Основные парадигмы и методы географии

Космическое тело или «планета людей»? Как следует из анализа рассуждений о предмете географической науки и из исследования истории ее развития, подавляющее большинство географов утверждает, что предметом их научного интереса является земная поверхность. Однако, как только от общих рассуждений о предмете они переходят к формированию концептуальных структур своих учений, выясняется, что само понятие «Земля» не выводится ни из этих структур, ни из непосредственного эмпирического опыта, а выступает как предопределенное до начала всяких собственно географических построений. Таким образом, наиболее фундаментальные понятия географии, определяющие сам ее предмет и методологические основы всех ее теоретических построений, формируются за пределами этой науки. Не являясь результатом собственно географических исследований, они сами определяют и их направленность, и их ход, и наиболее важные методологические принципы. Характеризуя природу таких наиболее фундаментальных понятий, известный современный географ Д. Харвей замечает, что те «убеждения, опираясь на которые мы определяем объекты изучения, представляют наше мировоззрение, наш взгляд на действительность. Поэтому резонно называть проявление этих убеждений... мировоззренческими или философскими аспектами географии. Такие убеждения, — говорит он, — варьируются от страны к стране, от одной научной школы к другой и, более того, меняются во времени»[1].

Задачей естественных наук, а к их числу вполне можно отнести и науки о Земле, является воссоздание мысленного образа окружающего нас мира. Но мир слишком велик, чтобы его можно было охватить одним взглядом. И даже каждый отдельный фрагмент этого мира обладает таким множеством самых разнообразных характеристик, что невозможно отобразить их исчерпывающим образом в одной единственной универсальной системе знания. Поэтому всякая научная система строится на основании генерализации собственного объекта, осуществляемой еще до начала самого исследования. Чтобы избежать регресса в бесконечность, необходимо a priori, т. е. до начала опыта определить его общие границы, отбросив все ненужное, не относящееся к делу, и выделив наиболее важное, существенное в исследуемом предмете. Иными словами, сама возможность начала исследования появляется с ответом на вопрос: «Чтб должно быть исследовано?», ибо именно он определяет направленность нашего внимания и выступает основанием выбора особенностей и характеристик, подлежащих наблюдению и объяснению.

В сфере любой науки в каждую эпоху ее существования есть господствующая мировоззренческая доктрина, определяющая, какие именно проблемы являются достойными изучения и какого рода ответы на поставленные вопросы могут считаться профессионально приемлемыми. Такая доктрина или, говоря современным языком, парадигма, признаваемая и поддерживаемая сообществом ученых, нормативно задает границы и общее направление исследований в любой научной области, а ее признание становится критерием принадлежности к научной школе и направлению. Познание в целом может рассматриваться как постоянный процесс. Накопление эмпирического материала, выдвижение и опровержение новых гипотез осуществляются постоянно. Наиболее фундаментальные мировоззренческие установки сохраняются дольше, чем любая из построенных на их основе теорий, их смена всегда связана с радикальным изменением конфигурации предметной области соответствующей науки. Переход к новой парадигме означает изменение подхода ученого к предмету своего исследования. Появляются иные, новые вопросы, изменяются принципы отбора значимых фактов и способы их истолкования. Наблюдения, которые ранее могли считаться не относящимися к делу, вдруг оказываются в центре внимания и требуют самого тщательного анализа. При этом различные парадигмы могут какое-то время сосуществовать, конкурируя друг с другом. В большинстве случаев, как отмечали многие исследователи, смена парадигм связана со сменой поколений в сообществах ученых.

Новые поколения часто без видимого логического обоснования отказываются от традиционных концептуальных схем. Однако и их собственные парадигмальные установки со временем превращаются в устоявшуюся традицию, отвергаемую последующими поколениями. При этом достаточно часто бывает так, что последующие поколения возвращаются к ранее отвергнутым мировоззренческим установкам и строят на их основе новые, более развернутые теоретические системы.

Формирование первых мировоззренческих установок можно отнести к эпохе становления античной науки. Древнегреческие ученые, в отличие от мудрецов Египта, Вавилонии, Ассирии и Финикии, стремились придать своему знанию организованный характер. Именно они разработали многие парадигмальные модели, которые стали своеобразными концептуальными матрицами для европейской науки. В области географии сформировались две такие концептуальные матрицы, которые в течение столетий конкурировали между собой, сосуществуя или сменяя друг друга. В зависимости от того, какая из них принималась за основу, Земля рассматривалась либо как физический объект (космическое тело), либо как место обитания (дом) человека. Первая парадигма акцентирует внимание на математически выраженной фиксации взаимного расположения географических объектов безотносительно к человеческим целям и интересам, вторая —на их описании в терминах, учитывающих значение в системе субъективных целей и ценностей человеческой культуры. При этом невозможно сказать, какая из названных мировоззренческих установок в большей мере соответствует «объективному положению вещей». Предпочтение одной из них опирается исключительно на наш выбор. Сама по себе земная поверхность является континуальной. Выделение того, что мы называем ее частями, производится на основании априорного решения, утверждающего исходные принципы такого выделения и определяющего структурообразующие единицы, из которых строится целостная система знания. И в этом отношении науки о Земле занимают особое положение. Если структурообразующие единицы наук о Вселенной (например, физики) определенно объективны, а наук об обществе (например, социологии) определенно субъективны, то структурные единицы географии в этом отношении неопределенны или, точнее, могут определяться по-разному. Иными словами, построению системы географических знаний предшествует выбор того, что полагается в основу: объективная данность или субъективный интерес.

Одним из наиболее ранних примеров такого выбора при определении границ между структурообразующими элементами земной поверхности может служить спор о разграничительной линии между Азией и Африкой — континентами, имеющими, казалось бы, достаточно четко очерченные естественные границы. Так, Геродот, вопреки уже тогда установившейся традиции, предлагал проводить границу между Азией и Ливией (Африкой) не по Нилу, а по восточным границам Ег ипта. В качестве основания для этого «противоестественного» разграничения он принимает такой этнографический (или политический) фактор, как единство народа, населяющего данную территорию. Для Геродота, в отличие от Гекатея, например, важно прежде всего то, что египтяне — жители данной страны— составляют один народ и не становятся азиатами или ливийцами в зависимости от того, на каком берегу Нила они проживают. Единство народа представляется ему более значительным основанием для географических разграничений, чем конфигурация материков, горные хребты или русла рек. Эта полемика представляет собой одну из самых ранних дискуссий о принципах структуризации земной поверхности: следует ли проводить ее на базе объективных или субъективных соображений?

Затихнув в эпоху Средневековья, сравнительно равнодушного к вопросам естествознания, эта дискуссия обретает новую силу на рубеже XVI-XVII вв., когда вновь оживляется интерес к проблемам методологии естественно-научных исследований. Первый со времен античности опыт построения географической теории принадлежит Б. Варению, взгляды которого сформировались под сильным влиянием философии одного из основоположников математического естествознания Рене Декарта. Поэтому не удивительно, что по своим исходным установкам всеобщая география Варения напоминает математическую географию Птолемея и даже рассматривается им как часть прикладной математики. Однако, отдавая предпочтение объективистской парадигме, Варений в то же время не отказывается и от субъективистской, отводя ей место в пределах 'меткой географии, которая, рассматривая не Землю вообще (как космическое тело), а «положения и состояния отдельных ее областей», может включать в свое рассмотрение и человека «для придания увлекательности»[2].

В XVIII в. происходит разделение парадигм. Появляются две всеобщие географии, в каждой из которых реализуется одна из сформировавшихся еще в античности фундаментальных мировоззренческих установок. Объективистская парадигма находит свое выражение в учении о речных бассейнах французского географа Филиппа Бюаша, субъективистская — в «политической географии» немецкого ученого Фридриха Бюшинга.

Бюаш предложил в качестве структурообразующей единицы земной поверхности речной бассейн — часть суши, окаймленную водоразделами, проходящими по горным хребтам. Он полагал, что бассейны крупных рек, имея продолжение в океанах, объективно делят всю земную поверхность на регионы, разграничение которых осуществляется по четко и однозначно фиксируемым естественно- природным (физическим) признакам и не зависит от каких бы то ни было человеческих факторов. Идея бассейнов была воспринята многими географами, которые продолжают широко ее использовать вплоть до сегодняшнего дня, невзирая на то, что со времен Бьюаша были обнаружены многочисленные примеры рек, прорвавших водораздел и внедрившихся на территории смежных бассейнов[3]. Живучесть идеи речных бассейнов свидетельствует о ее мстанаучном характере, ибо ею обладают обычно парадигмальные установки, которые малочувствительны к контрпримерам именно благодаря своему априорному происхождению.

В отличие от Бюаша, Бюшинг, считая географию не столько естественной, сколько гуманитарной наукой, считает структурообразующими единицами не объективные (естественно-природные), а субъективные — человеческие — образования. Он предлагает проводить географическое районирование по границам политических субъектов и одним из первых начинает использовать показатель плотности населения в качестве географической характеристики региона. И эта концепция также находит достаточное число приверженцев и последователей. Таким образом, к началу XIX в. происходит явное разделение двух географических парадигм и соответственно образование двух направлений в самой географической науке — физического и политического.

Физическая география говорит о Земле безотносительно к тому, что сделано на ней человеком. Ее цель — выявление объективных характеристик и описание Земли такой, какой она, по выражению русского географа Евдокима Зябловского (1764-1846), «вышла из рук Творца». Политическая география, напротив, стремится привлечь внимание исследователя к изучению субъективных факторов, рассматривая земную поверхность как место расположения полезных ископаемых, как пространство организации экономических контактов, политических объединений и т. п.

К XIX в. процесс междисциплинарного разделения науки стал более интенсивным, и по мере того как отдельные ее области все более обособлялись и замыкались в себе, рос интерес естествоиспытателей к мировоззренческим основам специальных дисциплин. Многие выдающиеся ученые полагали, что обращение к философско-методологическим аспектам научного знания позволит преодолеть междисциплинарную разобщенность и сохранить целостность науки как единой системы рационального знания о мире. Так, например, Карл Линней (1707-1778) заложил философские основы ботаники, а Жан Батист Ламарк — зоологии; разработкой философии истории активно занимался Иоганн Гердер (1744-1803), а философские вопросы геологии разрабатывали Абраам Вернер (1750- 1817) и затем Чарльз Лайель (1797-1875). Философия географии нашла свое воплощение в трудах создателей двух признанных классическими, но тем не менее остро конкурировавших между собой географических систем — Александра Гумбольдта и Карла Риттера. В их противостоянии с новой силой возобновилась восходящая к античности полемика между объективистами, склонными рассматривать Землю как природный объект и субъективистами, предпочитающими видеть в ней прежде всего дом человека.

Географическая парадигма Гумбольдта имела вполне определенный объективистский характер. В этом он был близок Канту, утверждавшему, что география должна рассматривать прежде всего пространственный порядок вещей и явлений, и в этом состоит ее главное отличие от истории, имеющей дело с их временной упорядоченностью. О том, что Гумбольдт, хотя нигде прямо не ссылался на Канта, придерживался той же точки зрения, свидетельствует его современник Юлиус Фрёбель, указывая на тождественность их мировоззрений[4]. Общая методология Гумбольдта, ориентированная на выявление причинных зависимостей между природными явлениями с целью представить их как взаимосвязанные части некоего универсального единства, распространялась им и на отношение человека к природе. В результате человек включен в это единство на тех же основаниях, что и любое природное образование, что, в свою очередь, является основанием для применения к нему той же естественно-научной методологии, что и к любому другому объекту.

Существенно иной способ построения системы географического знания продемонстрировал Риттер, мировоззрение которого сложилось под сильным влиянием философии немецкого романтизма Фридриха Шеллинга (1775-1854) и Иоганна Гердера. По Гердеру, отношения между географией и историей гораздо теснее, чем полагал Кант. Гердер определял историю как «приведенную в движение географию», и, видимо, не без его влияния сложилась риттеровская концепция географии как науки вспомогательной для истории[5]. Риттер не ограничивался непосредственными эмпирическими наблюдениями территорий и местностей, он дополнял их обширными историческими материалами. Систематизируя свои географические построения, Риттер опирался не столько на каузальный, сколько на телеологический принцип. Главные вопросы для него не «почему?», а «зачем?», «для чего сформирована именно таким образом земная поверхность?». Характерная для Гумбольдта причинно-следственная схема естественно-научного рассуждения, рассматривающая человека в одном ряду с другими объектами, представлялась Риттеру чересчур упрощенной. Он предпочитал рассматривать Землю как организм, полагая, что отношения человека и природы могут быть уподоблены скорее отношениям души и тела, чем механическому взаимодействию двух объектов одного порядка. Основанием для объяснения природы Земли Риттер полагал ее функцию по отношению к человеческому роду, считая ее «домом воспитания человечества, в котором развертывается его история»[6]. Поэтому не человек приспосабливается к жизни на Земле, а наоборот — она приспособлена для проживания на ней человека.

Для «птолемеевца» Гумбольдта география — наука естественная и даже математическая, непосредственной целью которой является изучение Земли. «Страбонист» Риттер считал ее наукой исторической, а интерес к изучению Земли — опосредованным и обусловленным интересом к человеку. Практически все методологические разногласия в географии XIX в. были обусловлены различием этих мировоззренческих позиций. При этом Риттер и его последователи в большей мере сумели оценить значение философии для разработки мировоззренческих основ науки вообще и географии в частности. Характерное для риттеровской школы соединение логического анализа с историческим подходом обеспечило ее более глубокое влияние на развитие последующих концепций, в то время как теографи чески ми идеями Гумбольдта воспользовались больше физики и геологи[7]. В отличие от Гумбольдта, практически не оставившего последователей среди географов, Риттер создал собственную географическую школу. Его наиболее известные ученики—один из лидеров анархизма французский географ Элизе Рек- лю и швейцарец Арнольд Гюйо, оказавший значительное влияние на развитие американской географии. Выражая общую установку школы, Гюйо писал: «Вся природа, весь наш земной шар не составляет еще конечной цели творения, но служит только условием существования человека... Земля создана для человека как тело для души... и каждый материк имеет свое предназначение в истории человечества»[8].

В итоге расхождение методологий, в основе которого — принятие разных мировоззренческих установок, стало столь значительным, что возникло сомнение в самой возможности дальнейшего сосуществование физической и политической географий в рамках одной научной дисциплины. Когда в XIX в., следуя примеру Германии, университеты Европы учреждали кафедры географии, практически везде вставал вопрос: допустимо ли изучение физической и политической географий на одном и том же факультете? Куда правильнее отнести этот новый учебный предмет — к естественнонаучным или к гуманитарным дисциплинам?[9] Однако в XX в. наметилось некоторое смягчение жесткой альтернативности благодаря разработке новых подходов к построению методологии науки, в том числе и в области географии. Новизна их связана прежде всего с осознанием того, что разработке объясняющих моделей всегда предшествует акт осмысления реальности, чтобы в их бесконечном многообразии явлений выделить действительно значимые события и факты. Это в полной мере относится и к традиционным пара- дигмальным установкам, которые теперь рассматриваются не как некие «в себе и для себя сущие» предельные основания бытия или познания, а как следствия свободного выбора той или иной мировоззренческой позиции. В результате во второй половине XX столетия наряду с традиционными формируется и ряд новых подходов к разработке методологических построений в области географии. Все они так или иначе включают субъективные моменты в контекст географического исследования, хотя субъективность присутствует в них не в равной мере.

Наиболее близок к традиционному объективизму экологический подход, акцентирующий внимание на вопросах приспособления человека к его физико-географическому и биотическому окружению и предлагающий рассматривать географию прежде всего как экологию человека.

Генетический подход, напоминающий каузальный, в отличие от него акцентирует внимание на происхождении наблюдаемых явлений, рассматривает их не столько в логической, сколько в исторической перспективе с целью уточнения интересующих нас сегодня деталей путем экспликации истории их происхождения.

Весьма близок к генетическому хорологический подход, согласно которому задача географии состоит в выявлении и объяснении региональных особенностей, характеризующих те или иные местности на поверхности Земли. При этом исследование не ограничивается простым описанием состояния того или иного региона, а включает анализ последовательности событий, приведших к формированию его особенностей.

И наконец, разработанный в США функциональный подход, самый последний по времени возникновения, концентрирует внимание на разработке концепций функциональной организации пространства в соответствии с теми или иными формами человеческой деятельности, в этом пространстве осуществляемой.

Кроме мировоззренческих различий на дифференциацию географических школ и направлений оказали влияние методологические установки смежных наук: естественных, социально-экономических и гуманитарных. При этом степень их влияния в значительной мере определялась национальными особенностями, поскольку в разных странах лидирующие позиции традиционно принадлежали различным группам научных дисциплин. Так например, Д. Харвей отмечает, что во Франции география традиционно сохраняла тесные связи с историей, в Англии — с геологией, а в США существовали сразу две школы, одна из которых (университет Беркли) сближала географию с антропологией и этнографией, другая помещала ее ближе к физике и геологии[10]. Таким образом, в результате наложения на фундаментальные мировоззренческие различия более частных особенностей национальных традиций в XX в. происходит формирование весьма широкого спектра географических школ и направлений.

Методология географических исследований. Представления о предмете географии неоднократно менялись в течение всего времени существования этой науки. Отсюда возникало стремление обнаружить единство и преемственность географического познания не столько в предмете, сколько в методологии, историю которой многие авторитетные исследователи предлагали трактовать как «историю смены точек зрения на земную поверхность»[11]. Сравнивая отдельные науки, говорит Альфред Геттнер, мы обнаруживаем, «что в то время, как многие из них едины по содержанию предмета изучения, у других это единство проявляется в методах изучения. География принадлежит к последним, ее единство заключено в используемых методах»[12]. Однако единство метода вовсе не означает его абсолютную недифференцированность и неизменность. Речь может идти скорее о некой логике, которая связывала бы всю систему географического познания, обеспечивая, с одной стороны, структурное единство частных методологий, а с другой — преемственность отдельных этапов ее развития. Вот эту-то связанность мы и попытаемся выявить.

Дэвид Харвей, ссылаясь на Питера Хаггета, высказывает мысль о том, что все идеи, составляющие теоретическое содержание географии, группируются вокруг пяти основных тем:

  • Тема территориальной дифференциации, в рамках которой основной задачей общей географии является синтез материалов, поставляемых отраслевыми географическими науками применительно к их специфическим областям.
  • Тема ландшафта, разрабатывающаяся на основе различения физико-географического и культурно-исторического ландшафтов и исследующая прежде всего генетические аспекты взаимодействия между ними.
  • Тема экологии человека, вырастающая из синтеза двух односторонних версий, признававших в качестве решающего фактора эволюции либо природные условия (географический детерминизм), либо деятельность человека (поссибилизм).
  • Тема территориального размещения объектов на земной поверхности, ранее входившая в контекст темы территориальной дифференциации, однако в последнее время обретающая самостоятельное значение, прежде всего в таких отраслях, как, например, климатология или экономическая география.
  • Тема геометрических соотношений, восходящая еще к античной традиции Евдокса и Птолемея, но получившая новый стимул к развитию в середине XX в. с появлением новых средств исследования — космической фотографии и компьютера[13].

Порой некоторые из этих тем оказывались в центре внимания исследователей или смещались на периферию. Иногда они совмещались или разделялись, образуя более дробные направления, но так или иначе эти темы всегда присутствовали в сфере географического познания. Однако, говоря о тематизации географических исследований, следует упомянуть также и об уровнях, на которых они осуществляются. Можно выделить три таких уровня:

  • Парадигмольный уровень, связанный прежде всего с ответом на следующие вопросы: Какие именно объекты подлежат наблюдению и изучению? На каком основании из огромной массы фактов и обстоятельств выделяются наиболее важные, наиболее значительные для понимания существа дела? В чем именно состоит это существо?
  • Методологический уровень, связанный с совершенствованием методологии познания; к этому уровню относится разработка средств наблюдения и анализа, формирование концептуальных структур, выступающих основанием для установления и обобщения фактов, проблемы оформления и предъявления научному сообществу результатов исследований.
  • Прагматический уровепьу связанный с практическим использованием географических знаний в решении экономических, социальных и политических проблем; разработки этого уровня представляют особый интерес для политического руководства и хозяйствующих субъектов, для всех, кому нужно иметь ясное и четкое описание конкретных условий и ситуаций для принятия квалифицированных решений.

Исследования земной поверхности осуществлялись на всех трех уровнях, хотя каждый из крупных географов, как правило, отдавал предпочтение тому из них, который в наибольшей степени соответствовал складу его ума или мировоззренческой традиции, к которой он принадлежал. В данном разделе нас будут интересовать главным образом вопросы второго уровня, т. е. методологические.

На самых ранних этапах развития специализированных форм познания методологические проблемы составляли периферию исследовательской деятельности. В центре внимания древних мудрецов находились скорее вопросы парадигмального и прагматического уровней, связанные с утверждением мировоззренческих установок, формируемых прежде всего в сфере мифологии, и с практическим применением полученного знания. Методология как посредник между мировоззрением и жизненной практикой появляется позднее. Так например, вавилонские астрологи были твердо убеждены в том, что расположение звезд оказывает существенное влияние на судьбы и отдельных людей, и целых государств. Руководствуясь этим убеждением, они провели гигантскую исследовательскую работу, собрав массу эмпирических сведений о движении звезд и планет. Но если предсказанные ими события так и не наступали, это не колебало твердости их мировоззренческих установок, поскольку всякое отклонение от предсказаний астрологи были склонны трактовать как исключение из правил, не ставя под сомнение истинность самих установок. Начало собственно методологических разработок обнаруживается в трудах древнегреческих ученых, впервые допустивших мысль о том, что в случае несовпадения реальных результатов с предсказанными под сомнение могут быть поставлены мировоззренческие принципы, положенные в основу предсказаний. С этого сомнения и начинается развитие, с одной стороны, философии как науки о предельных основаниях бытия и мышления, а с другой — методологии как учения о способах взаимной корреляции формирующихся на высших уровнях абстракции парадигмальных концепций с эмпирическим опытом и повседневной житейской практикой.

Основы общенаучной методологии были разработаны крупнейшими философами древности — Платоном и Аристотелем. В платоновских «Диалогах» можно обнаружить изложение главных идей дедуктивного метода, а в трудах Аристотеля — основные принципы метода индукции. А частные методологии, связанные с определенными областями специализированного познания, начинают формирешаться даже раньше, чем более универсальные общенаучные методы. Если творить о собственно географической методологии, то ее начала коренятся в первых попытках создания общих землеописаний, которые предпринимались почти каждым из ранних древнегреческих философов. Несмотря на то, что по своему содержанию эти землеописания могут показаться слишком простыми и наивными, в них можно обнаружить основы всех методологических приемов, которые широко используются современными географами. Так, математический метод, восходящий к философии пифагорейского союза, был впоследствии развит астрономом Гиппархом и обобщен географом Птолемеем. Основные принципы картографического метода впервые были реализованы представителем ионийской школы Анаксимандром. К той же ионийской школе принадлежал и Гекатей (546-480 до н.э.), идеи которого оказали влияние на основоположника описательного метода стоика Посидония и получили развитие в трудах Страбона. Таким образом, основные методологические подходы — математический, картографический и описательный — наметились уже на самых ранних этапах формирования географической науки.

Но наиболее глубокое методологическое расхождение обнаружилось более двадцати четырех столетий назад между географами, стремившимися обнаружить общие закономерности, и теми, кто общим формулировкам предпочитал как можно более точные и подробные описания. Это расхождение сохраняется вплоть до сегодняшнего дня в виде полемики между сторонниками номотети- ческого (законотворческого) и идеографического (описательного) метода. Причем в течение всего этого времени сторонники каждого из подходов настаивали на том, что настоящей наукой география может стать, лишь строго следуя одному из указанных направлений. Только в самое последнее время появляются предложения использовать оба подхода, не отказываясь от их свеобразия: каждый—для решения тех задач, к которым максимально приспособлен. Например, мысль о том, что любое исследование нужно ограничивать изучением уникальных объектов или разработкой общих представлений и ни в коем случае невозможно заниматься и тем и другим одновременно, приводится П. Джеймсом и Дж. Мартином как «замечательный пример тирании слов»[14]. Введение Виндель- бандтом терминов «идеографический» и «номотетический» вызвало обострение разногласий по вопросу предпочтения описательной или законотворческой методологии. Наделе же, как отмечают указанные авторы, в географии эти методы всегда сочетались не исключая, а дополняя друг друга.

Действительно, с одной стороны, географ всегда имеет дело с уникальными природными объектами. Но само определение такого объекта в качестве предмета исследования связано с выделением его из общей массы как нужного, значимого объекта, что невозможно без генерализующей теории, опирающейся на концептуальный каркас, состоящий из общих теоретических идей, как правило, весьма отличных от обыденных представлений. Так например, в обыденном сознании Земля — плоскость. Но уже большинство древнегреческих географов считали ее шарообразной на том лишь основании, что шар — наиболее совершенная из фигур. Из этой вовсе не эмпирической идеи были сделаны весьма далеко идущие и отнюдь не тривиальные выводы. Плодом чистой дедукции из учения о совершенных формах стало, например, учение Евдокса Книдского (408-355) о климатических зонах. Аристотель, поддерживая саму концепцию климатических зон, пытался дать ей, как он полагал, эмпирическое (физическое) обоснование. Однако на деле, отказываясь от общегеометрической идеи шара как совершенной фигуры, он заменяет ее собственной общефизической идеей «естественного места», согласно которой в результате стремления всех тяжелых тел к центральной точке должна образоваться именно сфера.

Варениус, чья «Общая география» (1650) в течение более чем ста лет считалась лучшим учебником, уже внятно указывает на наличие глубокой связи между эмпирическим описанием отдельных местностей и обобщающей теорией, формулирующей законы, применимые ко всем местностям. Возражая сторонникам как чисто описательного, так и чисто умозрительного подходов, нидерландский географ показывает, что разрозненные описания отдельных областей не могут рассматриваться как вклад в науку, если не увязываются с определенной теоретической системой. В эпоху географических открытий проблема соотносимости эмпирического описания с обобщающей теорией приобретает особую актуальность в связи с необходимостью упорядочения и систематизации лавинообразно нарастающего потока информации о вновь открываемых землях и их характеристиках. Эта эпоха знаменуется радикальной сменой мировоззренческой позиции: качественный подход сменяется количественным и в результате описательная методология смещается на задний план, уступая место измерению, вычислению. Новые методы фиксации фактов открывают возможность глобальных обобщений, поскольку опираются на использование универсальных, качественно неразличимых единиц, что, в свою очередь, открывает широчайшие возможности для применения математического аппарата практически во всех областях научного познания. На рубеже XVII-XVIII вв. происходит настоящая методологическая революция: Лейбниц и Ньютон (практически одновременно и независимо друг от друга) разрабатывают основные принципы применения математики в научных исследованиях. Использование математического аппарата не просто дало в руки ученых универсальный язык для передачи полученных результатов, но и ознаменовало становление классической науки.

Разработка методологии количественного анализа обеспечивает ученых острыми и точными инструментами, наиболее важными из которых (в области географических исследований) становятся математика и статистика. «Математика, — говорит Д. Харвей, — обеспечивает средства для строгой и точной формулировки наших доводов, а статистика обеспечивает средства для анализа эмпирических данных и проверки гипотез, опирающихся на эти данные»[15]. Благодаря широкому применению математических методов географические описания становятся более точными и лаконичными, а объяснения приобретают более объективный характер[16].

Описание и объяснение в географии. В географии (как, впрочем, и в науке вообще) обычно выделяют два способа, посредством которых исследуемый объект может быть представлен в системе научного знания: описание и объяснение. В зависимости от принятых парадигмальных установок способы эти могут рассматриваться как альтернативные или взаимно дополняющие друг друга. Кроме того, внутри каждого из этих способов, можно выделить определенные типы описательных и объяснительных методик, как это делает, например, Д. Харвей[17].

Под географическим описанием обычно понимается представление изучаемых объектов земной поверхности в виде знаков и символов различною рода: вербальных (словесных), картографических, математических и др. Можно выделить два основных вида такого представления: познавательное описание и морфометрический анализ.

Познавательное описание (его еще можно назвать субстанциальным, поскольку оно имеет дело главным образом с фиксацией качественных характеристик описываемых объектов) представляется наиболее простым и «естественным». Оно опирается прежде всего на знаковые средства обыденного языка и, на первый взгляд, не требует никакой специальной методологии. Однако, поскольку его задачей является первичный отбор, упорядочение и классификация данных, некая исходная теоретическая установка (пусть даже и не осознанная) такому описанию непременно предшествует. Иначе среди наблюдаемых явлений было бы невозможно отличить значимые от безразличных. Развитие методики познавательного описания связано с выявлением и артикуляцией таких теоретических установок.

Морфометрический анализ представляет собой более специализированную форму описания, которая преимущественно фиксирует не качественные, а количественные характеристики географических объектов. Такое описание имеет дело не с чувственно воспринимаемыми свойствами, а с пространственно-временными параметрами объектов, поэтому для него средства обычного языка недостаточны; создаются специализированные знаковые системы (например, математические или картографические). Развитие методики морфометрического анализа связано с разработкой и совершенствованием таких систем.

Задача объяснения — представить исследуемый объект как часть некого единого целого. В объясняющих методологиях каждое явление рассматривается не как изолированный феномен, а как необходимый элемент внутренне связанной (консистентной) системы. В отличие от описания объяснение не ограничивается простой констатацией существующего положения дел: «Так есть», а придает этому положению характер необходимости: «Именно так и должно было быть». Применение объясняющих методик направлено на то, чтобы всякое явление, каким бы неожиданным и удивительным оно ни казалось вначале, представить как закономерное и ожидаемое. Сами же эти методики можно разделить на две группы: временные и концептуальные.

Временнбе объяснение по своему характеру близко к описанию и отличается от последнего главным образом введением в него временной размерности. Шаг за шагом описываются события, подводящие ситуацию к явлению, интересующему исследователя. И хотя в каждом из описаний запечатлеваются лишь мгновенные состояния объекта, соединенные в один ряд, они, подобно отдельным кадрам на кинопленке, способны представить динамику его развития. В этом смысле объяснить что-либо — значит установить последовательность событий, которые привели к какому-либо необычному явлению. Так например, удивительный факт — смерть человека, убитого упавшей на его лысину с неба черепахой, можно представить как вполне обычный, объяснив его тем, что орлы в этой местности, чтобы полакомиться черепашьим мясом, раскалывают их твердые панцири, сбрасывая на камни. Если же детально проследить траектории пространственных перемещений черепахи, орла и человека, то его смерть можно представить как событие не случайное, но даже необходимое. К временным объяснениям в большинстве склонны исследователи, ограничивающие свой интерес единичными или локальными явлениями.

Концептуальное объяснение отличается от описания и но характеру, и по сфере применения. Как правило, оно применяется, когда вопрос ставится в предельно общей форме: «Почему черепахи, да и другие тяжелые предметы вообще падают вниз?». Ответ на такой вопрос обычно дается в форме развернутых теоретических конструкций, каковы, например, Аристотелево учение о «естественных местах» физических тел или классическая механика Ньютона. Ответы на вопросы столь высокого уровня обобщения уже невозможно дать в терминах наблюдения, поскольку они относятся ко всем без исключения объектам определенного рода, а все объекты не могут быть предметом чувственного восприятия. Поэтому концептуальные объяснения строятся на основе специально разработанных идеализированных понятий, как например, «совершенная форма», «координатная сетка» «климатическая зона» и других, которые представляют союой чисто теоретические конструкты, не выводимые из эмпирического опыта, поскольку соответствующих им реальных объектов не существует в природе. Понятно, что приверженность к той или иной географической парадигме существенно влияет на выбор методологических установок. Сторонники идеографического подхода предпочитают описание или временнбе объяснение, те же, кто рассматривает географию как науку номотетическую, более склонны к концептуальному объяснению. Существует несколько разновидностей концептуальных объяснений. В области наук о Земле наиболее важными являются следующие их типы: каузальный (причинно-следственный), функциональный, аналоговый (модельный), и системный (экологический).

Наиболее древним и самым распространенным является каузальное объяснение, опирающееся на идею универсальности причинно-следственных отношений между явлениями. Корни каузальной традиции уходят в глубокую древность, к Аристотелевому учению о четырех причинах бытия сущего. В философии Нового времени основы каузальной методики разрабатываются Лейбницем и Юмом, а в географии она начала широко применяться благодаря трудам Риттера и Гумбольдта. Методика каузального объяснения состоит в выстраивании цепочек причинно-следственных отношений, логически связывающих наблюдаемое состояние с событиями самого отдаленного прошлого. В результате любое современное событие может быть представлено как необходимое следствие длиннейшего ряда предшествующих событий.

В течение всего XIX в. выстраивание причинно-следственных цепочек было преобладающей формой научного объяснения. Применение каузальной методологии рассматривалось как квинтэссенция научного подхода к действительности; работа, которая не опиралась на понятие причины, в профессиональной среде просто не воспринималась как научное исследование. Однако к концу столетия среди ученых возникают иные настроения, связанные со все возрастающим сомнением (высказанным впервые еще Юмом) в том, что любое событие (в силу самой «природы вещей*) столь жестко связано со своей причиной, что неизбежно совершается всякий раз, когда эта причина имеет место. Подобные настроения порождаются чрезмерной жесткостью каузальной методологии, которая вовсе не является прямым отражением жесткости природных взаимосвязей.

Во-первых, если всякое явление необходимо связано со своей причиной, ссылка на которую выступает его объяснением, то сама объясняющая причина возникает как следствие иной, более отдаленной причины и в свою очередь должна быть объяснена ссылкой на нее. Но если причинно-следственная цепь не имеет разрывов, то стремление к исчерпывающему объяснению грозит регрессом в бесконечность. Чтобы избежать этого, следует либо признать наличие абсолютного начала это цепи, т. е. событие, которое, выступая причиной, само не является следствием никакой причины, либо отказаться от самой мысли об исчерпывающем объяснении, остановив ретроспективное движение по причинно-следственной цепи на каком-либо произвольно выбранном звене. Но эти выводы не вытекают из самой по себе природы вещей, не выводятся как «результат обобщения эмпирического опыта», а опираются на наше представление о природе вещей. Л это уже не естественно-научная, а метафизическая, т.е. философская проблема.

Во-вторых, если всякое явление жестко связано со своей причиной, то явления прошлого, выступающие как причины явлений настоящих, обладают по отношению к ним принудительной силой. Но в таком случае мы вынуждены признать, что все ныне происходящее фатально определено прошлым. Эта идея предопределенности в соединении с весьма характерной для умонастроений XIX в. мыслью о всеобщем прогрессе порождает парадоксальный вывод: высшие, более развитые формы бытия находятся в полной зависимости от низших, менее развитых. В географии к подобным выводам пришли так называемые географические детерминисты — Г. Бокль (1821-1862), Ж. Ренан (1823-1892), Л. Мечников (1838-1888) и другие ученые, — склонявшиеся к мысли об обусловленности психических и социальных особенностей жизни народов ландшафтом, климатом и другими чисто географическими условиями их обитания. Крайним выражением этой тенденции стало геополитическое учение немецкого географа Ф. Ратцеля (1844-1904), впоследствии использованное германскими фашистами в качестве теоретического обоснования их территориальных притязаний.

В-третьих, в XX в. становится ясно, что принцип причинности —? не универсальный закон бытия, увиденный исследователями в самой природе, а имеет характер парадигмальной установки, т. е. является одной из возможных метафизических позиций. Сама идея, на которую опирается концепция каузального объяснения, — признание необходимой связи всякого события со своей причиной — при более внимательном рассмотрении оказывается содержащей в себе circulus vitiosus (логический круг), когда доказываемое уже неявно содержится в предпосылке доказательства. Вот, что говорит по этому поводу Д. Харвей: «Одинаковая причина должна сопровождаться одинаковым следствием уже просто потому, что в противном случае можно отказаться называть ее “одинаковой причиной”. Можно ли в таком случае дать критерии одинаковости причин, не зависящие от вопроса о “следствии”, ее сопровождающем?»[18]. Из этого следует, что причинно-следственная связь —это не фундаментальная основа бытия мира, а не более чем априорный логический принцип, полагаемый нами в основу одного из методов эмпирического анализа. Осознание этого факта приводит к тому, что каузальное объяснение, считавшееся в течение всего XIX в. чуть ли не единственно научным, в XX в. утрачивает свое главенствующее положение, хотя и продолжает оставаться одним из возможных методов объяснения.

Аналоговое, или модельное, объяснение представляет собой разновидность концептуального; по своему характеру оно близко к каузальному, хотя и является более «мягким» по сравнению с последним. Модельное объяснение непосредственно имеет дело не с самим феноменом, а с его идеализированной реконструкцией. При этом считается, что все происходящее с моделью может быть по аналогии отнесено к исследуемому объекту, например, можно представить атом как пудинг с изюмом (модель Томсона) или как планетную систему (модель Резерфорда). В науках о Земле и ее обитателях примерами объясняющих аналогий можно считать спенсеровский социал-дарвинизм, рассматривающий государство как живой организм, или экономическую географию У. Бунге, уподобившего динамику конфигурации дорожных сетей динамике водных потоков, меняющих свое русло вследствие речных отложений.

Более подробно об этом методе пишут Р. Чорли и П.Хаггет[19], различающие два основных тина аналоговых объяснений: детерминистическое и стохастическое. Объяснение, которое они определяют как детерминистическое, опирается на принцип униформиз- ма, утверждающий неизменность законов природы. Исходя из него, условия, наблюдаемые в какой-то определенный момент времени, должны быть аналогичны тем, которые могли бы наблюдаться в прошлом или будут наблюдаться в будущем и, следовательно, могут выступать по отношению к ним как объясняющая модель. Детерминистическая аналогия сходна с каузальным объяснением и своей обращенностью к временным последовательностям, и степенью жесткости. Однако она не ищет ключ к пониманию настоящего в прошлом, а стремится через постижение нынешнего состояния объекта объяснить его прошлое и будущее. Стохастическое моделирование не связано с временными последовательностями и представляет собой более мягкую версию модельного объяснения. В его основе лежит предположение о некоем диапазоне вероятности, в пределах которого события, происходящие с моделью, аналогичны тем, что должны происходить с моделируемым объектом.

Аналоговое объяснение, поскольку оно связано с формированием идеальных представлений о том, как должен протекать реальный процесс, обладает значительным эвристическим потенциалом, хотя бы уже потому, что, предлагая идеальную картину того или иного процесса, делает заметными отклонения от идеала и, привлекая к ним наше внимание, позволяет их зафиксировать и измерить.

Функциональное объяснение исходит не из причины, породившей наблюдаемые явления, а из той роли, которую они играют в формировании некоего организованного целого (например, определенного региона). Функциональное объяснение еще дальше отходит от каузального и, как полагают многие исследователи, даже противопоставляется последнему. Действительно, если рассматривать объяснение как ответ на определенный вопрос, различие между типами объяснения станет очевидным. Каузальное объяснение всегда содержит в себе ответ на вопрос «Почему?», аналоговое — на вопрос «Как?», функциональное же обычно связано с ответом на вопрос «Зачем?». В естествознании, где «поведение» объекта давно уже (практически с XVI в.) стало неприлично объяснять его волей или предназначением (целью), такой вопрос считался некорректным. Но ведь география и прежде никогда не рассматривалась как чисто естественная наука. По мере возрастания роли антропогенных факторов в организации пространства география все больше сближается с историческими и экономическими науками; в результате «среди географов стало обычным обращаться к ситуациям, в которых природные характеристики территории не играли основной роли»[20]. Сама идея функционализма заимствуется из сферы социо-ryманитарного познания. Широкое же применение функционального метода в географии начинается с 1925 г., после публикаций американского географа Р. Хартшорна, высказавшего мысль, что определение местоположения объектов относительно источников сырья, энергетических ресурсов и транспортных сетей важнее, чем относительно чисто природных образований, таким, как рельеф, береговая линия или климатическая зона.

Системное (экологическое) объяснение представляет собой развитие идеи функционализма. После изучения той роли, которую играет объект в рамках определенной целостности, следующий шаг — исследование структуры этой целостности как системы взаимосвязанных элементов. Как и в случае с функциональным объяснением, системный метод возникает за пределами собственно географии. Общая теория систем была разработана Л. фон Берталанфи (1901-1972) на материале биологических исследований в самом конце 30-х годов XX в. В послевоенные годы она стала настолько популярна, что многие географические факультеты прибавили к своему традиционному названию новое слово «геоэкологический». Распространение системного метода существенно потеснило каузальную традицию, в рамках которой исследование, ограниченное выявлением и прослеживанием изолированной, неосложненной (линейной) цепочки причинно-следственных связей, представлялось вполне соответствующим самым высоким критериям научности. Новая методология опиралась на представление о мире (и о каждой его области в отдельности) как о сложной многофакторной системе, само существование которой обеспечивается сбалансированностью всех ее элементов. Земля со всеми объектами, стихиями и обитателями представляется теперь такой сбалансированной системой, которая существует лишь постольку, поскольку сохраняется природное равновесие между всеми этими факторами. [21]

вполне определенный масштаб, за пределами которого оказываются как чересчур малые, так и чересчур большие объекты и расстояния. Но что значит это «чересчур»? Каким образом можно выразить масштаб объектов и расстояний, которые находятся в поле зрения географии? Очевидно, что это можно сделать по меньшей мере двумя способами.

Во-первых, можно задать диапазон единиц, используемых для измерения географических объектов и расстояний между ними, указав, например, что сфера интересов географии распространяется на область физической поверхности Земли и включает объекты и расстояния, измеряемые в масштабах от единиц метров до тысяч километров по поверхности и до десятков километров в высоту и в глубину.

Во-вторых, можно указать на формы человеческой деятельности, которые осуществляются в сфере географического познания, и для обеспечения которых, собственно, создается и служит данная научная дисциплина: морские, наземные и воздушные коммуникации, фиксация месторасположений жизненных ресурсов и обеспечение наиболее эффективного доступа к ним, оптимизация распределения форм хозяйствования соответственно особенностям климатических зон, демаркация государственных границ и разграничение сфер политического и экономического влияния и т. д.

В первом случае определение сферы географического познания осуществляется по количественным, а во втором — по качественным параметрам. В результате в обоих случаях мы получим области, имеющие примерно одинаковые внешние границы, однако весьма различающиеся по своим внутренним характеристикам.

В первом случае географическое пространство представляется как совокупность размеров и расстояний, выраженных в универсальных и однородных физических или математических единицах: метрах, градусах и др. Во втором — географическое пространство не имеет единой универсальной единицы измерения, поскольку размеры и расстояния оказываются зависимыми от форм деятельности, по отношению к которым определяются: они могут измеряться, например, временем в пути или суммой затрат; более того, они могут изменяться в связи с изменением форм деятельности: сменой транспортных средств, прокладкой дорог и др. Таким образом, внутреннее пространство выделенных областей, при общности их внешних границ, представляется в первом случае объективно заданным и от нас не зависимым, во втором случае — определяемым относительно спосооов организации деятельности и, следовательно, зависимым от нашей субъективности.

Представление о пространстве как некой объективной данности, метрические характеристики которой абсолютно постоянны и не зависят от каких бы то ни было субъективных факторов, формируется в рамках объективистской парадигмы, восходящей к Эратосфену. Разрабатывавшиеся в рамках этой парадигмы географические учения последних столетий опирались на ньютоновскую концепцию пространства как универсального вместилища всех материальных объектов, представляющего собой особого рода субстанцию, собственные характеристики которой не зависят от ее наполнения, подобно тому, как не зависят от содержимого собственные характеристики вмещающего его сосуда. Как писал известный английский философ Б. Рассел (1872-1970): «Для Ньютона пространство, как и время, было “абсолютным”; это значит, что оно состоит из совокупности точек, каждая из которых лишена структуры и представляет собой конечную составную часть физического мира. Каждая точка вечна и неизменна; изменение заключается в том, что точка иногда “занимается” то одной частью материи, то другой, а иногда остается незанятой»[22].

Для Ньютона эта концепция служила одной из фундаментальных основ его теологических построений, в которых абсолютное пространство отождествлялось с Богом. Она же была положена и в основание его научных теорий, поскольку именно на нем были построены выведенные им основные физические законы. Благодаря авторитету Ньютона эта концепция пространства получила широчайшее распространение в новоевропейской науке и была в неявной, неотрефлексированной форме принята большинством географов как одна из парадигмальных установок, которые не нуждаются в специальном обосновании, поскольку воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Именно парадигмальный характер этой концепции обеспечил и ее широчайшую распространенность, и чрезвычайную устойчивость. Несмотря на то, что в течение XIX в. ньютоновская концепция абсолютного пространства постепенно утрачивает популярность, а затем и почти полностью вытесняется из физики теорией относительности, в области географии она продолжает сохранять господствующее положение вплоть до середины XX в. Так, например, Д. Харвей, характеризуя положение в географии, замечает: «Допущение об абсолютности пространства не обсуждалось географами явным образом... Похоже поэтому, что географы придерживались особого взгляда па пространство, который отличался от принятого в философии науки»[23].

Складывающееся на основании Евклидовой геометрии привычное представление о пространстве, которое кажется современному человеку само собой разумеющимся и чуть ли не врожденным, в действительности возникает в процессе достаточно длительной и сложной эволюции. Психологи установили, что механизм зрительного восприятия пространства имеет в основе не Евклидову геометрию, а геометрию с отрицательной кривизной, которая имеет пространственные характеристики, соответствующие построениям Лобачевского. Дальнейшее развитие пространственного восприятия обусловлено исторической традицией и осуществляется в результате формирования и последующего освоения каждым человеком культурного наследия того общества, к которому он принадлежит. В каждой культуре складываются собственные формы пространственного восприятия, отличающиеся как друг от друга, так и от исходных естственно-при родных форм. Таким образом, наша способность воспринимать пространство «по Евклиду» является результатом обучения и привычки. Известный своими работами по детской психологии швейцарец Ж. Пиаже (1896 -1980) в своих исследованиях показывает, что дети приходят к понятиям Евклидовой геометрии в сравнительно позднем возрасте, идя от топологических представлений (ближе, дальше, выше, ниже и др.). При этом на их способность к схематическому отображению пространства существенно влияет степень освоения ими языковых символов и знаков, предназначенных для этой цели. Отсутствие последних в культурной традиции, как у большинства первобытных народов, делает невозможным схематическое воспроизведение сложных пространственных отношений. Так, например, Э. Кассирер (1874- 1945), характеризуя первобытное мышление, отмечал: «Они ориентируются в пространстве лучше и точнее, чем люди цивилизованного общества, но их пространственное бытие целиком лежит в области конкретных ощущений. Хотя им досконально известен каждый уголок в окружающей местности, например, каждая излучина реки, они не способны изобразить очертания этой реки, зафиксировать их в виде некой пространственной схемы. Переход от простых действий к составлению схемы, к символу, к изображению, в любом случае являет собой подлинную “критическую фазу” в осознании пространства»[24]. Итак, пространственные восприятия связаны с особенностями культуры, в которой они формировались. При этом вряд ли можно считать, что восприятие пространства в какой-либо из культур «лучше», т. е. более адекватно отображает пространство, как оно существует само по себе, «на самом деле».

Сегодня этнографы констатируют многообразие систем пространственных представлений, существующих в различных сообществах. Такое многообразие вряд ли было бы возможным, если бы в основе этих представлений лежало некое единое «истинное» пространство, подобное ньютоновскому «абсолютному вместилищу» всех объектов. В действительности формирование пространственных представлений отнюдь не является простым «отражением» некоего «настоящего» пространства, существующего независимо от нашего сознания, как абсолютно самостоятельная «объективная данность». В формировании систем пространственных представлений, помимо отображений реально существующих вещей и явлений, огромную роль играют мысленные конструкции, которые, не следуя из эмпирического опыта, в то же время выступают необходимым основанием его организации. К мысленным конструкциям подобного рода относятся понятия «пустота», «бесконечность», и другие, смысл которых определяется не эмпирическим, а культурным содержанием, и прежде всего языком. Никакого эмпирического содержания у понятий подобного рода нет и быть не может, и, тем не менее, они становятся необходимыми компонентами развитых систем пространственных представлений, поскольку воссоздают образы не только присутствующих, но и отсутствующих объектов. Решение многих географических задач, как отмечает, например, Д. Харвей, «зависит от существования пригодных для этой цели пространственных понятий... и если культура не выработает (их), то о пространственных аспектах мира нельзя будет даже ясно говорить... Культурное наследие, лишенное таких элементов, сделает невозможным развитие определенных видов деятельности и решение многих практических задач»[25]. Поскольку концептуальные схемы пространственных представлений культурно обусловлены, они не только многообразны, но и изменяются во времени. Причем это касается не только географического пространства, но и пространства физического. Можно, таким образом, констатировать, что нельзя вполне понять географические концепции пространства, не принимая во внимание общие пространственные представления, укорененные в языке, искусстве, науке, а то и в мифологии интересующей нас культуры. И в этом отношении даже представление Ньютона об абсолютном пространстве с единой Евклидовой метрикой возникает как результат культурно обусловленного выбора, закрепленного традицией и лишь спустя несколько столетий превратившегося для обыденного сознания в нечто самоочевидное.

Культурная обусловленность пространственных представлений, в свою очередь, предполагает, что видение Земли каждым отдельным человеком вполне может рассматриваться как индивидуальное, поскольку оно зависит от его личных привычек и установок. Поэтому концептуальные построения географических теорий, с одной стороны, могут отличаться друг от друга, а с другой — выполняют интегрирующую функцию, сводя бесконечное многообразие смутных индивидуальных представлений к ограниченному числу достаточно строго определенных и внятно артикулированных понятий. В то же время в формировании этих понятий можно обнаружить две расходящиеся тенденции, одна из которых акцентирует внимание на универсальности, а другая —на уникальности представлений о земной поверхности, которая в первом случае рассматривается как пространство, а во втором — как место (хора). Как отмечает В. Бунге: «Этот спор пространства и места непосредственно отражает позиции в соотнесении универсального и уникального»[26].

География изучает объекты земной поверхности и процессы, вызывающие изменения в их расположении. Изучая земную поверхность, географы разделяют ее на сегменты, или участки, различных размеров и конфигураций, осуществляя таким образом структурирование своего объекта. Такое структурирование представляет собой общее правило научного исследования и всегда связано с выделением типичных элементов, в совокупности образующих некую целосгную систему, которая и рассматривается как предметная область соответствующей науки. Однако в географии существует по меньшей мере два способа структурирования предметной области.

Участок земной поверхности может выделяться с помощью указания на его расположение в некой универсальной системе координат. Каждый выделенный таким образом участок рассматривается как однородный с другими участками, в выделении которых решающее значение приобретают количественные характеристики, тогда как качественные различия отходят на второй план. Можно выделить участок и указав на его собственные особенности, отличающие его от других не по положению в системе координат, а по совокупности именно ему принадлежащих качественных характеристик. В зависимости от того, какой из способов предпочтет географ, внимание окажется сфокусированным на квантитативных (количественных) или на квалитативных (качественных) особенностях объектов, что отражается и в различии их названий. Географические объекты, выделяемые по квантитативным признакам, обычно называют территориями, выделяемые по квалитативным признакам — регионами. В результате мы получаем два типа географии, о которых говорилось ранее.

Выбор в пользу квантитативного структурирования земной поверхности порождает, в свою очередь, стремление к созданию единой «всеобщей географии», поскольку все географические объекты рассматриваются как однородные. Упорядочить такие объекты од- ним-единственным «универсальным» способом представляется не только возможным, но и совершенно необходимым для обеспечения научной строгости географического знания. Квалитативное структурирование избегает столь жесткого понимания строгости научных теорий, поскольку не связывает научность с единственностью и универсальностью знания, претендующего на статус истинного. Поскольку всякий объект — феномен многокачественный, то, принимая за основу структуризации различные качества, можно получить различные региональные географии, ни одна из которых не будет претендовать на статус всеобщей. Так мы получаем различным образом ориентированные системы познания: первая выражает монистическое, а вторая — плюралистическое мировоззрения.

Каждая из рассмотренных систем предпочитает использовать специфические языковые средства, максимально приспособленные соответственно либо к указанию местоположений, либо к определению свойств исследуемых объектов. В результате в рамках науки о земной поверхности формируются два языка: пространственный и субстанциальный — что оказывается весьма существенным для методологии географии. Поскольку способ описания, выделения и группирования географических объектов может быть двояким — по пространственным координатам или по специфическим особенностям регионов — в географической литературе, как отмечает Д. Харвей, «часто встречается смешение этих двух типов, что приводит к серьезной путанице»[27]. Субстанциальная концепция пространства предполагает, что и выделение объекта, и указание его расположения могут и должны производится по отношению к единой и единственной «истинной» системе координат, выражающей свойства абсолютного пространства «как такового». Реляционная (относительная) концепция допускает неоднозначность пространственных определений, поскольку, акцентируя внимание не столько на свойствах пространства, сколько на свойствах объекта, предполагает, что системы координат могут меняться в зависимости от того, какая из качественных характеристик интересует нас в первую очередь. В пределах любой из множества возможных систем координат положение объекта может быть определено однозначно, но число таких систем представляется бесконечным, как бесконечны и сами свойства любого объекта.

Соглашаясь с идеей относительности пространства, мы вынуждены усомниться в правильности одного из самых привычных пространственных представлений, твердо усвоенного в течение почти трехсотлетнего господства ньютоновской концепции. Речь идет о представлении, согласно которому расстояние между точками земной поверхности является величиной объективно заданной и постоянной. Если допустить наличие различных систем координат, необходимо признать, что расстояние между объектами может изменяться в зависимости от выбора системы координат. Иными словами, мы должны признать зависимость расстояний между объектами от субъективного фактора. Признание относительности пространства ставит перед географом проблему совершенно излишнюю в абсолютной системе: прежде чем определять местоположение объекта, необходимо выделить систему координат, максимально соответствующую той форме человеческой деятельности, в сфере которой находятся интересующие нас географические объекты. В таком случае география уже не может рассматриваться как чисто естественная наука, поскольку сближается с дисциплинами, предметом которых являются не физические объекты, существующие безотносительно к человеческой деятельности, а сама эта деятельность в ее многообразных формах. Так как концепция абсолютного пространства может рассматриваться как частный случай субъективного выбора определенной координатной системы, противопоставление «общей» и «региональной» географий сглаживается до такой степени, что, как отмечает Бунге, их разделение начинает представляться «искусственным и вредным». Это сближение физической и экономической географий касается не только предмета, но и методологии; оно, в конце концов, оказывается настолько тесным, что, например, «приемы решения пространственных задач, первоначально разработанные при анализе движения машин на автострадах, оказываются пригодными и для исследования режима рек»[28].

Расстояния и их измерение. Определение географии как науки о пространственных характеристиках земной поверхности влечет за собой непосредственный вывод об исключительно большом значении для данной области познания понятия расстояния. Подтверждением этого является то, что весьма часто саму географию называют «наукой о расстояниях». Но при внимательном рассмотрении этого интуитивно ясного понятия возникают некоторые неясности. С одной стороны, представляется, что расстояние между двумя точками является объективно определенной величиной, совершенно не зависящей от наших субъективных соображений. Измеряемое в различных единицах, оно, конечно, может иметь различные числовые значения, но все равно этот будут лишь разные способы выражения одной и той же действительной удаленности одного объекта от другого. Но, с другой стороны, если расстояние является одной из важнейших характеристик пространственных отношений, а сами пространственные характеристики, как мы установили ранее, могут зависеть от субъективных факторов, возникает вопрос о том, распространяется ли эта зависимость на определенность расстояний. Иными словами, можем ли мы утверждать реальную зависимость расстояний между объектами от субъективных факторов, таких, например, как способ преодоления этих расстояний? Похоже, что мы будем вынуждены признать такую зависимость, если поставим задачу определить расстояние не просто как отношение двух точек, «намертво привязанных» к воображаемым линиям координатной сетки, а в связи с практической задачей реального перемещения от одной такой точки к другой. Реальное перемещение требует действительных усилий по преодолению сопротивления среды; но в этом случае представляющиеся объективными понятия «дальше» и «ближе» начинают коррелировать с субъективными понятиями «труднее» и «легче». В таком случае привычное интуитивное определение расстояния как объективной данности становится сомнительным и мы вновь вынуждены возвращаться к вопросу о том, что же такое расстояние.

Можно считать установленным, что измерения расстояний достаточно жестко связаны с геометрией пространства и либо исходят из нее, либо приводят к ней. Принятие того или иного понятия расстояния имеет огромное значение, ибо оно не только определяет характер метрики географического пространства, но и оказывают влияние на концепцию географической науки в целом, поскольку самым непосредственным образом связано с пониманием того, что, собственно говоря, это пространство есть.

Если исходить из ньютоновской концепции абсолютного пространства, то его метрика должна оставаться единой, изотропной и неизменной. Она должна строго соответствовать аксиоматике геометрии Евклида, согласно которой единственно «истинными» расстояниями между объектами Земли являются «кратчайшие», которые соответствуют дугам больших кругов, прочерченных по поверхности Земли. При этом любая задача по определению расстояния представляется вполне разрещимой исключительно математическими средствами при помощи элементарной тригонометрии. Однако, начиная с середины XX в., эта точка зрения, хотя все еще остается достаточно широко распространенной, уже не считается интуитивно ясной и не является общепринятой.

Постепенно все более широкое распространение получает взгляд, согласно которому измерение расстояний должно осуществляться в связи с определенными видами пространственных взаимодействий, как в сфере человеческой деятельности, так и в природном мирю. Это новое представление о расстоянии коррелирует с концепцией относительности пространства, согласно которой не существует единой, абсолютной метрики, применимой при измерении расстояний и анализе местоположений совершенно без учета специфики форм деятельности, связанных в том числе и с самим измерением расстояний. Следовательно, расстояния можно измерять только в связи с определенными процессами и видами деятельности. А это, в свою очередь, означает, что не существует единой, абсолютной метрики, использование которой позволило бы однозначно определить единственно истинное расстояние между объектами. Да и само понятие «истинного расстояния» становится проблематичным.

Расстояние само по себе может отличаться от удаленности, которая является оценочной категорией и как таковая имеет социальную или психологическую окраску. Если расстояние практически всегда может быть выражено в абсолютных количественных единицах, то для оценки удаленности зачастую вполне достаточно относительных определений (ближе, дальше и т. п.). Через удаленность мы выражаем не столько чисто геометрическую дистанцию, сколько доступность объекта, возможность его практического достижения. Можно найти способ количественного выражения доступности. В экономической географии, например, это могут быть транспортные издержки, в распространении нововведений — интенсивность контактов, в миграционных процессах — промежуточные возможности и т. д. Но в любом случае пути преодоления удаленностей могут быть отличными от траекторий, прочерченных по дугам евклидовых расстояний. И тогда мы можем сформулировать обобщенное понятие расстояния, соединяющее количественную и качественную определенность. Под расстоянием в этом смысле следует понимать не просто выраженную в километрах дистанцию от А до В, а доступность В для его взаимодействия с А. Или, иными словами, расстояние есть выражение взаимодействия объектов. Но в этом случае становится вполне очевидной зависимость расстояния от того, каким способом это взаимодействие осуществляется. И в таком его понимании расстояние следует отличать от геометрической дистанции между объектами. И хотя это понимание расстояния наиболее очевидно в сфере человеческой деятельности, оно может быть справедливым и для взаимодействия природных объектов (луч света, проходящий сквозь плоскопараллельную пластину, например).

Способы измерения расстояний либо исходят из определенной геометрии, либо приводят к ней. В данном случае мы установили, что метрика пространства определяется конкретными видами деятельности или, еще шире, способами взаимодействия объектов. Тогда пространственные структуры земной поверхности мы можем выразить и оценить не только в километрах или в градусах геодезической сетки, но и в терминах времени пути, в денежных издержках, в интенсивности общественных контактов и т. д. Расстояние, тйким образом, не всегда измеряется в величинах, выражаемых числом эталонных единиц (километров, миль и т.д.), но и может быть выражено в сравнительных качественных оценках (близко —. далеко), всегда имеющих психологическую или социальную, т. е. субъективную, подоплеку.

Сказанное о расстоянии как об одной из важнейших характеристик пространственных отношений будет справедливым и для пространства как такового — оно также обладает не только количественной, но и качественной определенностью. Это означает, что формирование структур пространственных взаиморасположений объектов (рассматриваемых, например, по признаку ближе — дальше) в значительной мере определяется тем, каким качеством характеризуется степень их удаленности или приближенности друг к другу. «Для того, чтобы постичь процессы, формирующие пространственные структуры географии, — говорит по этому поводу Бунге, — можно и нужно оценивать расстояния в терминах денежных издержек, времени в пути, возможности общественных контактов и т. п.»[29].

В течение XX столетия представление о сущности и мерах расстояния в географии существенно меняется. Прежде всего это связано с осознанием необходимости определять меры расстояния в зависимости от особенностей конкретной деятельности, связанной сего преодолением или измерением. Метрика пространства определяется конкретным видом деятельности и его влиянием на рассматриваемые объекты. При таком понимании пространства все расстояния становятся относительными и их невозможно отождествлять с соответствующими длинами дуг большого круга. В этом случае сферическая форма земной поверхности также становится лишь одной из возможных форм. Параметры ее пространственных характеристик могут изменяться, поскольку отражают специфические особенности различных видов деятельности; в результате и соответствующие геодезические линии оказываются много сложнее, чем дуги больших кругов. Именно поэтому, как отмечает Д. Харвей, «в настоящее время географы, по-видимому, удовлетворяются разработкой особых мер расстояния для каждой конкретной задачи и не стремятся к построению общей теории геометрических поверхностей»[30].

Карта как модель географического пространства. Огромная роль в формировании и фиксации знаний о земной поверхности принадлежит картам, которые зачастую рассматриваются как неотъемлемая принадлежность географии, выступающая в качестве универсального языка этой науки. Указывая на важное место картографии в структуре географического познания, известный американский ученый Р. Хартшорн заметил: «если поставленная в исследовании проблема не допускает фундаментального исследования при помощи карт, то неясно, относится ли такое исследование к сфере географии или нет»[31]. Даже в формальном смысле географическая карта представляет собой определенный язык, имеющий собственную синтаксическую структуру и обладающий всеми необходимыми прагматическими и семантическими характеристиками. Многие философы и методологи науки, говоря о представлении действительности в системе научного знания, часто используют именно географическую карту в качестве аналогии отображения реальности в ее теоретической модели. Однако в действительности географическая карта не есть прямое отражение объективной реальности. Она является не моделью мира, а скорее, как говорит Д. Харвей, «моделью теории о структуре реального мира»[32]. Поэтому картографические построения всегда связаны с реализацией определенных мировоззренческих установок и концептуальных схем пространственных отношений.

До самого последнего времени подавляющее большинство 1тю- графических карт соотносилось с объективистской концепцией абсолютного пространства, обладающего Евклидовой метрикой. Однако в действительности такие карты строились как образные модели земной поверхности, соответствующие не столько самой этой поверхности, сколько представлениям большинства географов о том, как должна выглядеть Земля с точки зрения физики Ныотоиа и геометрии Евклида. Степень убежденности в истинности этих представлений оставалась почти столь же высокой, как и во времена Ньютона, в год смерти которого (1727) Жозеф Делиль писал: «Скоро, когда вся Земля будет измерена и будут созданы точные карты, задача географа сведется к тому, чтобы знать эти работы и уметь ими пользоваться»[33]. «Самоочевидность» евклидо- ныотоновской модели пространства представлялась достаточным основанием для того, чтобы считать вполне приемлемым (если не единственно возможным) использовать ее при описании пространственных характеристик, касающихся не только физических, но и социально-экономических объектов. Это использование опиралось на молчаливое допущение, что относительные положения объектов в пространстве социально-экономических отношений могут быть адекватно выражены при помощи концептуальных схем, успешно применяющихся при описании физического пространства. Однако пространство, как это выяснилось к середине XX в., не является единой и единственной объективной (физической) реальностью. Концептуальные схемы пространственных структур есть не более (но и не менее) чем результат когда-то сделанного субъективного выбора, которому лишь длительность и прочность традиции придают видимость чистой объективности. В действительности схематизация пространственных структур всегда обусловлена направленностью нашего сознания на решение тех или иных практических задач. Учитывая это, мы должны согласиться с тем, что концептуальные схемы пространственных отношений имеют контекстуальный характер: рассматриваемые в контекстах различных видов деятельности, они могут не только отличаться от привычных, но и изменяться при смене контекстов.

Многие из тех сведений, которые традиционно составляли содержание общегеографических карт, были в свое время выбраны потому, что географам прошлого было нужнее собирать именно их. Так, например, карты XVII-XVIII вв. были, по преимуществу, картами мореплавателей; отсюда их повышенное внимание к расположению материков и островов, к очертанию береговых линий, к направлениям течений и ветров. Закрепленные традицией, они становятся структурообразующими элементами любых карт, поскольку все остальные элементы располагаются именно относительно них. XX век, порождая множество новых способов деятельности, заставляет менять привычные представления о степени важности картографических элементов. И осознается это прежде всего даже не профессиональными географами, а людьми, осуществляющими эти новые формы деятельности. Ведь им приходится на собственной практике чувствовать неадекватность традиционных подходов, поэтому именно они и начинают самостоятельно «исправлять» географические карты применительно к условиям собственной деятельности. Вот как, например, описывает Антуан де Сент-Экзюпери такое преобразование традиционной карты мореплавателя в

«карту летчика»: «Теперь я догадался, что смысл видимого мира постигаешь только через культуру, через знание и свое ремесло. <... > В Испании слишком мало посадочных площадок,— случись хоть небольшая поломка, найду ли я прибежище, сумею ли приземлиться? Я склонялся над картой, как над бесплодной пустыней, и не находил ответа. И вот в преддверии решительной битвы... я пошел к Гийоме. <... > Странный то был урок географии! Он говорил не о Гуадисе, но о трех апельсиновых деревьях, что растут на краю поля неподалеку от Гуадиса. «Берегись, отметь их на карте...» И с того часа три дерева занимали на моей карте больше места, чем Сьерра-Невада. <... > Так мы извлекали из забвенья, из невообразимой дали мельчайшие подробности, о которых понятия не имеет ни один географ. Ведь географов занимает только Эбро, чьи воды утоляют жажду больших городов. Но им нет дела до ручейка, что прячется в траве западнее Мотриля, — кормилец и поилец трех десятков полевых цветов. «Берегись этого ручья, он портит поле... Нанеси его тоже на карту». О да, я буду помнить про мотрильскую змейку! <... > Затаясь в траве за сотни и сотни километров отсюда, она подстерегала меня на краю спасительного поля. При первом удобном случае она превратила бы меня в сноп огня. <... > Так понемногу Испания на моей карте... становилась какой-то сказочной страной. Я отмечал крестиками посадочные площадки и опасные ловушки. Отметил фермера на горе и ручеек на лугу. Старательно нанес на карту пастушку с тридцатью баранами, совсем как в песенке, — пастушку, которой пренебрегают географы»[34].

Привычно считающиеся главными элементы географических карт в условиях нетрадиционных задач могут оказаться бесполезными, а то и мешающими воспринимать суть рассматриваемых пространственных отношений. В связи с этим Бунге замечает, что «традиционные элементы географической карты обременительны для тех, кто занимается географией человека»[35]. В этой связи он предлагает, учитывая резко возросшую роль железнодорожных перевозок и соответственно снизившееся транспортное значение рек, изменить степень их выраженности на географических картах. Причем изменения подобного рода могут касаться не только отдельных объектов, расположенных на земной поверхности, но и самой ее формы. Так например, тот же Бунге высказывает мысль о том, что традиционное изображение форм высотного рельефа местности может быть заменено рельефом плотности населения. В результате мы получим образ не физического, а демографического пространства, на поверхности которого области скопления городов будут выглядеть как высокогорные районы, а территории с равномерной плотностью населения — как плоские равнины[36]. И хотя демографическая поверхность Земли может выглядеть совершенно иначе, чем привычная физическая, для решения многих вполне реальных задач она будет гораздо более информативной, поскольку, например, для экономической географии конфигурация массивов скопления населения гораздо важнее очертаний границ между водой и сушей.

С учетом сказанного выясняется, что понятие поверхности, как и понятие расстояния, является относительным. В действительности поверхностью всякий раз оказывается то, что мы принимаем в качестве таковой. Так, обычные географические карты по существу являются картами дна воздушного океана, которое в данном случае принимается за поверхность Земли. Однако, вполне можно представить ситуации, когда под поверхностью мы будем понимать рельеф дна водного океана, конфигурации залегания пород в глубине Земли или верхних слоев атмосферы. Если же учесть, что в поле нашего внимания могут оказаться затраты времени, транспортные тарифы или даже такие экзотические факторы, как градации женской красоты или наследственная одаренность школьников, карты распределения которых по территории Великобритании были составлены английским географом Френсисом Гальто- ном[37], то количество вариантов конфигурирования пространства возрастет практически до бесконечности. В результате мы получим массив картографических моделей, представляющих описания не только близких к физическому пространств мореплавателей или пилотов; в него с полным основанием смогут войти и карты «пространства женихов» или «педагогического пространства».

Несмотря на то, что облики представленных на таких картах пространств могут значительно отличаться от облика привычных физических карт, заинтересованные лица найдут в них информацию гораздо более значимую для ориентации в соответствующих пространствах, чем в обычных физических картах. Карты, построенные не по привычным геодезическим линиям, а по изохронам (время в пути) или изокостам (транспортные издержки), имея весьма приблизительный по отношению к физическому пространству вид, наглядно отражают затраты времени или денежных средств, необходимых для достижения интересующих нас объектов. С практической точки зрения расстояния, фиксируемые такими картами, являются истинными расстояниями не в меньшей степени, чем дуги больших окружностей, поскольку выражают действительную доступность таких объектов для взаимодействия с ними. Строго говоря, даже геодезические дуги мы признаем кратчайшими расстояниями условно, рассматривая их как потенциальные траектории действительных перемещений, ибо в точном соответствии с требованиями Евклидовой геометрии кратчайшими расстояниями между точками земной поверхности следует считать не дуги, а их хорды. Но кому придет в голову реально перемещаться по траекториям этих хорд?

Мы можем придти к выводу о том, что всякая карта (в том числе и физическая) есть не единственно возможное истинное изображение земной поверхности как таковой, а выражение наших представлений о ней, сформировавшихся в контексте конкретной практической задачи, связанной с реализацией определенных форм деятельности. Вне контекста мы нс можем сказать, что должно быть отображено в первую очередь, какого рода объекты следует выделить как основные, образом какого именно из множества возможных пространств будет данная карга. Вне практического контекста вообще невозможно поставить вопрос о том, соответствует ли структура карты какой-либо из пространственных структур реального мира.

Говоря о том, что многие решения, связанные с планированием, принимаются на основе географических карт, на которых объекты располагаются в физическом, а не в социально-экономическом пространстве, Д. Харвей замечает: «Подобная процедура разумна лишь в случае соответствия этих двух пространств, чего обычно нет. Планирование социально-экономической деятельности на основе физической Евклидовой пространственной системы не кажется самым реалистическим образом действия. Быть может, за счет такой процедуры и следует отнести многие недостатки планирования»[38].

Таким образом, можно констатировать, что геометрия Евклида имеет ограниченное применение в задачах описания земной поверхности, которая в действительности формируется благодаря самым разнообразным взаимодействиям природных и социальных факторов. Взаимодействие этих факторов порождает различные структуры, каждая из которых выступает как пространство реализации той или иной формы человеческой деятельности. Привычная для нас географическая карта является моделью лишь одного из множества возможных миров, постоянно порождаемых в процессе взаимодействия Земли и человека.

  • [1] Харвей Д. Научное объяснение в географии. М., 1974. С. 20
  • [2] Цит. по: Исаненко А. Г. Развитие географических идей. С. 131-132.
  • [3] См.: Джеймс П., Мартин Дж. Все возможные миры. С. 166.
  • [4] Там же. С. 259.
  • [5] См.: Исаченко А. Г. Развитие географических идей. С. 73.
  • [6] См.: Гсттнер А. География. Ее история, сущность и методы. Л.; М., 1930.С. 80.
  • [7] См.: Исаченко А. Г. Развитие географических идей. С. 199.
  • [8] Цит по: Джеймс П., Мартин До*с. Все возможные миры. С. 225.
  • [9] Там же. С. 348.
  • [10] Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 43.
  • [11] См., напр.: Геттнер А. Очерки развития географических учений в XIXстолетии// Естествознание и география. 1899. Х*2-3. С.43.
  • [12] Цит по: Джеймс Г1., Мартин Дж. Все возможные миры. С. 259.
  • [13] См.. Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 108-110.
  • [14] Джеймс П., Мартин Дэ*с. Все возможные миры. С. 535.
  • [15] Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 15.
  • [16] Следует заметить, что результаты математизации географии (как и науки вцелом) амбивалентны. Обратной стороной точности и объективности математизированного знания становится его обезличенный, «бесчеловечный» характер.Не случайно тот же Д. Харвей замечает: «Часто эти орудия (математику и статистику. — Б. Л.) неверно используют или неверно понимают их назначение»(Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 15).
  • [17] См. Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 77-79.
  • [18] Там же. С. 393.
  • [19] См.: Чорли Р., Хаггет П. Модели в географии. М., 1971.
  • [20] Джслю П., Мартин Дж. Все возможные миры. С. 452.
  • [21] Географическое пространство Предмет географии в самом широком смысле —это пространственные характеристики земной поверхности. Однако само понятие пространства, которое на первый взгляд кажется интуитивноясным, вовсе не относится к разряду бесспорных и однозначных.Поэтому представляется целесообразным хотя бы вкратце коснуться проблем, связанных с пониманием этой категории как науки вообще, таки и географией в частности. Кроме того, было бы уместнорассмотреть также такие относящиеся к определению географического пространства понятия, как расстояние, его измерение и отображение на карте. Любые пространственные характеристики так или иначе касаются взаимного расположения объектов. Однако расположение молекул в кристаллической решетке или звездных систем в галактиках, хотя и являются пространственными расположениями, географа совершенно не интересуют. Географическое пространство имеет
  • [22] Рассел Б. Человеческое познание, его сфера и граница. Киев, 1997. С. 279.
  • [23] Харосй Д. Научное объяснение в географии. М., 1974. С. 69.
  • [24] Там же. С. 181.
  • [25] Там же. С. 182-183.
  • [26] Бунге В. Теоретическая география. М., 1967. С. 34.
  • [27] Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 70.
  • [28] Бунге В. Теоретическая география. С. 43.
  • [29] Бунге В. Теоретическая география. С. 183.
  • [30] Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 198.
  • [31] Hartshome R. The nature of geography. Chicago, 1939. P.249.
  • [32] Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 359.
  • [33] Цит. по: Исаченко А. Г. Развитие географических идей. М., 1971. С. 151.
  • [34] Сент-Экзюпери А. Планета людей. Новосибирск, 1982. С. 8-9.
  • [35] Бунге В. Теоретическая география. С. 67.
  • [36] Там же.
  • [37] См. Джеймс П., Мартин Дэн:. Все возможные миры. С. 294.
  • [38] 50 Харвей Д. Научное объяснение в географии. С. 363.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >