Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Педагогика arrow ИСТОРИЯ И ТЕОРИЯ ПЕДАГОГИКИ
Посмотреть оригинал

Нравственная воля

Самое существование человека есть момент свободы. Человек погибает, не имея свободы воли, свободы воления, свободы выбора. Человек невозможен как программированное существо, поскольку лишен инстинктов, этого механического, «принудительного» разума животных. Та или иная степень свободы человека есть практическая достоверность, есть эмпирический факт. Как только человек спрашивает себя, что же ему теперь делать, свобода его выбора оказывается необходимой практической предпосылкой и идеей, свобода становится грубой и очевидной действительностью. Даже самый упрямый скептик признает, что, когда дело доходит до поступков, должны быть отброшены всякие софистические рассуждения из-за видимости, вводящей всех в заблуждение. Точно так же самый решительный фаталист, какой он есть, пока предается одной лишь спекуляции, как только речь заходит о мудрости и долге, всякий раз действует так, как если бы он был свободен; и именно эта идея действительно порождает согласующийся с ней поступок, и только она может порождать его. Да, трудно совершенно сбрасывать со счетов человека.

В «Критике способности суждения» (1790) Кант подробно объясняет изложенную здесь позицию. Он не хочет сказать, что столь же необходимо бытие Бога, как необходимо признавать силу морального закона; стало быть, кто не может убедиться в бытии Бога, тот может считать себя свободным от всякой обязательности по моральному закону. Нет. Тогда пришлось бы отказаться лишь от преднамеренности конечной цели в мире, достижению которых следует содействовать путем исполнения морального закона...

Он, следовательно, допускает, что могут быть честные люди (такие, скажем, как Спиноза), которые твердо убеждены, что Бога нет и нет загробной жизни. Как они станут смотреть на свое собственное внутреннее определение цели через моральный закон, который они в своей деятельности уважают? От исполнения этого закона они не требуют для себя никаких выгод ни в этом, ни в ином мире, они хотят лишь бескорыстно делать то доброе, к чему этот священный закон направляет все их силы. Но их стремление ограничено: обман, насилие и зависть всегда будут вокруг них, хотя сами они честны, миролюбивы и доброжелательны; и честные люди, которых они еще встречают, всегда будут, несмотря на то что они достойны счастья, подвержены по вине природы, которая не обращает на это внимания, всем бедствиям - лишениям, болезням и преждевременной смерти, подобно остальным животным на земле, пока всех их (честных и нечестных - здесь разницы нет) не поглотит широкая могила и снова не бросит тех, кто мог считать себя конечной целью творения, в бездну бесцельного хаоса материи, из которого они были извлечены. В конце концов, - продолжает Кант, - не может быть безразлично, честно поступал человек или обманным образом, справедливо или насильнически, хотя бы он до конца своей жизни, по крайней мере по видимости, не получил счастья за свои добродетели и не понес наказания за свои преступления. Он как бы слышит в себе голос, который говорит ему, что все должно было быть иначе; значит, в нем было глубоко заложено хотя и неясное представление о чем-то, стремиться к чему он чувствовал себя обязанным... он никогда не мог придумать себе другого принципа совместить природу со своим внутренним нравственным законом, как только господствующую по моральным законам над миром высшую причину.

Кант освобождал человека от повседневной опеки Бога; человек у Канта становится одиноким в мире, без всесильной помощи, поддержки и водительства каких-либо высших сил. Человек сам ответствен за себя, и это слишком страшно для человека; чтобы справиться с грузом ответственности, человеку необходимо обзавестись мужеством.

Гёте уверял нас:

Деньги потерять - ничего не потерять,

Честь потерять - много потерять,

Мужество потерять - все потерять.

Тогда лучше было бы не родиться.

Кант убежден, что этого мало. Надобно большее - Характер. Ибо как бы ни назывались совершенства духа - мужеством, решительностью, целеустремленностью и т.п., они в некоторых отношениях хороши и желательны, но они могут стать также в высшей степени дурными и вредными, если не добрая, т.е. нравственная, воля, которая пользуется этими отличительными свойствами и в таком случае называется Характером.

«Один член парламента сгоряча позволил себе высказать такое мнение: "Каждый человек имеет ту цену, за которую он себя отдает". Если это верно (что каждый может решать сам); если вообще нет добродетели, для которой нельзя найти степень искушения, способную опрокинуть ее; если решение вопроса о том, добрый или злой дух склонит нас на свою сторону, зависит от того, кто больше предлагает и более аккуратно платит, - то о человеке вообще было бы верным сказанное апостолом: "Здесь нет никакого различия, здесь все грешники, нет никого, кто делал бы доброе, даже ни одного человека"», - справедливо указывал И. Кант.

Но, по счастью, сказанное о человеке парламентарием нельзя понимать буквально.

Род человеческий может и должен быть творцом своего счастья, но непременное условие его победы над злом - наличие у каждого его представителя способности создавать свой характер: выковывать дух, закалять волю, укреплять мужество. Характер есть подчинение себя и своей воли самодисциплине, «гражданскому самопринуждению». Только такой характер облагораживает человека и, стало быть, общество, изживает из них «избыток эгоизма» и ведет к назначению, которое разум представляет нам в качестве идеала.

Мужество, воля, характер нужны для добра. Обуздание аффектов и страстей, самообладание и трезвое размышление не только во многих отношениях хороши, но составляют иногда даже часть внутренней ценности личности; но вне и без доброй воли они чудовищно опасны. Жадность и властолюбие, хитрость и стяжательство не создали и не в состоянии создать ничего полезного и ценного на свете. Они разрушительны. Хладнокровие и мужество злодея делают его не только гораздо более опасным, но и непосредственно еще более омерзительным, нежели считали бы его таким без этих свойств. Позитивное творчество, сколько-нибудь прочное созидание есть, было и будет порождением бережного отношения к хорошему и исторической преемственности в культуре. Именно в этом пункте Канту противостоят Гегель, Маркс и Энгельс.

У Гегеля, высмеивавшего категорический императив Канта как сладкосердечное мечтание, зло есть просто форма, в которой проявляется движущая сила исторического прогресса. Гегелев Бог, занятый самопостижением, не имеет иной возможности продвигаться в своих ученых занятиях, как только стравливать в смертельной борьбе людей, пробуждая их тем самым от лени и побуждая их ко все более и более глубоким раздумьям (дело в том, что Бог у Гегеля умеет думать по- настоящему хорошо только через людей, а лучше всего - через Гегеля)1.

У Маркса и Энгельса самые дурные страсти людей - жадность, корысть и властолюбие - стоило появиться на исторической арене социальным классам, сразу стали играть роль рычагов исторического прогресса не для самопостижения Бога, а так, сами по себе, в силу разлитой в мире диалектики[1] [2]. Увы, позиция Гегеля и Маркса невольно оправдывает разрушительную, страшную по последствиям для всего человечества безнравственность.

Пафос кантовской педагогической антропологии в побуждении человека к деятельному изживанию зла, к борьбе с препятствиями, которые ставит ему несовершенство его природы и несовершенство общества на пути к созданию достойной его жизни. «Человек должен воспитываться для добра», - таков итоговый вывод Канта.

Но добрая воля как непременное условие самой возможности счастья есть продукт разума, уже вооруженного доброй волей. Получается замкнутый круг, разорвать который способна только одновременность - совпадающее во времени становление и развитие ума и воли, да еще не просто воли, но именно одной лишь доброй воли: для выбора не любых, а только достойных целей и достойных же путей их достижения. Добрая воля необходима, говорит Кант, даже для самого счастья, т.е. для выбора достойного счастья и путей к нему. И понятие долга включает в себя понятие доброй воли. Она - закон всеобщности, требующий желать только того, что есть благо. А критерий благого - его вклад в сохранение и приумножение лучшего, что есть на свете, для человеческого рода в целом. Иначе мир рухнет невосстановимо, необратимо, безнадежно. Моральный закон, приравненный Кантом к естественным законам мироздания, вобрал в себя опыт человеческой истории, в котором благо для рода человеческого в целом воплощено в понятии, ощущении и убеждении ДОБРА, а его противоположность - ЗЛА.

Чрезвычайно подробно эта проблематика разработана Кантом в его трудах позднего, так называемого критического периода. Здесь ограничимся важными для воспитания воли замечаниями Канта «докрити- ческого» периода («Наблюдения над чувствами прекрасного и возвышенного», 1764):

«Некоторое мягкосердечие, легко превращающееся в теплое чувство сострадания, прекрасно и привлекательно: оно свидетельствует о доброжелательном участии в судьбе других людей, к чему сводятся также и принципы добродетели. Однако эта благонравная склонность все же слаба и всегда слепа. Вот если бы благорасположение ко всему человеческому роду вообще стало для вас принципом, которому вы всегда подчиняете свои поступки, то любовь к нуждающемуся оказалась бы в правильном отношении ко всей совокупности наших обязательств. Вообще благожелательность к людям есть основание не только сочувствия к их бедам, но и справедливости, предписания которой делают вас возвышенным, но и более холодным. Ведь невозможно, чтобы наше сердце преисполнялось нежным участием в судьбе каждого и чтобы мы по поводу каждого чужого несчастья впадали в уныние; иначе доброжелательный человек, непрестанно проливая слезы сострадания, при всем своем добросердечии оказался бы не чем иным, как только мягкосердечным бездельником.

При более пристальном внимании легко найти, что как ни привлекательно сострадание, оно все же не обладает качеством добродетели. Страдающий ребенок, несчастная и милая женщина заставляют наше сердце наполниться чувством уныния, и в то же время мы хладнокровно воспринимаем весть о большом сражении, в котором, как это легко сообразить, значительная часть человеческого рода должна безвинно погибнуть в ужасающих мучениях. Иной государь, с грустью отвращающий свое лицо из сострадания к какому-либо одному несчастному человеку, тем не менее нередко из тщеславия отдает приказ о войне. Никакой пропорции в действии здесь нет; как же можно в таком случае сказать, что причина этих действий есть всеобщая любовь к людям?

Второй вид чувства благожелательности, несомненно прекрасного и привлекательного, но не составляющего еще основы истинной добродетели, - это услужливость, стремление быть приятным другим своей приветливостью, готовностью пойти навстречу желаниям других и сообразовать свое поведение с их настроениями. Эта принципиальная обходительность прекрасна, и такая отзывчивость благородна. Однако это чувство вовсе не добродетель; более того, там, где высокие принципы не ограничивают и не ослабляют его, из него могут возникнуть всевозможные пороки. В самом деле, не говоря уже о том, что эта услужливость по отношению к тем, с кем мы обращаемся, часто есть несправедливость по отношению к другим, находящимся вне этого тесного круга, такой человек, если иметь в виду только это побуждение, может обладать всеми пороками, и не в силу его непосредственных наклонностей, а потому, что он желает доставить кому-то удовольствие, поступая не по максимам хорошего поведения вообще, а сообразно своей склонности, которая сама по себе прекрасна, но становится нелепой, поскольку она неустойчива и беспринципна.

Вот почему истинная добродетель может опираться только на принципы, и чем более общими они будут, тем возвышеннее и благороднее становится добродетель. Эти принципы не умозрительные правила, а осознание чувства, живущего в каждой человеческой душе, - чувства красоты и чувства достоинства человеческой природы, чувства чести и его следствия - стыда».

Человек будет строить свои деяния в согласии со строго обязательным, «категорическим», законом, «императивом», только если он сам придет к нему, сам выработает его как свое убеждение. Поэтому едва ли не самый ценный вклад в укрепление воли есть обучение человека методу познания и проверки истины, спору с самим собой, самокритике разума. Действие теоретически обоснованных и практически опробованных принципов правильного мышления, осознанных законов мышления, оснований разума на человеческую нравственность неотразимо.

Отсюда - величайшая образовательная ценность наук о человеке, его мышлении и нравственности, построенных на фундаменте критической философии. Науки эти, как и любые иные, нужны не для того, чтобы их запомнить, а чтобы у них учиться, т.е. использовать их предписания для практического применения. Для этого необходимо обучить разум рефлектировать - обращать внимание на его собственные основания, и это обучение доступно любому человеку. Прекрасными учебниками, я думаю, послужат книги Канта «Антропология с прагматической точки зрения» и «Метафизика нравов в двух частях». В них очень подробно рассмотрены педагогические приемы такого нравственно-умственного образования, даны чудные примеры сократических (развивающих ум) бесед на этические темы и правила гигиены души: упражнений в добродетели как содержания и метода самосовершенствования человека любого возраста.

Воспитание доброй воли - воспитание способности к непрерывному, пожизненному самосовершенствованию. Мало стать человеком, нужен труд, чтобы им оставаться. В беспрерывной деятельности созидания находится человек на пути к лучшему. А остановиться нельзя: грозит деградация. Даже чтобы устоять на месте, нужно довольно быстро бежать. Всему этому надо учить.

Дети способны подмечать самый ничтожный след примеси недостойных мотивов в поступках окружающих людей, да и своих собственных, если обращать их внимание на основу их поступков, и тогда поступок мгновенно утрачивает для них всякую моральную ценность. Задатки доброго в детях быстро развиваются, если давать им материал для суждения о максимах по действительным мотивам различных поступков и для упражнения в собственных поступках в соответствии с категорическим императивом. NB: не допускайте удивления детей перед тем, что должно быть нормой, не хвалите за исполнение долга, не награждайте добродетель, не наказывайте порока иначе, как только неприятием его! Как можно чаще возбуждайте чувство возвышенности их морального назначения и уважения к нему! Не позволяйте просить у Бога о помощи до того, как человек сделал все зависящее от него для достижения своей моральной цели! Иначе - значит только желать, а не действовать, намереваться, а не трудиться, пассивно ждать, а не преодолевать трудности. Внутренний опыт человека показывает, что никакая идея так не возвышает человеческий дух и не вдохновляет его, как именно идея чисто морального образа мыслей, который выше всего ценит долг, противоборствует бесчисленным проявлениям зла в жизни и даже ее самым обманчивым соблазнам и в конце концов побеждает их, что в силах человека.

А возможно ли перевоспитание? Возможно ли полное возрождение испорченного злом человека? И, если возможно, то как? «Возможно», - отвечает Кант. Воскресение нравственно испорченного человека к новой жизни есть замена его максим; это - революция, производимая им самим в образе мыслей, в сфере мировоззрения и мироощущения: твердое решение исполнять свой долг. Но не всякий. Нс всякий долг, свято и твердо соблюдаемый, хорош потому, что его никогда не нарушают, нет. Речь идет исключительно об одном только долге исполнения всеобщих и обязательных законов нравственности, столь же незыблемых, как и законы природы. «Исполнять свой долг» значит делать то, что находится в нравственном порядке вещей.

Кант не противопоставляет долга и склонности; этика Канта не аскетична, не враждебна чувственной природе человека, что бы ни говорили на этот счет. Долг и потребность - понятия противоположные, но не исключающие их взаимного перехода друг в друга. Внешняя сторона долга - интересы человечества в целом - предъявляется личности ее разумом, но личность принимает эти требования как справедливые и не противоречащие в конечном счете ее благу, и они становятся внутренним мотивом ее поведения. Кант считает критерием долга внутренний мотив поведения, и в этом он совершенно прав.

Н.А. Добролюбов возражал Канту: «Неужели нравственное достоинство человека, чувствующего сильное поползновение красть, но пересиливающего себя потому, что кража запрещена законом, выше нравственности того, у кого не рождается даже и мысли присвоить чужого? Уже не вследствие запрещений закона, а просто по внутреннему отвращению от кражи?»[3]. Рассмотрим этот спор. Что значит «отвращение к чужому»? Если во мне живет*отвращение к преступлению любой нравственности и оно совпадает с моим внутренним законом, то это как раз тот самый случай, который Кант считает единственно правильным. Если же до сих пор, пока что мне не хотелось красть, просто не хотелось, то кто знает, как я поведу себя в случае столкновения с сильным искушением. Что меня остановит, если у меня нет внутреннего закона, нет убеждения, нет принципа, нет сознания, разумом продиктованного обоснования моего поведения, нет понятия «достоинства человечества в моем лице»? Если меня не остановит внутреннее чувство долга, когда я голоден, и явно никто не узнает, что я присвоил себе чужое и никому не нужное, то тогда ничто не остановит. Это чувство долга есть совпадение внутреннего мотива поведения с категорическим императивом, с максимой моего поведения. Здесь нет противопоставления чувства долгу; практический разум не хочет, чтобы ради него отказывались от притязаний на счастье, он только хочет, чтобы это притязание не принималось во внимание, когда речь идет о рассогласовании между побуждением и долгом. В случае же их совпадения - все в порядке.

Необходимо со всей настойчивостью подчеркнуть огромную важность этой проблематики - воспитание ответственности за свой нравственный выбор перед собой как представителем человечества, перед близкими, перед далекими, перед настоящим и будущим, перед потомками. Эта ответственность подвластна только внутреннему авторитету разума, никакой внешний авторитет не поддержит ее в критические минуты.

В ходе самосовершенствования революционная замена нечистых максим максимами категорического закона делает возможным постепенное реформирование и образа чувств. Но начинается исправление с образа мыслей: ведь и самая воля и характер суть образ мыслей; добрая воля - правильный образ мыслей; злое же есть извращенный образ мыслей.

  • [1] См.: Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа / Пер. Г.Г. Шпета. М., 1959. «История,постш нугая в понятии, и составляет воспоминание абсолютного духа и его Голгофу, действительность, истину и достоверность его престола, без которого он былбы безжизненным и одиноким...» С. 434.
  • [2] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 21. С. 296. Ср. там же с. 176.
  • [3] Добролюбов Н.А. Избранные философские произведения. М., 1948. Т. 1. С. 213.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Популярные страницы