Как устанавливаются отношения между формой и содержанием

Что нам стоит текст построить?

А теперь попытаемся ответить на вопрос: как, при помощи каких средств воплощаются в текст идея и тема журналистского произведения? Каким образом они материализуются? Или, иначе говоря, как «консервируется» журналистская информация?

Оставим в стороне разницу, которая существует между печатью, радио и телевидением, — у них разные носители информации и потому есть особенности в ее предъявлении. Но в данном случае нас интересует общее в средствах, которые используют для воплощения информации журналисты печатной и электронной прессы.

Первый ответ, который приходит в голову, — слова. Да, конечно. Но разве другие виды творчества к словам не прибегают? Скажем, та же художественная литература или наука?.. Прибегают! Наш естественный язык — базовая знаковая система для создания всей социальной информации. Так сказать, особый, базовый уровень средств ее выражения.

Журналистика тоже не может без него обходиться. Однако, для того чтобы передать специфику семантического и прагматического планов журналистского произведения, этого оказывается недостаточно. Потому и формируется в ходе развития журналистики на базе естественного языка еще один, специфический уровень знаков. Это своего рода искусственный язык, посредством которого журналистская информация обнаруживает себя, объективируется, приобретая характер информационного продукта, пригодного к многократному использованию в определенных целях. Обозначается этот язык понятием элементарные выразительные средства журналистики (ЭВС), сложившимся при осмыслении информационной природы и знакового инструментария журналистского творчества. Введенное Е. И. Прониным, это понятие пока не вошло в обиход журналистов, однако прекрасно служит при анализе структуры текста. Поскольку, с одной стороны, объединяет весь «строительный материал», используемый для создания журналистского произведения, а с другой — позволяет легко его дифференцировать.

Какой же это «строительный материал»? Для его выявления опять прибегнем к анализу конкретного журналистского текста.

ПЕНСИОНЕР НАКАЗАЛ МЭРИЮ

МОЖЕТ ли рядовой гражданин отсудить у правительства несколько миллиардов рублей? Оказывается, может — при совпадении нескольких условий: если правительство совершило действия вопреки закону, если гражданин не боится выступить с иском к правительству и если суд строго придерживается буквы закона.

Сейчас можно только догадываться, почему мэр столицы Ю. Лужков 29 января сего года подписал постановление о резком — в 2,5 раза — повышении платы за техобслуживание жилья, не согласовав его с Мосгордумой, как того требует закон. Нарушение было настолько очевидным, что специалисты и депутаты в своих комментариях, обнародованных в СМИ, тут же указали на него, а прокуратура города в апреле направила мэрии представление отменить незаконное постановление. Однако, несмотря на это, с января по сентябрь москвичи получали квитанции с завышенными тарифами и оплачивали их. И продолжали бы это делать, если бы 11 сентября в Московском городском суде не завершилось уникальное противостояние правительства Москвы и несогласного с его решением рядового гражданина, пенсионера В. А. Введенского.

Вначале Виктор Анатольевич обратился напрямую в мэрию с предложением отменить незаконное решение, на что чиновники ему отписали, что не дело какого-то пенсионера учить грамотных людей.

Вот тут ветерана задели за живое, ибо, прежде чем выступать, он досконально, что называется, «проработал вопрос» со многими специалистами, в том числе и с юристами. В марте 2002 года гражданин Введенский возбудил в Московском городском суде дело против мэрии столицы о ее незаконных действиях.

Как водится в таких случаях, чиновники долгое время игнорировали повестки в суд, а с принципиальным пенсионером велась «разъяснительная работа». Ведь он мог обратиться в суд рангом ниже и добиться справедливого решения лично для себя — как, собственно, и поступали некоторые москвичи. Но ветеран решил идти до конца и добиваться правды для всех.

Наконец представители мэрии явились на заседание суда. Оно продолжалось около трех часов, и судьи единогласно вынесли свой вердикт: мэрия действительно преступила закон, и теперь она обязана вернуть «лишние» деньги всем москвичам. Вот только как она будет это делать? Виктор Анатольевич опасается, что наученная горьким опытом мэрия в этот раз сделает все законно, но попытается заложить такой подъем ставок квартплаты, который компенсирует вынужденный девятимесячный «простой». Вся надежда — на бдительность депутатов городской Думы.

Редакция будет следить за развитием дела и исполнением поистине исторического судебного решения.

Тема выступления заявлена уже в заголовке: здесь четко обозначена суть ситуации, о которой идет речь. Рядовой гражданин возбудил в Московском городском суде дело против мэрии, резко увеличившей плату за техобслуживание жилья в обход закона, и, проявив настойчивость и принципиальность, выиграл судебный процесс. Угол зрения на эту ситуацию определяется для журналиста проблемой, разрешить которую сегодня чрезвычайно важно. Она заключается в необходимости разбудить в людях гражданскую активность, чтобы добиваться в стране торжества закона над беззаконием, справедливости над несправедливостью, заботы о человеке над чиновничьим произволом.

Опорная идея материала — убеждение автора в том, что демократические институты общества (в частности, суд) должны поддерживать граждан, когда они отстаивают такие гуманистические ценности, как закон, справедливость, забота о человеке, и вступают в противостояние даже с правительством, если оно пренебрегает этими ценностями. Исходя из своего убеждения, журналист и оценивает ситуацию, о которой рассказывает: его одобрение вызывает и поведение героя («ветеран решил идти до конца и добиваться правды для всех»), и вердикт Московского городского суда («поистине историческое судебное решение»).

В качестве рабочей идеи текст несет в себе пакет «подсказок» разным категориям читателей. Для лиц из властных структур это — «Не допускайте повторения ошибок, подобных той, что совершена московской мэрией». Для рядовых граждан — «Не бойтесь проявлять принципиальность и смелость, когда дело касается ваших законных прав. Ориентируйтесь на пример Введенского». Для работников судебных инстанций — «Разрешая конфликты между гражданами и властью, придерживайтесь буквы закона, ориентируйтесь на пример Московского городского суда».

Определим, каким образом удается автору сделать ясными для читателей идейно-тематические характеристики произведения. Во- первых, он довольно подробно воспроизводит ситуацию, показывая ее в развитии. Во-вторых, выявляет в ней те связи фактов, которые позволяют увидеть стоящую за ней проблему. В-третьих, дает оценку действиям всех участников событий. С помощью чего это достигается?

Что касается воспроизведения ситуации и связи ее с проблемой, то здесь затруднений с ответом не может быть по определению. Поскольку ситуация есть совокупность взаимосвязанных между собой фактов, то «кирпичиками», из которых журналист «строит» ее отражение в тексте, оказываются смысловые единицы, обозначающие эти факты. Вот ключевые из них:

«29 января сего года мэр столицы Ю. Лужков подписал постановление о резком — в 2,5 раза — повышении платы за техобслуживание жилья, не согласовав его с Мосгордумой, как того требует закон»;

«В марте 2002 г. гражданин Введенский возбудил в Московском городском суде дело против мэрии столицы о ее незаконных действиях»;

«11 сентября в Московском городском суде... судьи единогласно вынесли свой вердикт: мэрия действительно преступила закон, и теперь она обязана вернуть "лишние" деньги всем москвичам».

Как видим, характерная особенность данных смысловых единиц состоит в том, что все они исчерпывающе отвечают на четыре вопроса: кто? что? где? когда? Эти четыре вопроса и определяют содержание факта как средства для выражения описательной информации, полученной журналистом в результате точного установления границ интересующего его «атома действительности».

С понятием «факт» мы уже знакомы, говорили о двух его значениях. Но, выходит, есть еще и третье. Оно возникает как отражение очередного «перемещения» феномена «факт» в процессе его включения в общественную жизнь. В целом «перемещение» выглядит так: факт как независимый от сознания человека «атом действительности» — факт как отражение в сознании данного «атома действительности» — факт как элемент текста, в котором объективируется выработанная сознанием информация об этом «атоме действительности».

Каждый новый «адрес» как бы сообщает факту дополнительные функции. В первом своем проявлении он для нас — источник информации о действительности, объект познания. Во втором оказывается и средством познания: мы пользуемся им примерно так же, как моделями любого из объектов реальности, — рассматриваем их с разных сторон, наблюдаем их поведение в разных условиях. Тем самым и получаем дополнительную информацию, несколько сближающую по объему содержания факт сознания с фактом реальности. В третьем проявлении доминирующей функцией оказывается функция выражения и «консервации» информации — сохранения ее в материальном обличии: факт «работает» так же, как цвет и линия у художника, создающего живописное полотно, мелодия и лад у композитора. При этом он сохраняет в снятом виде и первые два ряда функций: они реализуются, когда возникает контакт текста с его адресатом.

Меняя «прописку», наш «атом действительности» меняет и объем содержания. Соответственно меняется степень адекватности отражающего отражаемому. Журналистика же по определению ориентирована на то, чтобы основные параметры «атома действительности», в которых фиксируются в тексте его сущность, время и место «рождения», обозначались с максимальным соответствием реальности, не дезориентируя адресата информации. В связи с этим появляется необходимость в определенной регламентации воспроизведения «атомов действительности» в журналистском материале. Вот откуда возникают четыре вопроса, определяющих содержание факта как элемента текста. Бытующий в профессиональной среде афоризм: «Факты священны...» — есть не что иное, как признание решающей роли факта в качестве элемента журналистского произведения и необходимости его максимального соответствия факту реальности. Великое искусство для журналиста — научиться «писать фактами».

Вместе с тем надо иметь в виду, что по степени конкретности / абстрактности факты могут существенно различаться. На одном полюсе здесь — обозначение отдельного детализированного поступка, события, результата действия природных или социальных сил. На другом — обозначение точного статистического обобщения ряда однотипных поступков, событий, результатов (статистический факт). Но и в том, и в другом случае смысловая единица «факт» в обязательном порядке включает в себя твердо установленные и поддающиеся проверке ответы на ключевые вопросы.

Однако в материале есть текстовые элементы, в которых те или иные «атомы действительности» воссоздаются не с такой степенью строгости и полноты. К примеру:

«Вначале Виктор Анатольевич обратился напрямую в мэрию с предложением отменить незаконное решение...»;

«...чиновники ему отписали, что не дело какого-то пенсионера учить грамотных людей»;

«...он досконально, что называется, “проработал вопрос" со многими специалистами...». '

Здесь нет указания на точное время и конкретных участников события. В этих смысловых единицах отображаются такие характеристики фрагментов воспроизводимой ситуации, которые поддаются лишь частичной проверке и потому обладают меньшей степенью достоверности. Как и факты, они передают нам описательную информацию о действительности. Но мера адекватности отображения отображаемому в данном случае может быть весьма различной, причем амплитуда колебаний нередко оказывается довольно ощутимой. Для обозначения таких смысловых единиц журналистского текста используется определение — фактоиды.

При внимательном прочтении в материале обнаруживается и третий вид текстовых элементов, отображающих описательную, фактологическую информацию:

«Нарушение было настолько очевидным, что специалисты и депутаты в своих комментариях, обнародованных в СМИ, тут же указали на него...»;

«...чиновники долгое время игнорировали повестки в суд...».

Эти смысловые единицы напоминают статистический факт: в них тоже сообщается о фрагментах ситуации в обобщенном виде. Только в данном случае обобщение не носит строгого характера: оно делается по мере изучения ситуации, в опыте, часто — «на глазок», и потому существенно отличается от статистического факта степенью надежности передаваемой информации. Данный вид смысловых единиц так и определяется — эмпирические обобщения.

В совокупности рассмотренные здесь смысловые единицы образуют фактологический ряд элементарных выразительных средств журналистики, который — и мы это видели — используется, прежде всего, для материализации описательной информации, отражающей конкретную реальную ситуацию как «молекулу» действительности. Но это — не единственная их «обязанность». С помощью ЭВС фактологического ряда воссоздаются облик действующих лиц, обстановка происходящего — характерные детали, как принято говорить.

Статистические факты, фактоиды и эмпирические обобщения часто применяются для выявления связи конкретной реальной ситуации и более масштабной проблемы. В нашем тексте тоже есть такой пример. Журналист пишет о Введенском: «...Он мог обратиться в суд рангом ниже и добиться справедливого решения лично для себя — как, собственно, и поступали некоторые москвичи. Но ветеран решил идти до конца и добиваться правды для всех», — и становится очевидным, почему данная ситуация привлекла его профессиональное внимание.

Кроме того, фактологический ряд ЭВС помогает прочертить причинно-следственные связи происходящего, продемонстрировать степень авторской включенности в ситуацию, обозначить варианты развития событий в условиях, альтернативных сложившимся, и т.д.

Примечательно, что в зависимости от степени публицистичности текстов соотношение и роль фактов, фактоидов и эмпирических обобщений в них заметно меняются. Рассмотрим на этот предмет еще один материал.

ПРЕДЛАГАЕТСЯ «ГОРЯЩАЯ» ПУТЕВКА. В ЖИЗНЬ

Ну вот, снова предстоят расходы. Предвиденные, правда, но все равно неприятно... Опять покупать раскладушку, набор ядреных моющих средств и собирать по знакомым комплекты поношенной одежды. Необходимость эта заявила о себе сама в виде знакомой толпы беспризорников на вокзале. Вернее, так: все было то же самое, как десять лет назад, — и возраст, и одежда, и ухватки — только лица другие. И их выражение — не пространно-отрешенное, а очень даже осознанно-жесткое.

Когда-то «Новая газета» в самом своем первом выпуске впервые сообщила о том, что четвертая за XX век волна беспризорности стала свершившимся фактом и накрыла-таки Россию смогом детских трагедий.

Мне теперь предстоит не менее печальная обязанность — сообщить населению о первой волне беспризорности XXI века.

И хотя эти социальные факты разделены веками, что, как известно, — условность, они соединены между собой наподобие сиамских близнецов, зачатых придурковатыми родителями. Беспризорность стала генетическим заболеванием общества, передающимся из поколения в поколение.

Хотя кого это волнует, кроме самих детей, получивших от старших братьев в наследство улицу, помойку и заблеванный подвал? Старшие братья, как могли, устроили тот мир для пришедших им на смену и в итоге благодаря горстке энтузиастов попали-таки (те, кто выжил) в сотню приютов, перебивающихся и поныне от подачки до подачки. Приюты эти забиты до отказа, а их начальники не знают, куда девать уже подросших, но все так же выкинутых из общества бывших детей-беспризорников, а ныне безработных бомжей.

А как все начиналось — медленно, но красиво... Президент писал указы. Редкая газета не печатала на своих страницах фотографии сопливых и грязных рожиц. Собирались конференции и пресс-конференции. Депутаты шарахались от беспризорников, которые по инициативе «Взгляда» и «Новой газеты» посетили Госдуму с официальным визитом. Озверевшие местные власти, выделяя крохи из собственного бюджета (федеральный Центр давал на это гроши, так и не удосужившись написать ни одной приличной программы), созда- ли-таки сеть приютов.

Все это называлось «борьбой с беспризорностью». И это действительно была борьба: их ловили, насильно мыли и обеспечивали теплом и одеждой. А отдельные голоса социологов, журналистов и педагогов, шумевших о том, что все это — лишь треть от одной большой проблемы, потонули в общем хоре здравиц и торжественных отчетов: «На наших улицах беспризорников больше нет!»

Неправда? Правда. К 1999 году на улицах беспризорных стало меньше, в 2000 году — почти не найдешь. И спокойствие разлилось в обществе, настолько уверенном в себе, настолько равнодушном и недалеком, что ни в одной из вновь создаваемых программ: от реформы образования и здравоохранения до реформ макроэкономических, — о бедах детей, за которых родители платить не могут или не хотят, не сказано было ни слова.

О сути вещей, как всегда, думать не пристало. Суть вещей отнимает очень много душевных сил, а главное — материальных средств.

И вот тот же Курский вокзал в Москве, тот же эскалатор, на котором когда-то гроздьями висели беспризорники 90-х, забит представителями нового беспризорного поколения.

Только эти — другие. Романтики в них меньше, чем в прежних, как, впрочем, и чувства собственного достоинства, нравственных пределов и жизненных принципов. Вместо клея «Момент» теперь — героин, вместо сбора бутылок — проституция, вместо «дяденька, дай монетку» — «мужик, гони кошелек».

Конечно, можно опять понастроить приютов и забить их первыми попавшимися, остальных — в тюрьму или в наркобольницу. Но даже эта очередная гражданская война с собственным будущим начнется не скоро — годика через два. Когда оживятся западные правозащитники.

Потому и отправляюсь на этой неделе пополнять домашнюю аптечку средством от вшей. Закуплю впрок, потому что лет через десять опять пригодится.

Сергей МИХАЛЫЧ

Как видим, тема этой заметки — появление в стране (и в Москве, в частности) нового поколения беспризорников из-за того, что кардинальное решение проблемы социальной незащищенности человека, решение по существу, подменяется микромерами, имитирующими заботу о детях. В основе опорной идеи автора — общечеловеческие гуманистические ценности, взгляд на отношение к детям как мерило нравственного здоровья общества. Основываясь на этом, он оценивает предпринимаемую в нашей стране борьбу с беспризорностью как «очередную гражданскую войну с собственным будущим». Рабочая идея материала — постановка вопроса о создании серьезных правительственных программ для кардинального решения проблемы, побуждение к тому, чтобы не жалеть «душевных сил, а главное — материальных средств», когда дело касается детских трагедий, способных обернуться трагедией страны. Автор приглашает читателей вместе с собой — в жизнь, с миссией по спасению детства...

Для воспроизведения ситуации и аргументации оценок журналист широко использует свой опыт борьбы с беспризорностью, собственные наблюдения и размышления на этот счет. Фактов в строгом значении слова здесь мало, и те либо отражают ситуацию десятилетней давности, либо показывают непосредственную включенность автора в сегодняшние события. Вот они, эти факты:

«Когда-то "Новая газета" в самом своем первом выпуске впервые сообщила о том, что четвертая за XX век волна беспризорности стала свершившимся фактом и накрыла-таки Россию смогом детских трагедий».

«Мне теперь предстоит не менее печальная обязанность — сообщить населению о первой волне беспризорности XXI века».

«И вот тот же Курский вокзал в Москве, тот же эскалатор, на котором когда-то гроздьями висели беспризорники 90-х, забит представителями нового беспризорного поколения».

Между этими фактами — большое число фактоидов и эмпирических обобщений, но они не снижают убедительности материала, поскольку выступают как свидетельства участника событий. Пожалуй, никакой конкретный «строгий факт» не убедит более, чем эти вот сочетания фактоидов и эмпирических обобщений, почерпнутых из жизненного опыта автора:

«А как все начиналось — медленно, но красиво... Президент писал указы. Редкая газета не печатала на своих страницах фотографии сопливых и грязных рожиц. Собирались конференции и пресс-конференции. Депутаты шарахались от беспризорников, которые по инициативе "Взгляда" и "Новой газеты" посетили Госдуму с официальным визитом. Озверевшие местные власти, выделяя крохи из собственного бюджета (федеральный Центр давал на это гроши, так и не удосужившись написать ни одной приличной программы), создали-таки сеть приютов»

«Приюты эти забиты до отказа, а их начальники не знают, куда девать уже подросших, но все так же выкинутых из общества бывших детей-беспризорников, а ныне — безработных бомжей».

Но насколько ни были бы достоверными факты, фактоиды и эмпирические обобщения, характеризующие сегодняшнюю действительность, они открывают свою суть адресату информации только при одном условии: если каким-либо образом сопоставлены с прошлым опытом человечества, в той или иной мере являющимся достоянием каждого человека. Этот опыт зафиксирован в культуре — в сокровищнице языка, произведениях науки, литературы, искусства, фольклоре, в законах, идеологических доктринах и политических манифестах, в технических инструкциях, наконец. Чтобы раскрыть смысл сегодняшних фактов,, приблизить их к читателю, помочь ему понять их и оценить, журналистика прибегает к использованию материала культуры, включая его в тексты как специфические смысловые единицы. Они образуют культурологический ряд элементарных выразительных средств журналистики. Их два вида. Чтобы понять, какие именно, снова заглянем в приведенные уже тексты.

Корреспонденция «Призрак Чернобыля промелькнул над Волгоградом», как мы помним, построена на фактах высокой степени достоверности. Однако всю глубину случившегося мы понимаем благодаря тому, что, помимо фактов, автор использует для характеристики ситуации и другой «строительный материал». Нельзя не отреагировать на строки, в которые автор включает такие слова: тревога, Чернобыль, призрак, джинн... Что это такое? Можно ответить очень просто: экспрессивная лексика. Но откуда берется экспрессия?..

Вдумаемся в этимологию — происхождение перечисленных слов.

Ну, скажем, Чернобыль. До какой-то поры об этом украинском городке мало кто слышал. Но вот случилось на Чернобыльской атомной электростанции несчастье, коснувшееся так или иначе всех, и мир пережил его так остро, что само название места стало символом катастрофы. Вот вам природа экспрессии!

Эпизоды из истории общества, фрагменты социального опыта отражены в образах, эмоционально окрашенных и полных символического смысла. Многие из них восходят к архетипам — крупицам коллективного бессознательного, которые лежат в основе человеческой символики. Журналист ставит факты текущей действительности в контекст таких образов — и в тексте возникает слой оценочной информации. Психологи называют ее рефлексивной (от слова «рефлексия» в его буквальном значении: с позднелатинского оно переводится как «обращение назад»). Так оно и есть: «обращение назад», к прошлому опыту становится «ключом» к пониманию происходящего сегодня. Образы и есть первая разновидность ЭВС культурологического ряда.

Но сказать, что в основе образов всегда именно прецеденты истории, будет неверно. Опыт человечества отражается не только в историческом материале. Разве не содержится он, например, в романах и поэмах, в художественных фильмах и живописных полотнах? И нет ли его в терминологии науки? Вы только вслушайтесь: Млечный Путь, магнитное поле, гравитационное поле, земная ось...

Культурный пласт, осваиваемый журналистами для «вторичного использования», обширен. Да, он включает в себя прецеденты истории, деяния исторических лиц, но в него входят и литературно-художественные произведения с их многочисленными героями, и фольклорные сюжеты, и библейские притчи, и образные откровения науки, и неисчислимые перлы языковой сокровищницы. Вот какой «набор образов» использует, например, автор материала о беспризорниках: «волна беспризорности накрыла Россию»4, «они соединены между собой наподобие сиамских близнецов»4, «депутаты шарахались от беспризорников, которые посети,ш Госдуму с официальным визитом»; «отдельные голоса... потонули в общем хоре здравиц и торжественных отчетов»; «очередная гражданская война с собственным будущим»; «вместо клея “Момент ” теперьгероин, вместо сбора бутылокпроституция, вместо «дяденька, дай монетку» — «мужик, гони кошелек».

Обошая, можно сказать: образы как ЭВС журналистики есть такие смысловые единицы, в которых отражаются элементы культуры, несущие в себе прошлый социальный опыт, с сохранением их конкретно-чувственной, представляемой формы.

Случается, у студентов возникает недоумение: почему к образам как разновидности ЭВС мы относим «прецеденты истории»? Разве это не факты? Разве не правильнее считать их историческими фактами?

Нужно сказать, что чаще всего их так и называют. Но тут есть один существенный нюанс: отдалившись от нас во времени, они как бы утратили свою исходную, действительную ипостась. Остались следы от них, «законсервированная информация» о них — без возможности соотнести ее с реальностью, установить степень адекватности отражения. А поскольку понятие «факт» в журналистике мы употребляем непосредственно в связи с текущей реальной действительностью, для обозначения тех ее элементов, основные параметры которых должны быть установлены журналистом и поддаются проверке, можно сказать, что прецеденты истории не что иное, как «бывшие факты», дошедшие до нас в интерпретациях, превратившиеся в образы.

Роль образов в журналистском тексте трудно переоценить. Но есть у этого ряда «кирпичиков» особенность, которая делает их как «строительный материал» уязвимыми. Дело в том, что разные представители аудитории могут неодинаково воспринимать один и тот же образ в зависимости от собственного жизненного контекста. Возьмите Анну Каренину Толстого. Для многих она символ женственности и самоотверженности в любви. А для кого-то — безнравственная женщина, предавшая своего сына. Образ всегда оставляет возможность неоднозначного прочтения.

Чтобы авторская позиция могла быть воспринята точнее, в журналистике оказался востребованным еще один вид элементарных выразительных средств культурологического ряда — нормативы. В сущности, это тоже смысловые единицы, в которых отражаются элементы культуры, несущие в себе значимый социальный опыт. Однако и они, и форма их бытования в журналистских материалах иного свойства. В отличие от образов, позволяющих адресату информации соотнести новые для них факты с известными им конкретно-чувственными представлениями, нормативы обращают нас к установлениям общества, которые в культуре существуют в виде неких директив — законов, правил, норм. Скажем, в материале «Пенсионер наказал мэрию» автор фиксирует внимание на условиях, при которых «рядовой гражданин может отсудить у правительства несколько миллиардов рублей». Тем самым он сообщает о сложившихся в обществе нормативах, которые должны определять деятельность правительства (нельзя совершать действия вопреки закону), поведение гражданина (не бояться бороться за справедливость, даже если приходится выступить с иском к правительству), работу судов (строго придерживаться буквы закона). Читатель получает возможность увидеть критерии, которыми автор пользуется, когда анализирует поведение участников событий.

Установления общества, которые осознаются журналистами как нормативы, могут относиться к самым разным сферам действительности. Прежде всего, конечно, это положения законодательства и моральные принципы, идеологические доктрины и правительственные документы. Но рядом с ними — и технологические инструкции, и медицинские рекомендации, и правила техники безопасности, и нормы этикета. При раскрытии существа происходящего все они весьма значимы. Так, в заметке о «Титан-изотопе» преимущественно используются нормативы производственного характера. Они выглядят «сухими», однако для оценки ситуации играют очень существенную роль. Судите сами: «Следовало немедленно принять меры безопасностизагерметизировать “горячую камеру”»; «....все системы... должны постоянно находиться в рабочем состоянии. В том числе... система противопожарной безопасности».

Названы технологические нормы и приведены факты, не позволившие их осуществить; именно из этого соотнесения рождается понимание того, какая чудовищная возникла опасность и почему.

Есть в этом тексте и нормативы этические («жизньценность, и мы обязаны ее беречь», «за долги — наказание», «предупреждать — надо»). Однако выражены они не очень отчетливо. А вот в тексте, посвященном проблемам беспризорности, этический норматив представлен авторским пониманием гражданского, человеческого долга: «Опять покупать раскладушку, набор ядреных моющих средств и собирать по знакомым комплекты поношенной одежды. Необходимость эта заявила о себе сама в виде знакомой толпы беспризорников на вокзале». С высоты этого взгляда на человеческий долг и рассматривает журналист отношение в нашей стране к детям, определяя его как «генетическое заболевание общества, передающееся из поколения в поколение».

Легко заметить, что воспроизведение образов и нормативов в тёкстах осуществляется по-разному, в нескольких вариантах, весьма отличных друг от друга (подробно о них мы будем говорить, рассматривая методы журналистского творчества). Но любой из вариантов требует, чтобы журналист, прибегая к нему, заботился о контакте с аудиторией: с одной стороны, образы и нормативы в его произведении должны быть близки и понятны ей, а с другой — достаточно свежи, не «затасканы», чтобы не отталкивали банальностью.

Подчеркнем еще раз связь, которая существует между элементарными выразительными средствами журналистики и теми информационными слоями в тексте, которые принято обозначать как описательную, оценочную и нормативную информацию. Именно ЭВС передают характер того или иного слоя, а синтез ЭВС обеспечивает выражение журналистской информации как таковой (по сути своей, как мы помним, она является информацией предписательной и воспринимается адресатом текста как идея произведения).

Наша следующая задача — понять, каким образом осуществляется такой синтез.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >