Корреляция согласных по звонкости — глухости

§ 84. Самые древние примеры позиционного изменения согласных связаны с сочетаниями, в составе которых прежде находились изолированные (ъ, ь).

Написания гдп> < къдгь, здгьсь с сьдгьсь, здравъ <; съдравъ, пчела < бъчела и др. появились сравнительно рано, хотя и не сразу как норма. Северные рукописи сохраняли первоначальное выравнивание согласных в границах словоформы и морфемы; ср.: ктгь в псковской части СЕХИ, сторови, сторовъ (в СН1Л в XIII в. употребление 10 раз, в XIV в. только здорови или съдрави). Любопытно также сохранение русск. пчела при укр. бджола — впоследствии в русском языке также обычным стало озвончение. Написания типа тчерь, тщерь, тщи также обычны в рукописях до XV в., когда после стабилизации нового (русского) ударения смогли появиться акцентовки дочь <дъчй, дочери <дъчёре. Таким образом, первой попыткой выйти из фонетического затруднения стало параллельное изменению [з >с] уподобление звонкого согласного глухому: в древнерусском языке префиксы типа възроз-, дали варианты въс-, рос- перед следующим глухим согласным, но префикс с-<съ- не озвончался перед следующим звонким в сочетаниях типа съдамъ>здамъ (примеры такого рода отмечены только с XVI в.). Результатом изменения всех морфологически изолированных звонких согласных также стало оглушение конечных звонких, отмечаемое с XIII в.: ср. наречие omuHoym.b в Пс. 1296, Леств. 1334 и др. вплоть до XVI в. В заимствованных словах передать подобное оглушение согласных легче из-за отсутствия письменной традиции, поэтому раньше всего мы и встречаем примеры типа калантъ<каландъ в НК1282; германские имена Берняртъ, Дегяртъ, Конратъ в Смол.гр. 1229. Подобные заимствования интересны, потому что показывают, что ненапряженный германский [d] русские в XI Пв. передают глухим [т]; это указывало бы на то, что у восточных славян к тому времени уже оформлялось противопоставление по звонкости — глухости.

Однако собственно позиционные изменения согласных, определяемые новым строением слога, начались после падения редуцированных, тогда все слоги без исключения должны были подвергнуться действию фонетической ассимиляции.

На всей территории Древней Руси с XIII в. отражается озвончение согласных в середине слова (считая и префикс); ср.: въздравии, дважьды, зьблкжть, многажьды, свадьба в УКХ1П; гдгъ, негдгь в ЖН1219; здравъ в Пр. 1262; здоровъ в Бер. гр. XIII; зде в Гр. 1229; збора, збудется, здгъла, здрава в ПЕ1307. В приписках к рукописям ЮЕ1120, ГЕ1144, ДЕ1164, Е1283, ПЕ1307 пишется кде, и только писцы Лавр. 1377, Пр.1383 в своих приписках употребляют новую форму гдгъ.

Оглушение звонких в середине слова отражается позже, затрагивая только (з) (иногда и (ж)); ср. ГЕ1357, МЕ1358, Пр.1383, ПСХ1У, новгородские и двинские грамоты до конца XV в., где возможны написания вездгъ, збирсио, згонъ, з горы, здравы — и деръскыи, ис- пьють, оускыи, чернорисцю (на месте дерзкыи, изпьють, оузъкыи); ср. также: исторъшкоу в Моек.гр. 1362—1374; въ Торъшкоу в Новг.гр. 1372; желпсковп слободке в Моек.гр. 1389 и т. д. Преобладающее смешение (з, с) как результат ассимиляции по звонкости — глухости только у фрикативных наблюдается и в более поздних рукописях. Возможно, что орфографически это связано с известной еще старославянским рукописям ассимиляцией 1з>с] перед глухим: бес{с)мгъха. На этой основе создалось своеобразное правило письма: написание без цгъны и произношение бес цпны контаминировались в орфографическом варианте безе; ср.: беземгъха (=без мгъха) в ВЕХVI; безспорока, безецгьны, мерзско, обезсчес- тен в Дом.XVI и др. Такие написания вошли в старопечатные московские книги XVII в. Но первоначально, по мнению Л. Л. Васильева, это явление представляло собой фонетическую контаминацию,отраженнуюв рукописях до XVI в. (типа оузъекая врата на месте оузъкая). Это возможно при условии, что на начальных этапах развития ассимиляции происходило изменение [з^сс] (удвоение глухих на месте звонкого), т. е. разложение звонкого как этап перехода к противопоставлению по новому признаку. Необходимо учесть, что написания мерзъекая, оузъекая вовсе не являлись орфографическим подражанием суффиксальным с -ьск. Именно в суффиксах -ьск, -ьств редуцированный фонетически сохранялся особенно долго, до XIV в., почему и ассимиляция согласных могла происходить здесь не ранее XV в. В современных северных говорах произношение дере[в’ен’ский], крестьян’ский] показывает, что отвердение [н’1 задерживалось благодаря длительному сохранению полугласного (ь) в этом суффиксе.

Другие согласные вступают в ассимиляцию позже и не на всей территории; ср. оглушение взрывных: в пятое на тчать лгьт {—на дцать), ишетше, шетше в EXIV; еоевотьство, в порупъ, дулппьскихъ, паропци, повести (‘повезти’) в Лавр. 1377 (фрикативные оглушаются чаще); еопче ('вообще'), сопча (‘сообща’), в Гр. 1395. Новгородские берестяные грамоты до конца XIV в. отражают только ассимиляцию [з—с]: з берестомъ, з братомъ, здгъсе, здоровъ, з дядею, исполовницу. В берестяных грамотах с начала XV в. находим оглушение в середине слова: во потклптгь, лотку, на жерепцгъ, со желутковымъ, тадби {—татьба), тадбу, также буть тамо ся вместо буди тамо, что не отражает оглушения согласного в данной позиции, поскольку речь идет об устранении изолированного (и).

В XV в. такие формы становятся обычными для всех типов согласных, но одновременно с тем появляются и примеры оглушения звонких на конце слова: дожть, кунопъ {=кунобъ), серпь в Ип.1425; мятешъ, ношь (‘нож’), Олекъ в Н^Л.

Изучая процесс в отдельном говоре, всегда можно установить известную последовательность: сначала происходит озвончение глухих перед звонкими, затем оглушение звонких перед глухими, в последнюю очередь — оглушение звонких на конце слова. Например, в грамотах, написанных вблизи Волоколамска, оглушение и озвончение в середине слова отражается с XVI в., а оглушение звонких в конце слова — с конца XVII в. Северные рукописи вообще не указывают оглушения конечных звонких, и это согласуется с современными диалектными данными (позиция полузвонких согласных). Таким образом, оглушение конечных согласных происходило позже всего, и дело здесь не в том, что писец имел возможность «проверить» написание конечного ж в ножь косвенной формой слова (ножаножу). Напротив, в ряде случаев мы встречаем звонкий согласный на месте исконного глухого, если такая замена диктуется общей системой грамматических отношений. Например, в изолированной позиции конца слова старые формы предлога ярее, чересъ по типу других предлогов (без, воз, из, роз) нефонетически обобщают новый вариант чрез(ъ), через (впервые черезъ фиксируется в западно-русской Гр. 1341). Предлог поперегъ часто пишется таким образом в русских рукописях XVI—XVIII вв. (впервые отмечен в юго-западной Гр. 1340), по-видимому, по ложной этимологии с поперегнути (на месте исконного поперекъ). Следовательно, когда-то такие формы грамматически важных слов были не только «письменными», но отражали процесс фонематической унификации грамматических форм после утраты редуцированных; возникла неопределенность в реализации (з—с) в такой именно позиции.

§ 85. Зависимость отражения ассимиляций от орфографических норм вообще преувеличивается в объяснении данного явления. Примером тому служит следующий тип орфографических отклонений, представленных в древнерусских рукописях.

С XI в. северные рукописи дают написания с глухим вместо звонкого перед сонорным и гласным, т. е. в фонематически сильной и орфографически опорной позиции; ср.: савистивааго в ПаХ1; патога (=батогы) в М95; сътоущакми в С1156; поздгъ ше бывъшю в ME12I5; вълоша (=въложа) в Муз.XII; проопразоут в М95. С конца XII в. появляются обратные написания, но также предпочтительно для фрикативных: оургьжи (=ургьши) в ПАХ1; слоужа (=слоуша) в С1156; Завке (=Савке) в XI192; запогу в Пант.ХП; цвгъта гласьнагов УСХН.

Впоследствии такие написания распространяются на все типы согласных; ср., глухие перед гласными и сонантами: кость (вместо гость) в СН1Л; во оуспицы, оутвер- шаете, плошицы в ПНХIV; пезъ осуженья в Окт.XIV; неготоваша в Е1393; колуби в EXIV; крядгъте, то того дне сноино в FICXIV; на Трубешь (=на тру беж гъ) в HIVJI; рыба прутовая в Дом. XVI; кникы, продяху в Ип.1425; остро (‘ведро’), отръ {=одръ), свгьтомъ (= свпдомо), хотяща по морю в BEXVI; написания типа напрезгь, от перезы, опладае, опроку, пратъ мои в псковских и новгородских рукописях XV—XVI вв.; звонкие на месте глухих гораздо реже: слоужая, требетъ и оу- жасъ, в Ев.XIV; горы взыгражася, яко бгъсокъ в AXIV; волокида, кобустное в Дом.XVI; во гласе (‘в колосе’), во грамине, глебг (‘хлеб’), земенъ (‘семян’) в BEXVI с возможными колебаниями в одной рукописи типа дряглъдряхлоу, оувязлиоувясли.

Все эти источники (кроме УСХП, но гласъ вместо класъ пишется и в других рукописях) — северные. Фонетический характер подобных написаний удостоверяется современным севернорусским произношением, особенно в диалектных словах, которые не представлены в литературном языке: белудок вместо белуток (‘белок’), выколяться вместо выголяться, килек вместо гилёк (‘умывальник’), конобатить вместо конопатить, подоблека вместо подоплека (‘подкладка в верхней части рубахи’), пуздой гот (‘неурожайный год’), сверобой вместо зверобой (‘трава’), шадость вместо шатость (‘неустойчивость’) и др. Можно было бы предполагать влияние финских языков, которые не знают противопоставления глухих согласных звонким, однако в таком случае мы ожидали бы безразличного смешения глухих со звонкими независимо от каких-либо фонетических условий. У нас же нет примеров озвончения глухих перед глухими, кроме нескольких знаменательных написаний с XIV в.: по- розьила в ПН XIV; възнезъше в Пр. 1356; Олегъсгъя в HCXIV; в обширных текстах новгородских Кабальных книг находим всего два характерных примера: да з своими (Бежецк, 1594), принезъ целовальникъ (Обонежье, 1595) — перед зубными согласными. Все это — попытки разграничить два фрикативных согласных одинакового по образованию типа на стыке морфем (слов).

Фонетическое объяснение этих написаний может быть только одно: перед гласными и сонорными согласными признак голоса у шумных согласных оказывался избыточным, поэтому в морфологически непроверяемой (изолированной) позиции писец мог смешивать буквы глухих и звонких согласных. Нейтрализация по этому признаку осуществлялась сначала у фрикативных (XI — XIII вв.), затем и у взрывных (XIV в.); при этом [г, к, х] подвергаются изменениям так же рано, как и фрикативные согласные.

В XVII — XVIII вв. в восточных русских говорах начинается широкое развитие корреляции согласных по звонкости — глухости, и на письме это находит принципиально другое отражение. Приведем примеры из бытовых документов той эпохи (Безобр.).

Грамоты, написанные в Москве, Чебоксарах, Арзамасе, по р. Оке, в опорной (сильной) позиции употребляют написания: ветомости, гочет, долхо, з живодами, лоток, отноконешна, отному, петуга (‘петуха’), полше недели, рободник, у Тмитрия, Чепоксары, шкоты и убытки (=шкоды) и др.; в нефонетических проверяемых: бадка (‘батька’), в/ъдаеж ты (‘ведаешь’), водше (=вот- ще), добудеж таких, забыд писанием, пожалуеж изволиж напомнить; в фонетических проверяемых: дарок нет, лет государь на прудах (‘лёд’), пут был (‘пуд’); в фонетических непроверяемых: вет не твои (‘ведь’), недашот Ярославля, не забут насъ и др. Фонетические написания дают только оглушение, нефонетические — только озвончение. Возможность проверки сильной формой не имеет значения, поскольку и в опорной позиции встречается взаимное смешение глухого согласного со звонким. Ср. в московских грамотах XVII в.: Глатков, ис'вощики, катку, на правом поку, не снаетъ, подьтьячеи, по отну сторону, послетнева, ретко, скаски, jкваса (‘кваса’), шуту, двои судтки, дозшатое, под ызподом, полтора бирога, труд с огнем (‘трут’). Непроверяемых написаний нет, и это лучше всего подтверждает независимость подобного рода ошибок от орфографических правил.

Отличие от севернорусских данных, в том числе и более ранних по времени, заключается в том, что московские говоры отражают уже результат позиционного оглушения звонких {бадка^батька, шупку^шубъ- ку) и по-разному передают одно изменение — перераспределение гласности в границах нового консонантного сочетания. Первое соответствует современному литературному произношению, второе кажется странным, так как не соответствует современному произношению. Можно было бы считать их ошибками писца, возникшими в результате его сверхстарательности. Однако такое же смешение глухих и звонких обнаруживается и в сильной позиции, и это снимает предположение о простой ошибке. По всей вероятности, в этих написаниях отражается неопределенность в реализации сходных согласных в то время, когда противопоставление согласных по звонко- ти — глухости еще окончательно не сформиродалось, давало некоторые отклонения в речи.

§ 86. Таким образом, после падения редуцированных с XIII в. происходило озвончение глухих согласных в середине слова на всей территории; оглушение в середине слова регистрируется с конца XIV в., в конце слов — с XV в. (широко — с XVI в.) и только в некоторых памятниках с конца XIV в. (Лавр. 1377). В консонантном сочетании ассимилируется тот согласный, для которого признак различения был несущественным, следовательно, раннее озвончение глухих при отсутствии оглушения звонких отражает результат нейтрализации по признаку, важному только для глухих согласных; ср.:

У фрикативных позиционное распределение в зависимости от следующего согласного завершилось рано, взаимная ассимиляция по звонкости — глухости показывает, что пары [з—с] (также [ж—ш, г—х]) противопоставлены по этому признаку еще до утраты редуцированных. У взрывных же происходит односторонняя нейтрализация в сторону звонкого; следовательно, противопоставление проходило по признаку, которым маркирован был глухой согласный (по напряженности). Как проявлялась эта нейтрализация фонетически, мы не знаем; возможно, что глухие были полузвонкими, по крайней мере, некоторое время. Через два столетия началась новая нейтрализация, уже по общему с фрикативными согласными признаку: [д, тд>т].

Оглушение звонкого в конце слова, в позиции, независимой от гласного, начинается после развития ассимиляции согласных по глухости, но по своему результату совпадает с такой ассимиляцией, в системе появляются все новые и новые позиции неразличения типов гласных по новому для системы признаку. В XVII в. отмечается общее стремление более или менее грамотных писцов к «озвончению»: оно порицается, преследуется и устраняется как грубая ошибка, не связанная, как можно на основании этого полагать, с произношением. Зато «оглушение» представлено многими примерами, некоторые написания становятся даже орфографической нормой (как в свое время стали нормой постоянно звонкие здп>, здоров)-, ср. скоска, уско; вдругорят, веть, осетроф, слатко и под., в том числе и слатокъ при сладокъ в Abb.XVII. Выравнивание в написании морфемы идет по слабой форме, с глухим согласным даже и в сильной позиции.

Из этого следуют два вывода, важных для реконструкции древнерусской исходной системы консонантизма.

Два этапа нейтрализации, сначала в пользу звонкого [д], затем в пользу глухого [т], теоретически следует связывать с противопоставлением по двум признакам. Следовательно, оппозиции 16—п = г—к = д—т] строились не как привативные (поодному признаку), а как экви- полентные (равнозначные): в этом противопоставлении [т) был маркирован по признаку напряженности, а [д] — по признаку голоса. Фрикативные согласные, включившись в праславянскую систему, ввели в нее ряд шумных с единственным признаком противопоставления — признаком голоса. Вообще в древнерусском языке (что характерно и для праславянского) привативных оппозиций было мало, потому что мало, в сущности, было самих согласных фонем. Только падение редуцированных и увеличение количества согласных после вторичного смягчения создали условия для образования привативных оппозиций как типичных и в системном отношении самых четких противопоставлений фонем попарно. Как и в случае с корреляцией по мягкости, корреляция по голосу образовалась не сразу, а в результате постепенного распространения общего для максимального числа согласных различительного признака; это происходило на протяжении XIII — XIV вв. и к XV в. завершилось в большинстве русских говоров. Корреляция не реализовалась последовательно только там, где и корреляция согласных по твердости — мягкости не сформировалась последовательно.

Второй вывод и связан с этим обстоятельством: обе корреляции в русском языке развивались параллельно, более того, корреляция по твердости — мягкости не могла бы сформироваться столь последовательно, если бы одновременно с тем согласные не освободились от признака напряженности (артикуляционно-акустически он очень близок к признаку палатализованное™, и фонетически они могли бы смешиваться).

§ 87. С падением редуцированных возникла общая для всех согласных позиция, свободная от влияния последующего гласного или согласного, — в конце слова. Если в середине слова ассимиляции по твердости — мягкости и звонкости — глухости могли не совпадать позиционно, то в конце слова они пересекаются обязательно; ср.:

Как и в случае выбора между двумя признаками пала- тации или двумя признаками звонкости (голос или напряженность), перед синтагматической системой снова возникает проблема выбора: ориентироваться на признак твердости — мягкости, который к этому времени уже стал признаком корреляции, либо на признак напряженности в его исходном виде, потому что корреляция по звонкости — глухости в этот момент еще только складывалась.

В первом случае происходило оглушение конечного звонкого: [топ] — [топ’1, но и [голуп’1, [грип]. Признак, различающий [б—п), менее важен для системы, в которой противопоставление по твердости — мягкости развивалось еще до утраты редуцированных, происходит нейтрализация по признаку голоса (напряженности). Во II столбце приведены примеры с гласными полного образования, которые тем не менее редуцировались или вообще утратились, подобно слабым (ъ, ь) (повелительная форма лгьзи^лезь), либо были заменены другими гласными во флексии (им. п. мн. ч. лгъси^л/ъсы или лгъса). Последнее существенно. Оказывается, именно в конце слова две маркировки по сходному признаку (и мягкий, и глухой в лпси) наименее допустимы, вплоть до того, что синтагматическая система стремится к устранению гласного полного образования, чтобы убрать и маркировку по мягкости (заменить глухое [с] звонким [з] невозможно в положении перед гласным в лгъси). Данный процесс характерен для большинства русских говоров, впоследствии и в русском литературном языке произошли морфологические выравнивания; например, развитие флексии в л/ьса связано с утратой маркировки по палатализованное™ в данной форме (л/ьси).

Вторая возможность реализовалась в севернорусских говорах, там, где вторичное смягчение не было завершено и корреляция по палатализованности не завершилась как системный процесс. Еще и современные говоры показывают, что совмещение вариантов I типа дало пары [топ] — [топ] и [голуб] — [гриб], особенно резко противопоставленные для заднеязычных и губных, поскольку эти согласные сохраняли также фонетическую лабиове- лярность. Тем не менее в конечных слогах с гласными полного образования подобное изменение не происходило, более того, в этих говорах возникло влияние мягкого склонения на твердое (что хорошо известно по курсу исторической морфологии русского языка). Некоторые современные среднерусские говоры отражают оба этапа изменения, давая совпадение конечных согласных в глухом и твердом звуке (т. е. [топ] — [топ], [голуп] — [грин]). Но это результат очень позднего изменения; уже одно то, что происходит оно в среднерусских говорах, доказывает его вторичность (эти говоры совмещают в своей системе особенности северных и южных говоров). С исторической точки зрения это важно, потому что подтверждает сделанный выше вывод: сначала нейтрализация происходила только по одному смежному признаку, нейтрализация в одной позиции никогда в одно и то же время не охватывает более одного признака различения.

Ассимиляция по напряженности началась еще до падения редуцированных в слогах с изолированными (ъ, ь) (отражается в примерах типа ктгъ, пчела, сторови, тчерь: сохраняется признак напряженности, но нейтрализуется признак голоса). Ассимиляция по палатализованности в таких случаях неизвестна, потому что ей предшествует этап межслоговой ассимиляции гласных, т. е. бъчела^бьчела (отъ бьчелъ сътъ) в ОЕЮ56; бьчела в древнерусском переводе Жития Феодора Студийского- (Выг.ХП). Следовательно, на севере выбор синтагматического изменения впоследствии определился этой исходной системой распределения. Но во всех русских говорах корреляция по звонкости — глухости происходила позже преобразований согласных палатального ряда.

§ 88. Кроме синтагматических происходили также парадигматические изменения согласных, связанные с формированием новой корреляции. В систему вошла новая фонема (ф), которая видоизменила фонетическое качество парной ей фонемы (в); происходило дальнейшее преобразование глайдов, они включились в общий консонантный ряд, окончательно утратив все признаки полугласности.

Это определялось направлением выравнивания по звонкости — глухости; коль скоро эта корреляция образовалась, все большее число согласных включалось в этот системный ряд. Фонологизация признака голоса заключалась в том, что на месте прежних, материально (фонетически) близких противопоставлений по напряженности и голосу ((д—т», по голосу ((з—с)), по вокальности и голосу ((т—н)), по вокальности (<н—р)) приходит единый по своим основаниям признак голоса (звонкость — глухость). В корреляцию

разные говоры включали различные типы согласных. Поскольку эти процессы изучаются в курсе диалектологии, ограничимся только указанием на то, что в говорах постепенно образуется противопоставление фонем вепрь [в’епр’1, вихрь [в’ихр’] и т.д.), что доказывает их переход "в разряд шумных. Только результатами своих чередований эти согласные напоминают о происхождении из глайдов; ср. различение звонких и глухих согласных перед ними: пламяблаго, правыйбравый и т. д. Такое различение восходит еще к тому времени, когда противопоставление согласных по напряженности происходило перед гласным, несмотря на глайд, который находился между шумным и гласным. Теперь бывший глайд может оказаться и перед шумным согласным, тогда возникает колебание: ассимиляция по голосу факультативно возможна, но не всегда происходит. Ср. на стыке слов: от ржи [од ржы1, под ржавчиной [пад ржгъчиной и [от ршы], [пат ршав]- чиной — в первом случае озвончение [д] определяется наличием полугласного [э] в консонантном сочетании рж, во втором — происходит оглушение [ж^ш]. Сначала полугласность глайдов сохранялась, но произошло разложение их на фонетические «шумность + гласность», новый признак системы выделился как линейный, самостоятельный в синтагматическом отношении признак в виде единицы (как и (в) в восемь с бсмь), т. е. вихрь [в’ихэр’1, рубль [руб’эл’], льна [эл’на], ржи [эрж’и] и т. д., в говорах и в рукописях отражаются как вихорь, рубель, ильна (альна), иржи (аржи).В этот период прежние глайды, находясь уже среди шумных в парадигматической системе фонем, синтагматически еще сохраняли (в говорах сохраняют) признаки глайдов. Только на втором этапе, с появлением глухих вариантов (типа [в’ихр’1 [р’1 произносится почти как [x’pV]) преобразование заканчивается и на синтагматическом уровне.

§ 89. Общерусским является только образование оппозиции (в—ф) с включением в систему фонемы (ф).

С конца XIII в. встречаются примеры смешения <у> и <в) в некоторых фонетических позициях. До этого можно найти только смешения типа въгодьнъоугодьнъ, въпрашашаоупрашаша, оусгъленаявъсгьленая, возможные и в старославянских памятниках, но они представляют собой либо слова с разными приставками, либо являются результатом ложной этимологии (въсе- леная по аналогии с вьсь).

Однако чередование префиксов въ-loy- явилось тем стимулирующим фактором, который впоследствии, с началом изменения (и), дал возможность передать такое чередование именно в начале слова. Фонетическое изменение поддерживалось морфологическими ассоциациями, вот почему в начале слова писцы свободно заменяли въ- на оу-, и наоборот.

Одностороннюю замену въ- на оу- перед согласными находим в западнорусских источниках с XIII в.; ср. Смол.гр. 1229, а также некоторые почерки тех рукописей, которые связаны с западнорусской традицией письма: въ уторок, но оусргьте, оусретоша как результат смешения с приставкой въ- во 2-м почерке СН1Л; оудовица, оукушь (‘вкушать’), съоупрошаеться в СЕ 1340; оу словпхъ, оу строкахъ (в записи) в Пант.1317; оувели, оу Тотьмгь, уторникъ в НК1282. Новгородские и северо-восточные рукописи надежных примеров такого смешения не дают, тогда как в псковских источниках оно очень часто, здесь появляется и оувъ на месте въ в положении перед гласным: бяше оув Орешка, оу града оув Опоки в П1Л; оув Ондрпана оув Ондокгьи, оув осоки, оув иных в Н1УЛ. Такие же примеры отмечены в грамотах. Их можно объяснить только тем, что полугласное (в) ((у)) по своему качеству было близко к (у), и в некоторых фонетических условиях противопоставление их могло нейтрализоваться (утрата взрыва перед согласным). На то же качество <и) указывают и некоторые двинские грамоты XV в., в которых хотя смешение префиксов въ- и оу -и является в з а и м- н ы м, но обусловлено фонетически: оу- перед согласным, въ- перед гласным или сонантом; ср.: в Обросима, в Ыва- нове, оу Бориса и в Ондргъя, оу дву путинехъ оу глухомъ, у Феодора и в Ларивонова. На почве смешения морфем въ- и оу- отражается позиционное распределение (у—и), но полугласность (и) еще сохраняется.

Частое смешение въ- с оу- независимо от следующего звука представлено в южнорусских рукописях и в галиц- ко-волынских источниках. В ДЕ1164 еще нет таких смешений, в ГЕ1266 их уже около 250, ср. также ПА1307, ПЕ1307, ЛЕХ1У, 3-й почерк Ип.1425, в которых это явление представлено часто. Перед гласным [в] здесь передается сочетанием въвъ (как в ПЕ1307: въволтарь, въвоти), а возникавшее на стыке предлога и корня зияние перед [о] заполнялось тем же [в]: за воовьца в ГЕ1266; о одежахъ воовчихъ в ГЕ1266, ПЕ1307. Зависимость вставочного (в] от следующего лабиализованного [о] в обоих случаях очевидна и показывает близость [в] к взрывным согласным (в отличие от фрикативности [в] в псковских источниках того же времени: передается сочетанием оувъ).

Выделение протети чес кого [в] перед лабиализованными [о, б, у] как косвенное доказательство состоявшегося изменения (и^в) характерно и для восточных рукописей; ср.: в вогнь, возми водръ, вотъ (‘от’) в ПЕ1354; Вольга, ворду, вото в Лавр. 1377; въ вогнь в ЕС1377, въ ворду в Грамоте Ив. Калиты 1328 г. К этому же времени относится и выделение [в] перед начальным [о] в таких словах, как вобла, вольт, восемь, вотчина; ср.: вотчингь в Гр. 1353; въ вудгългъ в Гр. 1389; съ еольхъ в Гр. 1540. Странным в этом случае выглядит написание въ вадъ (‘в ад’) в ЕС1377 — перед [а]. Но такое же написание въ ваде в РК1284, и, как и последнее, оно может быть вынесено из галицко-волынского оригинала (там въвъ пишется вместо въ перед гласным).

Имеются и другие указания на происходившее в XIII — XIV вв. изменение (у^в). Прежде всего, это опущение [в] в положении перед (о, у]: батьстоу, при- мтельсто, старейшиньстумть, также прозвоутерьста в РК1284. В Лавр. 1377 таких примеров более сорока: възратися, (дань) нооу (‘нову’), жиоуть, жиоуще, зооуть, ожиоуть, по пилатооу (писанию), протиоу и др. Сама возможность осознать традиционную букву в как эквивалент другого типа согласного, чем (в), произносимый перед гласным, показывает, что до этого буква в обозначала фонему (у). Для передачи губно- зубного [в] на первых порах не было особого знака, приходилось находить способ передачи его, отсюда и смешения букв.

Фрикативность (у) в момент изменения в (в) могла приводить к смешению с близкими фрикативными — звонкими [у, jl. Лексикализованные остатки этого переходного произношения встречаются в рукописях. Ср. [jl (или фрикативный фарингальный (hi) ^ [в]: в форме родительного падежа единственного числа земново серебра в Гр. 1391—1426; ничево в Гр. 1400; правово в Гр. 1445; волостново, монастырсково, сево, ставленово в Гр. 1471; великово в Гр. 1490; своеео в Ип.1425; также повосты (‘погосты’) в Лавр. 1377 (под 947 г.); въ) в форме творительного падежа единственного числа: совлечеся греховною одежевъ в Лавр. 1377; с пошловъ землею в Гр. 1425—1462; своевъ дочерью в Гр. 1459; совыосковъ дорогою в Гр. 1600.

Определенность грамматической формы, в которой отражено то или иное изменение (орфографическая замена), не мешает признать его фонетическим, но только в непроверяемой грамматической флексии (изолированная позиция) оно действительно могло быть скорее всего замечено и передано на письме. Так и в современных говорах старые падежные формы долови, домови с непроверяемым косвенными формами составом фонем в исходе слова, став наречиями, по-разному изменились на севере

(редукция безударного гласного, т. е. долов, домов или сохранение исходной формы) и на юге (после утраты редуцированных конечный гласный фонетически пересекается с [jl, откуда современные долой, домой). В южно- русских говорах, относительно недавно осваивавших зубную артикуляцию у [в], еще в прошлом веке записывали произношение типа высевки [высейки], девки [дейки], обувка [обуйка]. Фонологизация (йк) на месте <вк) — следствие изменения (у ^ в) и сохранения сонантом своих дифференциальных признаков в этой позиции. Изменение (у > в) — это переход сонорного в шумный, с чем связано и изменение губной артикуляции в губно- зубную. В русском языке как остаток прежней сонор- ности (и) сохранилось различение звонких и глухих согласных перед (в): без саэс веши.

Так как примеры замены ly, j] на [в] извлечены только из ростово-суздальских рукописей, можно говорить о том, что в северо-восточной Руси XIV—XV вв. происходила замена губной артикуляции [в] на губно-зубную. Фонематическим основанием этого изменения явилось установление корреляции к новой фонеме (ф).

Впоследствии аналогичное изменение началось и в северных говорах (примеры с XVI в.), однако большинству русских говоров оно не знакомо. Диалектологи описывают различные этапы его еще и в современных говорах, следовательно, наличие фонемы (ф) в таких диалектных системах является спорным.

Действительно, (ф) входит только в те диалектные системы, которые осуществили переход (у ^ в). Первоначально основной функцией (ф) было заполнить ту клетку парадигматической системы, которая по образовании корреляции звонкие — глухие оставалась пустой (в пару к (в) — <и». Эта клетка могла быть заполнена и фрикативным (х); ср. данные современных архаических говоров и рукописные источники XIV в.: градъ Назарехъ вместо Назарефъ из гр. Nadzaret в Е107 (<х) — ближайший эквивалент (ф), единственный фрикативный глухой, да и к тому же не противопоставленный по признаку звонкости — глухости в большинстве говоров). П. С. Кузнецов обратил внимание на то, что в древнерусском языке заимствованные из греческого имена женского рода входят в тип * (-основ (Роуфь, Юдифь), а имена мужского рода в тип *о-основ (Голиафъ, Сифъ). Произошло такое распределение после падения редуцированных (в рукописях до XIII в. происходит смешение Иоудифа, Иоудифь и т. п.). Но само морфологическое распределение одного и того же для греческого языка звука между твердыми и мягкими основами показывает, что в древнерусском языке (ф—ф’) включались в новую оппозицию по твердости — мягкости, противопоставляя^ в сильной для нее позиции: [с’иф] — [руф’1. Длительность совмещения <и) с (ф) объясняется тем, что сонант должен был выработать и оппозицию по твердости — мягкости, которой у него сначала не было.

Кроме грамматического имеется еще лексический критерий фонологизации (ф). Целый ряд заимствованных слов становится фактом собственно русской лексики, если в произношении с (ф) проникают в бытовую речь. Некоторые слова такого типа считаются даже лексическими русизмами в границах древнеславянского литературного языка: фарь ‘(породистый) конь’ из гр. faris в Ип.1425 (в текстах под 1150, 1219 гг.); ферезъ (‘верхняя одежда’) из гр. foresia с XV в. до сих пор с (ф> представлено в северных говорах, в которых оппозиция (в—ф) еще не сформировалась (заимствование из других русских говоров); фота (‘покрывало’) из арабск. futa (‘передник’) в «Хождении Афанасия Никитина...» также известно всем русским говорам из междиалектного «культурного» языка и т. д. Эти слова ассмилируются первоначально в галицко-волынских и ростово-суздальских говорах, а затем распространяются по всей Руси.

Таким образом, оппозиция (ф—ф’) оказывала свое воздействие на изменения (и) (новая оппозиция (в—в’)) первоначально в северо-восточных говорах. Включение этих пар в общую оппозицию по звонкости — глухости завершается после XV в. Другие изменения фонем по данному фонемному признаку, как сказано, остались собственно диалектными, но и они происходили под внутренним давлением вновь сложившейся парадигматической системы.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >