Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ КУЛЬТУРЫ. ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
Посмотреть оригинал

Москва — Петербург — провинция: «двустоличность» России — ее историческая судьба и уникальный шанс (1993)

В обыденном сознании и публицистике провинциальное бытие обычно либо высокомерно и уничижительно противопоставляется столичному как отсталое, застойное — либо, напротив, возвеличивается как несуетное, создающее условия для сосредоточенного духовного существования, свободного от бюрократической атмосферы столичной жизни. «Провинциальность» — понятие амбивалентное, двойственное: с одной стороны, оно воплощает подражательность, упрощенное копирование столичного образа жизни, а с другой — известную духовную независимость от столицы, отстраненность от ее политических интересов и оппозиционность господствующим порядкам. Поэтому из столицы убегали — и теперь снова стали убегать — в провинцию в поисках независимости, из провинции стремились в столицу, дабы сделать карьеру; провинция привлекала возможностью избавления от диктата власти, а столица влекла близостью к механизмам управления страной и концентрацией духовной жизни в сферах искусства, науки, философии.

В таком духе отношение «провинция — столица» осмысляется и в художественной литературе, и в других видах искусства — от Бальзака и Пушкина до Чехова и Фолкнера, от русских драматургов прошлого века до «Одноэтажной Америки» Ильфа и Петрова и итальянских неореалистов в кинематографе XX столетия. Однако если для обыденного сознания и художественно-образного осмысления жизни достаточно наблюдения ее непосредственных проявлений, то научное осмысление отношения провинции и столицы возможно лишь при условии выявления причин возникновения и сохранения в истории общества и культуры различий между этими двумя феноменами.

Для такого выявления нужно прежде всего выделить по меньшей мере два уровня анализа: во-первых, общий для культурной жизни всех стран и всех эпох с тех пор, как развитие государственности породило различия между столичными центрами и провинциальными окраинами, и, во-вторых, специфически национальный, поскольку в разных странах — в частности, в России в последние три столетия — отношение «столица — провинция» наполнялось особым смыслом, уяснить который необходимо и в интересах науки, и для ориентации практической деятельности.

1.

Эта проблема возникла в Римской империи, когда родилось само понятие «провинция»; «provincia» означала «побежденная страна», которая полностью подчинялась победительнице. Лишь значительно позднее понятие это было перенесено на периферийные области собственной страны, управлявшиеся из столичного центра. Значение оппозиции «столица — провинция» росло по мере формирования централизованных государств с сильной монархической властью — как это было во Франции, Англии, России, в отличие, например, от ренессансной Италии, где самостоятельность главных городов — Рима, Флоренции, Венеции — делала их равнозначными «сгустками» национальной жизни и в политическом, и в культурном отношениях.

С другой стороны, в XVIII в. сами столицы мелких государственных образований в Германии, властители которых хотели походить на французских королей, становились провинциальными по отношению к Парижу. Так юридическое понятие «провинция» оборачивалось психологическим эффектом «провинциальности», имевшим бытовые, культурные, психологические проявления, на современном уровне научной мысли диалектику (противоречивое единство) «столичное — провинциальное» можно объяснить как частное проявление общих свойств саморазвивающихся и саморегулирующихся систем, ибо мы имеем здесь дело с подсистемами единого и целостного образования — жизни страны, государства, национальной культуры. Как подсказывает теория систем, подобным сложным функциональным и развивающимся системам необходимы два противоположно направленных «механизма» — мобилизующий и стабилизирующий, т.е. обеспечивающий, с одной стороны, развитие системы в соответствии с изменениями среды и ростом ее собственных потребностей обновления, а с другой — освоение, сохранение и упрочение обретенного. Соотношение сил этих двух механизмов меняется на разных этапах истории культуры, оно различно и в разных ее типах. Но само наличие и взаимодействие таких механизмов необходимо для обеспечения целостного бытия и жизнеспособности системы: если отмирает или ликвидируется один, система окостеневает, лишается возможности развития и в конце концов погибает, а если атрофируется другой — система саморазруша- ется, лишаясь связей с прошлым, с накопленным опытом, с тем, что определяет ее качественное своеобразие.

Необходимость двух противоположно направленных — мобилизующего и стабилизирующего — «механизмов» в обществе аналогично «разделению труда» между мужчиной и женщиной: с древнейших времен в истории человечества мужчина — охотник, добытчик, разведчик и испытатель новых форм жизни, а женщина — хранительница очага, поддерживающая устои семьи, воспитывающая детей на сложившихся нравственных «нормах»; мужчина по преимуществу новатор, женщина — традиционалистка.

Такое «разделение труда» можно увидеть и в истории культуры: ей необходимы и сохранение и обновление, взаимодействие традиций и новаторства. Правда, в разных культурных системах господствует либо одна, либо другая «сила», отчего один тип культуры называют «традиционным», а другой — «креативным» (созидающим, творящим), скажем, культуры средневековья и Нового времени в Европе. И далеко не случайно, что именно в Новое время в жизни самоорганизовываю- щихся больших и сложных систем решающую роль приобрели столицы и возникла дистанция между ними и консервативной провинцией.

Как бы ни была высока степень самостоятельности провинциальных органов управления (в наше время закрепляемая, например, статусом автономии земель, штатов, краев, областей), они не могут не оставаться в главных своих действиях зависимыми от управляющего центра — иначе государственная система развалится, разрушится, распадется на ряд совершенно самостоятельных мелких социальных образований (как это произошло с распадом Советского Союза, Чехословакии, Югославии на ряд суверенных государств). Таков политический и юридический аспекты проблемы. Но аналогична ситуация в экономике и культуре. Чтобы экономика страны функционировала эффективно как единое целое и чтобы культура страны сохраняла национальное (а подчас и сверхнациональное) единство, в ней должны взаимодействовать возможности сохранения и обновления, которые и рождают диалектику традиционности и новаторства.

Политическая и юридическая функции столицы независимо от того, каковы формы и способы управления — монархия или республика, тоталитаризм или демократия, определяют и ее руководящую, организующую и реорганизующую роль в духовной жизни страны. Здесь находятся общенациональные центры научной, педагогической, художественной деятельности (академия наук и другие академии, центральные библиотеки, архивы, музеи, издательства, киностудии, телестудии и т.п.). Как бы ни были сильны и продуктивны попытки того или иного провинциального города соревноваться со столицей в этом отношении, они могут иметь лишь частный успех, не меняя общей закономерности — влияния аппарата центральной власти (позитивно оно или негативно в данном случае не имеет значения) и концентрации интеллектуальных ресурсов на организацию и реорганизацию духовного производства во всей стране, начиная с собственной жизни столичного города. Такой город предоставляет особые возможности для работы и для учения, формирует особый тип сознания, столичной психологии: ощущение принадлежности к самому сердцу и мозгу общенациональной жизни, близости к основным ценностям и политического, и религиозного, и научного, и художественного рода, причастности к власти.

Провинциальное же бытие, с его отдаленностью от органов управления нацией, страной, государством, культурной жизнью, со скромным в сравнении со столичным управленческим аппаратом и более бедными интеллектуальными ресурсами, обусловливает иные формы повседневного существования горожан — несравненно более спокойного, замкнутого в частных и семейных интересах, лишенного претензий на решающее соучастие в главных процессах, протекающих в масштабе всей страны и в силу этого наделяющего горожан особой формой амбивалентной психологии — ощущением относительной независимости от центральной власти и одновременно покорностью исходящим от нее решениям, известным «комплексом неполноценности» и вместе с тем «комплексом духовного самодовольства».

Таким образом, сам строй жизни столицы и провинциальных городов, различие их «социальных ролей» в жизни страны порождают особенности сознания, психологии, духовных устремлений горожан. Вспомним бальзаковскую и гончаровскую тему наивного провинциала, приезжающего в столицу и испытывающего ее преображающе-развра- щающее воздействие — скажем, Люсьена де Рюбампре в «Утраченных иллюзиях» или Александра Адуева в «Обыкновенной истории».

Различия между провинцией и столицей особенно ярко и сильно воплощаются в архитектуре. Столичная архитектура должна обеспечить все органы управления страной — королевский двор, парламент, правительство и т.д. — соответствующими уникальными по назначению, конструкции и эмоциональному воздействию сооружениями. Она должна создавать образ Столичного Центра Государства, величественный, превосходящий размерами, богатством, силой производимого впечатления облик всех городов страны.

Даже тогда, когда архитектура провинциального города подражает столичной, она отличается камерностью, уютом, образно выражает апологию семейной жизни — это отчетливо видно при сравнении зданий барокко или ампира в Петербурге и в провинциальных русских городах.

Все сказанное подтверждает исходный тезис этой статьи — различие провинции и столицы не абстрактно-ценностное, т.е. не означающее, что одна лучше другой, а функциональное. Обе лучше, и обе хуже, но в разных отношениях, ибо они дополня ют друг друга в целостной жизни нации и потому друг другу необходимы.

Понятно, что все эти различия — и бытийные, и психологические — проявляются в разной степени в разных социально-исторических ситуациях. В монархически-самодержавной системе они несравненно острее, чем в демократически-буржуазной, и меняются с ходом развития техники, средств передвижения и средств массовой коммуникации. И все же при всех вариациях различия между Парижем и Орлеаном, Берлином и Кёльном, на разных этапах истории — между Петербургом и, скажем, Екатеринбургом и между Москвой и Ленинградом оставались стиле образующими для всего строя жизни горожан. При этом сознание столичных жителей и провинциалов противоречиво сочетало, но в обратной пропорции, чувства гордости и ущербности, самодовольства и неудовлетворенности, стремления сохранить свой социальнотопографический статус и радикально изменить его.

Чтобы избежать схематизма суждений, отмечу и такой своеобразный феномен, как «провинция в столице». Ярким примером таковой может служить описание Пушкиным в «Медном всаднике» драматического контраста петербургского центра и Коломны, в которой жили Евгений и его возлюбленная Параша. Петербург — это не только величественный город с дворцами, не только «Невы державное теченье», гранитные ее берега, «оград узор чугунный», но и окраины, где

Почти у самого залива —

Забор некрашеный да ива И ветхий домик...

Этот архитектурный контраст является своего рода пластическим аккомпанементом драматическому столкновению Петра и Евгения... И дело тут не только в особенностях Петербурга — контраст центральной части города и его окраин присущ и Парижу, и Лондону. Он привносит в их внутреннюю жизнь рассогласование начал столичности и провинциальности. С другой же стороны, в крупных провинциальных городах, являющихся губернскими, областными, земельными центрами, есть свой дух столичности по сравнению с маленькими городками, ничем не управляющими...

Но обратимся теперь к вопросу об особенностях русской провинции.

2.

Первая из них связана с тем, что я назвал бы «бицентризмом», сложившимся в России на протяжении трех последних столетий и поставившим провинцию в особое, неизвестное другим странам положение. Дело в том, что создание Петром Великим Санкт-Петербурга и превращение его в новую столицу радикально изменило культурную ситуацию в нашей стране. Обычно петровские реформы рассматриваются только с точки зрения политической, юридической, экономической, военностратегической, а культурный аспект их остается невыявленным и недооцененным. Между тем образ итальянского путешественника, ставший общеизвестным благодаря пушкинскому «окно в Европу», точно обозначил главный смысл сделанного Петром — приобщение Руси к тому типу культуры, который сложился на Западе и получил имя «Просвещения».

Если русская культура XVI—XVII вв., главным носителем которой была Москва, имела в основе своей религиозное сознание, подчинявшее себе все сферы духовной жизни (так что само понятие «духовного» стало синонимом «религиозного»), то новая столица была задумана ее творцом и развивалась на протяжении XVIII—XIX столетий как носительница культуры светской, рационалистической, кристаллизовавшейся вокруг Академии наук, Академии художеств, университета и гимназий, издательств и типографий, Кунсткамеры, насыщенного европейской скульптурой Летнего сада, Эрмитажа... Город строился по стилистическим принципам европейского зодчества, восходившим к ордерной античной архитектуре, существенно отличавшимся от пластического языка русской средневековой. Сами храмы в Петербурге не только не определяли общий облик города, как в Москве, но выявляли изумлявшую всех приезжавших в Северную Пальмиру европейцев веротерпимость — на главной улице столицы стояли рядом храмы, представлявшие разные конфессии. Впрочем, и население города объединяло россиян и иноземцев в таком масштабе, какой был неизвестен Москве. Это внедряло в культуру страны дух космополитизма, в конечном счете петербургская культура сформировала сознание и творчество Пушкина, осуществившего то органическое слияние русского и европейского начал, которое Петр считал условием прогрессивного развития страны.

Москва сопротивлялась, как могла, этому направлению развития русской культуры, рождая славянофильскую идеологию и доходя в своем неприятии петербургского европеизма до страшных пожеланий гибели городу на Неве от очередного наводнения — от сказанного еще при его рождении и многократно повторявшегося заклятия: «Петербургу быть пусту!» до аксаковского заявления, что Петербург стал «Руси тяжкою бедой», потому что «о русской он земле не знает и духом движется чужим». Впрочем, и в самом Петербурге раздавались проклятия городу, отклонившемуся от характера средневековой русской культуры —

Нет, ты утонешь в тине черной,

Проклятый город, Божий враг,

И червь болотный, червь упорный Изъест твой каменный костяк...

3. Гиппиус

Возвращение российской столицы в 1918 г. в Москву имело не только политические, но и культурные предпосылки. Оно перевернуло сложившиеся на протяжении двухсот лет отношения Петербурга и Москвы — о трагических последствиях для культуры града Петра, превращавшегося в заштатный областной центр, уже было сказано. И только в наши дни создаются условия осуществления убеждения Белинского и Герцена, что Москва и Петербург — два лика русской культуры, дополняющие друг друга в сложном процессе ее развития — культуры, ставшей местом встречи Востока и Запада, Азии и Европы.

Подробно я имел возможность рассмотреть эту проблему в книге, посвященной истории культуры Петербурга (она находится в печати), и сейчас укажу лишь на значение «двустоличности» нашей культуры для обсуждаемой в этой статье проблемы.

Специальный выпуск журнала «Декоративное искусство» (1992 г., № 7—8), посвященный теме «Москва — Петербург: два образа одной страны», открывается редакционным вступлением, в котором сказано образно, но точно, что если «в высоких сферах философского духа» эти два города представляют «две позиции в дискуссии об истории и будущем России», то «в обыденном сознании XVIII и XIX веков Москва оставалась образом российской исконности и провинции, Петербург — воплощением столичного европейского космополитизма». Однако в дальнейшем «все это забылось, и Петербург стал воплощением заброшенного памятника, а Москва — современным мегаполисом». В наше же время «Петербург и Москва вновь трансформировались, и на этот раз их геометрическая конфигурация напоминает скорее две точки в бесконечности, две опоры в аморфности, две столицы в пустыне, две формы в хаосе, две энергетические точки тела, культуры, два полюса притяжения творческой энергии. Так или приблизительно так видятся Москва и Петербург удачливому провинциалу — завоевателю столиц».

Единственная поправка, которую следовало бы сделать к этой характеристике, — отнести позицию провинциала (и не только удачливого) также к прошлому веку, когда затхлость провинциальной жизни влекла молодежь в одну из российских столиц, делая необходимость выбора одной из них в соответствии со своими ценностными ориентациями. Так, по свидетельству Софьи Ковалевской, потребность получить естественнонаучное и техническое образование и желание участвовать в политической жизни делали центром притяжения Петербург. Чеховские же сестры, как мы помним, рвались в Москву... Впрочем, имперская столица манила и тех, кто мечтал о карьере на бюрократическом поприще.

Так русская провинция была поставлена в двусмысленное положение. С одной стороны, духовно ей была несравненно ближе Москва — хранительница традиционного образа жизни и исторической памяти. С другой — она, провинция, должна была следовать образцам поведения, жестко диктовавшимся Петербургом. При всех перипетиях дальнейших судеб Москвы и Петербурга отношение к ним провинции оставалось — и остается поныне — избирательным, а подчас противоречивым.

Как ни велико было духовное ограбление Ленинграда в эпоху сталинского «социализма», былая столица упорно хранила определенные традиции в науке, искусстве, философии, в структуре петербургской ментальности, как принято сейчас говорить. Она подтвердила это в трагические годы блокады и в драматическое время перестройки. Конечно, не могли не сказаться десятилетия духовно обескровливавшей город политики столичных и местных властителей, истребление остатков петербургской интеллигенции, люмпенизация населения, «выкачка мозгов» в Москву и эмиграция за границу.

С другой стороны, в Москве, былой цитадели славянофильства, почвенничества, религиозной философии, все шире и глубже развивались духовные связи с Европой и миром. Различия двух образов одной национальной культуры, двух модификаций «русскости» стирались, и создавалось впечатление, что обсуждавшаяся со времен Карамзина, Пушкина, Гоголя, Белинского проблема «Петербург — Москва» потеряла свой смысл.

И все же в глазах российской провинции общая структура духовной жизни страны по-прежнему определяется наличием двух центров культурного притяжения при том, что в Петербурге есть Русский музей, его художественную жизнь символизирует Эрмитаж, и хотя в Москве есть Музей западного искусства, она остается прежде всего городом «Третьяковки». Сохраняется и различие архитектурного облика городов, существенно не изменившееся унифицированной застройкой последних десятилетий и представляющее развитию провинциальных городов две пространственнопластические модели, два образаориентира.

В советское время, как и в прошлом веке, приволжские города, развивавшиеся веками параллельно Москве, устанавливали с ней особенно тесные связи. А города Урала — в особенности сверстник Петербурга Екатеринбург — Свердловск — испытывали прямое влияние «северной столицы», обретали такую же рациональную планировку, такой же нецерковный, светский характер архитектурного облика; и научная жизнь, и система образования, и художественная культура «равнялась» здесь тоже преимущественно на вторую столицу России...

В последние годы общая политическая и экономическая тенденция децентрализации и автономизации затронула не только национальные республики в пределах Российской Федерации, но и провинциальные центры с русским населением. Этот процесс не мог не распространиться на сферу культуры и, по-видимому, будет здесь и далее развиваться и углубляться. Поскольку же стремление к самостоятельности ведет к обособлению от столичного центра, неизбежен поворот российской провинции к Петербургу, тем более что он стал столь же провинциальным, как Екатеринбург, Челябинск или Новосибирск, и жаждет автономии не в меньшей степени, чем Владивосток, Тверь или Ростов.

Очевидна зависимость этого процесса в сфере культуры от политического и экономического развития страны, равно как и историческая необходимость более или менее быстрого нахождения относительного равновесия между центробежными и центростремительными силами, сталкивающимися в жизни провинции. Вместе с тем возрождение Петербурга, как ни трудно оно происходит, должно привести к развитию — а не стиранию — духовного бицентризма русской культуры, а значит — сохранит разные ориентации провинции на эти «идеальные модели» национальной культуры.

И нет у нас права расценивать одну из них как истинную, а другую как ложную, одну — как прогрессивную, а другую — как реакционную. Ибо именно в диалоге этих двух обликов «русскости», как уже подчеркивалось, и состоит ее нацио нальная особенность, ее нравственная сила и эстетическое обаяние. Поэтому применение обычных понятий при описании провинциального быта — «патриархальный», «традиционалистский» и даже «консервативный» или «застойный» не должно содержать осуждения — «консервативный» буквально означает «сохраняющий», «патриархальный» — «верный заветам отцов», «застойный» — «длительно стоящий», «пребывающий», а без прочности традиций немыслима нормальная жизнь исторической системы. «Застойность», «консерватизм», «традиционализм», «патриархальность» имеют безусловно отрицательное значение, когда их ценность абсолютизируется, когда они парализуют дополнительные силы развития — «динамизм», «прогрессивность», «новаторство», «модернизацию». Но и эти последние становятся разрушительными, когда не находят относительного равновесия с тем, что стабилизирует процесс развития.

Для России XVIII—XX вв. «распределение» этих двух функций между столицей и провинцией приобретало особый смысл потому, что новаторская роль Петербурга состояла в европеизации русской культуры, а Москва — «порфироносная вдова», по образному выражению Пушкина, оказалась главной представительницей провинциального традиционализма. Когда же она была вновь поставлена в позицию столичного города, предписанная ей сталинизмом политика изоляции отечественной культуры от «растленного Запада» укрепляла в ней те русофильские тенденции, которые сохранялись в ней со времени Алексея Петровича и князя Щербатова и в наши дни породили идеологию «Памяти», квазинаучные сочинения некоторых нынешних ученых- русофилов. Ленинград же, перестав быть Петербургом, поставленный в положение провинциального города, в котором последовательно подавлялась европейски-космополитическая ориентация его духовной жизни, несмотря на все это сохранял в своем «культурном генотипе» завещанную Петром и Екатериной и гениально воплощенную Пушкиным, Глинкой, Брюлловым, Воронихиным открытость Западу. Это и не позволило ему превратиться в провинциальный город, предопределило возможность его возрождения в наши дни как носителя необходимой русской культуре духовной энергии.

Еще одна особенность российской провинции — ее тесная связь с окружающей город деревенской средой. В России провинциальный город существует в поле при тяжения двух сил — столичных и деревенских: и потому, что его население непрерывно пополняется из деревни; и потому, что он взращивает для деревни учителей, агрономов, врачей и т.д. — феномен «обратной связи»; и потому, что большинство горожан находится в постоянных прямых контактах с деревенскими родственниками и друзьями, да и сами участвуют в сельскохозяйственном производстве. Контакты эти несравненно более широкие и тесные, нежели в Петербурге и Москве, что непосредственно сказывается на психологии горожан, характере провинциальной культуры. Типичный в этом отношении пример — творчество Валентина Распутина, Василия Белова. Дело тут не в самой сюжетике произведений писателей-«деревенщиков», но в строе психологии жителей провинции, которая не менялась от того, что, скажем, Федор Абрамов жил в Ленинграде, а Владимир Солоухин в Москве. Для нашей провинциальной культуры духовные связи с селом особенно важны, ибо, в отличие от большинства европейских стран, в России сохраняются еще громадные различия между городом и деревней.

Наконец, третий существенный фактор, обусловливающий особенности российской провинции, — фактор пространственный. В России нет той относительной однородности географических и климатических условий, которая свойственна большинству европейских стран. Там такая однородность сближает образы жизни и психологию населения в разных городах и регионах. Российская же земля охватывает столь различные природные условия бытия на севере и на юге страны, в равнинных и горных районах, что разнообразие самих провинциальных городов и значительные отличия бытия многих из них от московского (не говоря уже об уникальности города белых ночей и невских просторов — Петербурга) делают особенно выразительным своеобразие разных районов русской провинции — Поволжья и Приуралья, Русского Севера и Кубани, Сибири и Дальнего Востока.

К тому же во всех странах Западной и Восточной Европы скромные — в сравнении с российскими — размеры страны делают расстояние между столицей и провинциальными городами коротким, легко преодолеваемым современными средствами передвижения, отчего контакты между ними становятся достаточно тесными, стирая существенные различия в психологии горожан. В России же даже воздушное сообщение, не говоря уже о железнодорожном или автомобильном, делает поездку из Петербурга во Владивосток или же из Иркутска в Москву серьезной проблемой. Вспомним, как городничий говорил в «Ревизоре»: «Да отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь», — как и до столицы, которая находилась на самом краю Российской земли. Это порождало у провинциалов отмечавшееся выше амбивалентное ощущение заброшенности и независимости, «провинциализма» — в буквальном смысле этого слова — и свободы от притязаний центральной власти (эта двойственность психологии была гротескно представлена Гоголем в «Ревизоре»).

Следует учитывать и связанную с грандиозными размерами страны масштабную неоднородность самой провинции — различия между большими городами с многотысячным населением, крупными промышленными предприятиями, университетами, театрами, филармониями, музеями, телестудиями, метрополитенами, аэропортами — и маленькими тихими городками, лишенными всех этих сгустков современной цивилизации и ведущими полудеревенский образ жизни. Очевидно, что в провинциальных городах разного масштаба соотношение мобилизующей, креативной, стабилизирующей и охранительной функций различно: чем крупнее город, тем сильнее в нем потребность внедрения нового, прогрессивного, сближающего его со столицей, а чем он мельче, тем значительнее его тяготение к покою, к стабильности, к патриархальности, т.е. к идеалу сельского бытия.

Различие между этими двумя уровнями провинциальности в ряде отношений более существенно, чем между одним из них и столичной жизнью, — очевидно, сколь несходен психологический климат в городах разного масштаба. Поэтому нельзя говорить абстрактно о «провинции», отвлекаясь от того, что разделяет два Новгорода или два Ростова.

3.

Какие же практические выводы следуют из проделанного здесь анализа? Первый и главный вывод — необходимость преодоления односторонних, однобоких воззрений, порождающих либо стремление сохранить всевластие столицы во имя «единства России», либо борьбу за полную самостоятельность провинциальных регионов от центра, доходящую до идеи их государственной независимости. Необходимо выработать ясное сознание опасности обеих крайних позиций, и не только в правовом, политическом и экономическом отношениях, но и в отношении культурном.

Самостоятельность каждого города, опирающаяся на традиции исторического развития его уникальной культуры, должна гармонически связываться с использованием столичного опыта, тех обновляющих культуру прогрессивных движений, которые особенно активно развертываются в столицах — не потому, что в них работают более талантливые или более смелые ученые, художники, педагоги, журналисты, а потому, что здесь имеются более благоприятные условия и стимулы для поиска нового, более тесный контакт с тем, что происходит в мире, и более быстрая отзывчивость на достижения мирового научно-технического, художественного, философско-методологического прогресса. Поскольку же столичный дух распределен в России между двумя ее культурными центрами, постольку именно провинция может и должна искать синтезирующие их опыт пути дальнейшего развития национальной культуры.

Вместе с тем русская провинция имеет особенно благоприятные возможности для синтезирования городской культуры и фольклорной,

а тем самым для приобщения села к достижениям современной цивилизации. Провинциальные города должны быть эффективными посредниками между столичной жизнью и деревенской, звеном связи между этими двумя полюсами национальной культуры, поскольку в конце XX в. они остаются в России еще достаточно отдаленными один от другого.

Конечный вывод из всего сказанного — утверждение таких принципов политики государства в области культуры, которые вели бы не к изоляции провинции от столиц и не к попыткам «подстричь» провинцию под столичность, не к разрыву провинциального города с деревенской средой и не к его в ней растворению, а к организации диалогических отношений между всеми субъектами националь ной культуры, т.е. отношений, основанных на признании своеобразия каждого, его уважения к «партнерам» и стремления к совместной с ними продуктивной деятельности во имя достижения все более и более высокой степени общности, не стирающей неповторимость каждого участника этого духовного диалога.

На связь «столица — провинция» в сфере культуры распространяется общая типология отношений между разными культурами. Первый тип отношений — так сказать, негативный: отрицание смежными культурами плодотворности какихлибо взаимосвязей (назову его «культурным изоляционизмом»). В недавнем прошлом он ярко проявился в воздвижении так называемого «железного занавеса», отгородившего социалистические страны от остального мира. Но такой изоляционизм имеет далекие исторические корни, уходящие в отношения между первобытными племенами; социально-психологическую мотивировку этих отношений Б. Ф. Поршнев определил формулой «мы — они»: отличие образа жизни, сознания, языка другого племени — «они» — отчуждает его от «нашей» культуры, возводя между ними непроницаемую стену. Это сказывалось нередко и в отношениях между столицей и провинцией, когда последняя хотела отстоять свою независимость от столицы, свою самоценность и самодостаточность (например, в отношениях провинциальных городов России к Киеву, а потом к Москве в средние века). Самоизоляция столицы от провинции — явление более редкое, однако иногда отсутствие интереса к отдаленным, мелким и бесполезным для столицы городкам можно увидеть и в истории прошлого века, и сегодня.

Второй тип отношений между культурами — это агрессивные последствия позиции «мы — они», выражающиеся в стремлении одной культуры подавить, раз рушить, истребить, уничтожить иную культуру, которую «мы» считают чуждой, неполноценной, враждебной и опасной. Так поступало средневековье в Европе с наследием античной культуры. Такая же культурная агрессивность определяла действия европейских колонизаторов по отношению к культурам завоеванных народов Африки, Америки, Азии. Применительно к отношениям столицы и провинциальных городов подобные действия достаточно ярко проявлялись в нашей стране в недавнем прошлом, ибо стремление полностью подчинить Москве все пространство государства и тем самым унифицировать духовную жизнь общества вело к подавлению самобытности всех иных российских городов, к навязыванию им единого архитектурного стиля, единых обрядов и ритуалов, систем образования, типов прессы, стиля сценического искусства и т.п.

Третий тип отношений культур: агрессивность одной культуры отзывается в других либо стремлением к самоизоляции, либо «комплексом неполноценности», признанием превосходства «они» и, соответственно, готовностью отречься от своей культуры и перейти в «подданство» к другой. Эту психологию и поведение Мольер высмеял в «Мещанине во дворянстве». Она хорошо известна и по истории русской культуры XVIII—XX вв. — например, по отречению дворянства от родной речи и замене ее французским языком. Что же касается проявления такого комплекса в жизни провинциального города перед лицом культурной агрессии столицы, то ярким примером может служить политика руководителей Ленинграда в 1940—1970-е гг., которая привела его к состоянию, метко обозначенному формулой «великий город с областной судьбой»...

Существует, однако, и четвертая возможность отношений между культурами — и историческими, и региональными, и национальными — возможность их взаимодействия как разных, но равных по достоинству и праву на уникальность и потому не навязывающих одна другой свои ценности и не отворачивающихся друг от друга, а вступающих в общение, в диалог. В истории мировой и отечественной культуры возможность эта реализовывалась несравненно реже и гораздо менее последовательно, чем три первые, потому что ее условие — демократический социальный строй, который лишает столицу присущей ей при самодержавном, диктаторском, тоталитаристском режимах «командной» функции и порождаемых ею высокомерия и самовлюбленности, презрительного пренебрежения к правам других городов. А отсюда следует, что преобразования, происходящие ныне в России, должны иметь одним из необходимых своих следствий коренное изменение отношений Москвы и Петербурга, Москвы и провинции и утверждение диалогического принципа в связях и взаимодействиях между ними.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы