Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow История русской литературы

"Тяжелая лира" (1922)

В "Тяжелой лире" (первое издание - 1922; второе, дополненное и исправленное - 1923) орфическая тема получит продолжение в стихотворении "Порок и смерть", которое можно считать реминисценцией на "Эммануэля" В. С. Соловьева. Вслед за Соловьевым и русскими символистами, видевшими в реальной жизни лишь отсвет инобытия, автор утверждает, что "убежать" язвы порока и смерти сможет только тот, "Кто тайное хранит на сердце слово - / Утешный ключ от бытия иного", т.е. поэт-Орфей.

Характерно, что именно в этой книге, как ни в одной другой, поэт прибегает к литературным реминисценциям. Так, стихотворение "В заседании" имеет в прообразе пушкинское "Предчувствие", что было отмечено еще при жизни поэта критиком В. В. Вейдле. Речь идет не только и не столько о совпадениях отдельных слов и выражений (ср. у Пушкина: "Бурной жизнью утомленный"; у Ходасевича: "Грубой жизнью оглушенный") и ритмики (четырехстопный хорей с пиррихиями). Главным образом имеется в виду понимание темы поэта и поэзии: у обоих поэтов разочарования (у автора XX в. они сильнее) сменяются надеждой. У лирического героя Ходасевича аналогом пушкинским воспоминаниям становятся сны о России. Впрочем, сопоставление пушкинского "Ночной эфир струит зефир" с "Горит звезда, дрожит эфир" у Ходасевича позволяет говорить, что автор "Тяжелой лиры" может не только создавать, но и "разрушать вдруг шутя" гармонию, подозревать, что мир "нелеп" - мысль, совершенно невозможная для гармоничного Пушкина. С этой точки зрения Ходасевич наиболее близок к трагической музе Е. А. Баратынского (что и послужило основанием для приведенного ранее резкого отзыва Д. П. Святополка-Мирского). Ко всем зрелым книгам Ходасевича можно отнести заголовок последнего сборника стихов Баратынского - "Сумерки". Композиционно и "Путем зерна", и особенно "Тяжелая лира" построены по принципу стихотворения Баратынского "Две доли":

Дало две доли провидение На выбор мудрости людской: И надежду и волнение, Иль безнадежность и покой.

Ряд стихотворений Ходасевича ("Жизель", "День", "Из окна", "Ни розового сада...", "Смотрю в окно и презираю") говорит только о безнадежности существования. Сарказм и трагическая интонация достигаются снижением возвышенных материй бытовыми:

Пробочка над крепким йодом! Как ты скоро перетлела! Так вот и душа незримо Жжет и разъедает тело.

("Пробочка")

Перешагни, перескочи, Перелети, пере- что хочешь - Но вырвись: камнем из пращи, Звездой сорвавшейся в ночи... Сам затерял - теперь ищи... Бог знает, что себе бормочешь, Ищи пенсне или ключи.

("Перешагни, перескочи...")

Но в большинстве стихотворений, как бы ни был деэстетизирован мир, наличествует и тема инобытия, души-Психеи:

Глаз отдыхает, слух не слышит, Жизнь потаенно хороша. И небом невозбранно дышит Почти свободная душа.

("Когда б я долго жил на свете...")

Я много вижу, много знаю, Моя седеет голова, И звездный ход я примечаю, И слышу, как растет трава.

("Стансы")

...Хочется еще бродить. Верить, коченеть и петь.

("Вечер")

Убедительность этим строкам в отличие от похожих в сборнике "Путем зерна" придает именно то, что прекрасное видится через реальное, а Психея является не часто:

И лишь порой сквозь это тленье Вдруг умиленно слышу я В нем заключенное биенье Совсем иного бытия.

("Ни жить, ни петь почти не стоит...")

Тема поэзии как тяжелой, но вечной лиры соединяется с темой России. Поэтическое слово сохраняет для лирического героя

...Детства давние года: Снег на дворике московском Иль - в Петрово-Разумовском Пар над зеркалом пруда.

("В заседании")

С помощью слова поэт восстанавливает давно ушедшее, но дорогое, в том числе облик своей кормилицы - тульской крестьянки Елены Кузиной, а от этих воспоминаний переходит к теме родины и ее сына-поэта:

И вот, Россия, "громкая держава", Ее сосцы губами теребя, Я высосал мучительное право Тебя любить и проклинать тебя.

("Не матерью, но тульскою крестьянкой...")

"Тяжелая лира" - наиболее гармоничная и традиционная по ритмике, следованию классическим образцам книга Ходасевича, хотя трагическая нота, характерная для всей поэзии XX в., в том числе и для поэзии русской эмиграции, неизменно присутствует в ней.

В эмиграции Ходасевич все более убеждается в несостоятельности надежды стать Орфеем и невозможности связать реальный мир с запредельным, идеальным миром, что и воплотилось в самой трагичной книге его стихов "Европейская ночь".

 
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы