодействуя с реальностью, люди с самого начала человеческой истории создавали пространства и вещи, отражающие их мировосприятие: представления о строении «космоса» (окружающего мира), о своем месте и роли в этом мире. Основные социальные действия людей, связанные с бытом и обрядностью, включая возникшую позднее религиозную ритуальность, порождены мифологическим сознанием и частично дожили до наших дней. Первые вещи, считала О. М. Фрейденберг, появились у человека отнюдь не только для того, чтобы удовлетворять его материальные (утилитарные) потребности. Первые столбы (будущие колонны), столы (в виде каменных плит) и ворота (будущие двери) возникли как результат способности и стремления человека к активному мифотворчеству, к метафоризации всего своего бытия и как отражение основных бытийных оппозиций: «свое-чужое», «этот свет (небо) — тот свет (земля)», «жизнь-смерть» и т. д.[2] «Двери-ворота, ограда, стол (высота) и порог или завеса — вот основные вещные метафоры примитивного мира. Они предшествуют бытовым дверям и окнам, столам и стульям, завесам и занавесям, изгородям и заборам домов и улиц. Еще до того, как попасть в квартиры и дома в качестве мебели и архитектуры, они задерживаются в храме и театре» [235, с. 17]. Система значений воспроизводилась и в вещи, и в слове, и это происходило не случайно, а было закономерным воспроизведением не только себя в мире, но и мира в себе, т. е. мир как объект и сам человек как субъект познания в мире в архаическом сознании были нераздельны. «Все видимое вокруг конкретно воспроизводится и вновь создается в слове, вещи, действии» [235, с. 18][3].

Человек, работающий в саду

Рис. 2. Человек, работающий в саду.

Рисунок четырехлетней девочки (по Р. Арнхейму)

Развитие внеутилитарной деятельности (в частности, изобразительной) сопровождалось усложнением и уточнением понятий о количестве, пространстве и времени. «Первобытная графика» в виде регулярно повторяющихся нарезок, полос, ямок, ломаных линий, преднамеренно нанесенных на предметы, — свидетельство очень раннего развития первых стадий познавательной деятельности и, как считают ученые, «элементов представлений о числе как упорядоченном множестве» [103, с. 400]. Овладение тем, что сегодня мы называем признаками формы и композиционными средствами, рождалось в длительном процессе осознания, упорядочения и рационализации «количественных, пространственных и временных отношений, вплоть до выражения этих соотношений в практическом счете от зрительных и осязательных его начал до фиксируемых в речи, в группировке средств счета, в повторении графических элементов на разных поверхностях, включая дерево, кость, камень, в элементарных геометрических построениях с простейшими мерами и фигурами (разнообразные линии: параллельные, сходящиеся под утлом и т. д., крест, прямоугольник, круг, диск, шар). Вероятно отражение в них простейших астрономо-географических, биологических понятий, знаний, корнями своими уходящих в доизо- бразительную эпоху истории нижнего палеолита, где они тесно сплетались с начально-эмпирическими основами других сфер зачаточнорационального постижения действительности» [103, с. 403]. Появление в памятниках нижнего палеолита изображений креста, окружности и креста в круге могло быть связано, кроме представлений о Солнце, также и с осознанием себя (индивидуальности или группы) в центре всего сущего: «я» в центре (главное в центре). Круг — граница видимой земли, крест — четыре основных направления движения к границе и всегда «я» в центре, как далеко бы ни пошел. Эти схематические изображения видения и понимания пространства древними людьми, символические иллюстрации представлений об окружающей среде были сплавлены, слиты, соединены с внутренним миром первобытного человека, проецировавшимся им на действительность. Представление о движении Солнца с востока на запад нашло отражение в ориентировании погребенных по линии восток-запад, что, возможно, также отражает развитие более общих представлений, таких, например, как «идеи о мире как едином целом» [103, с. 405]. Проявления художественной деятельности были нераздельны с первыми формами рациональной утилитарности: временем горения огня и его местом в обитаемом пространстве, взаимосвязи бытовых действий и занятий с временами года, суточным циклом, наблюдениями за Солнцем и Луной.

В структуре архаического сознания присутствовали не только мифологические представления, но и элементы адекватно познанной действительности. Среди ряда оппозиций, противопоставлений, которые вообще характерны и естественны для архаического сознания, одна из самых важных — это хаос (неструктурированная действительность) и некоторый порядок. Дихотомическое расчленение явлений действительности, двоичность их классификации помогали упорядочивать сложный мир явлений и приводить коллективные представления об этом мире в форму, необходимую для существования человеческого сообщества. Интересная особенность культур некоторых африканских племен — дополнение двоичной модели мира третьим основанием для классификации явлений: в основу положено понимание и использование как принципа представление о Вселенной как цветовом единстве. Для этой цели основными служили три цвета — черный, белый и красный, наделявшиеся отнюдь неоднозначными смыслами. Это позволило применять широкий диапазон значений для понимания и обозначения самых разных явлений и предметов. В зависимости от конкретных ситуаций каждый цвет мог приобретать специфическое значение, часто противоположное в другой ситуации. В некоторых случаях цвету придавался определенный социально-этический смысл: у одних этнических групп белый цвет обозначал открытость, чистоту помыслов, социальную сплоченность, у других — скверну, болезнь, смерть, страх, небытие [101].

Представления о пространстве в первобытном архаическом сознании, в котором еще не сформировались четкие абстрактные категории пространства и времени, также весьма сложны, неоднозначны и включают причудливые переплетения пространственных и временных представлений. В архаическом сознании, по выражению В. Н. Топорова, пространство и время слиты еще теснее, чем у Минковского и А. Эйнштейна. Современные исследования культуры некоторых племен тропической Африки показали, что в целом ряде случаев пространство и время обозначались одним понятием. Видение пространства имело противоречивый характер: с одной стороны, особенности окружающей физической среды оценивались очень четко, с другой, — в центре видимой земли всегда было племя — центр мироздания. Далекий край земли был уже «концом света», однако, вопрос о месте соприкосновения земного диска с небесным куполом оказался непосильным для архаического сознания. Некоторые племена Ганы и Того называли царство мертвых «домом за рекой». Упоминание о реке связано с древнейшими идеями границы между социальным и мифическим мирами (как правило, совпадающими с обозримым физическим пространством и невидимым, а потому неизвестным), особенностями этой границы (вода очищает от скверны) и взаимосвязи образа реки как границы с представлениями о первичном океане эпохи сотворения мира. Противопоставление двух типов пространства — окультуренного (своего) и мифического, лишенного культуры, неосвоенного, связывалось с огромным комплексом представлений о мифическом пространстве как перевернутом отражении реальной действительности. Социальное пространство оказывалось рассеченным «осью», идущей от востока к западу в соответствии с направлением солнечного пути, причем эта ось становилась стержнем не только собственно пространственных, но и мифических представлений.

Многие африканские народы считали, что на востоке не только возникло Солнце, но и появился человек. После тяжелой болезни человек «уходил на запад». Люди старались, чтобы в созданном ими бытовом социальном пространстве поселения или отдельного дома все соответствовало их представлениям о мироздании, так как лишь в этом случае обеспечивалась гармоничная взаимосвязь между небольшим миром обитания и космосом. Физическое членение пространства подчинялось ряду принципов: самым безопасным был микромир большой семьи (двор), он был включен в более крупное пространство поселения (деревни), которое являлось частью группы поселений, связанных торговыми или военными союзами, и наконец, непознанное неизвестное окружение (лес или другая природная среда), в котором могло происходить все, что угодно и которое могло представлять собой «мир перевернутых ценностей». Важную роль в дифференциации пространства играли семейные отношения, необходимость отведения определенных территорий для мужчин и женщин, специальные «магические пространства», вне которых колдовство и магия не действуют, но которые не имеют определенных территориальных границ, и многое другое [101]. В первобытном сознании реальное пространство бытия человека с привычными предметами не разделялось с мифологизированными представлениями о нем. Самым главным в таком пространстве было то, что связывалось с космосом и понималось как его часть.

  • [1] Верхней исторической границей «первобытности» можно считать (по В. Н. Топорову) период, непосредственно предшествовавший времени создания великих цивилизаций, после «неолитической революции», в процессе которой человек осознал, чтоего целенаправленная деятельность вызывает определенного рода изменения [227, с. 8].
  • [2] На материале современной фольклорной традиции (Румыния XIX — началаXX вв.) показаны устойчивые, сохранившиеся с древнейших времен принципы поведения, отражающие структуру мифологизированного пространства народного жилища.В наборе семиотических универсальных оппозиций преобладают именно пространственные, функции которых выходят далеко за пределы обозначаемого места в узкомсмысле. Основные пространственные оппозиции: внутренний-внешний, сближающаяся с оппозицией свой-чужой (основной смысл — выделение замкнутого безопасногопространства и членение мира по принципу его оценки); оппозиция верх-низ отражаетчленение мира по вертикали, правый-левый — по горизонтали; оппозиции спереди-сзади, спиной-лицом, открытый-закрытый связаны с представлением о внутреннеми внешнем. Основные временные оппозиции: свет-тьма, день-ночь. Прочие: полный-пустой, целый-битый, мужской-женский, жизнь-смерть, свой-чужой и др. Набор такихоппозиций задает первый уровень мифологизации повседневности. (См.: Цивьян Т. В.Мифологическое программирование повседневной жизни // Этнические стереотипыповедения. Л. : Наука, 1985. С. 154—178).
  • [3] Нечто подобное происходит в процессе рисования у детей дошкольного возраста.Американский психолог Р. Арнхейм, изучавший детские рисунки и процесс их изображения, пришел в свое время к выводу, что в отличие от взрослых художников, у которых движение руки (моторный акт) в процессе рисования — лишь средство достиженияцели, у детей движение является частью изображения. На рисунке, взятом из известнойкниги Арнхейма «Искусство и визуальное восприятие», изображен человек, работающийв саду. Четырехлетняя девочка нарисовала садовую косилку, однако причиной появления на бумаге вихреобразных линий было не стремление показать движение машины,а движение самой руки, совершавшей такие же движения в процессе рисования (рис. 2).
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы