СОЦИАЛЬНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПЛАНИРОВАНИЯ83

«Социальное государство рухнуло, и нет сил, которые подняли бы голос в его защиту. Возник новый феномен чудовищной, наглой социальной безответственности класса собственников. «Мы вам ничем не обязаны!»

А.С. Панарин

Социальное государство через призму политологии

Мы часто упускаем из виду, что социальное государство — это, прежде всего, политическая доктрина, предопределившая выбор и осуществление определённой модели политического устройства, а не набор конкурирующих научных или околонаучных концепций, созданных для того, чтобы осмыслить и оценить те или иные модели, дать их обоснование и облегчить легитимацию — политико-правовую, этическую, социокультурную. Различать эти модели важно и с точки зрения политической теории, и с точки зрения реальной политики — текущей политической деятельности, где чаще всего используется подмена понятий. Но особое значение имеет отношение к социальному государству самого общества. Люди должны иметь возможность отличать зёрна от плевел и понимать, кто называет себя «выразителями интересов народа», и что вкладывается политиками и теоретиками в понятия «социальное государство», «политические и социальные права человека», «социально ответственный бизнес» и другие доктринальные символы этого же ряда.

В противоположность политическому дискурсу с характерными для него эвфемизмами, слоганами и лозунгами, которые не столько раскрывают, сколько скрывают подлинное отношение говорящих (а иногда и слушающих) к идее социального государства, научный (политологический) дискурс, ориентированный на критерии научности, должен прояснять смысл понятий. Но и здесь требуется учитывать особенности «цеховой специализации» политологов. Дело в том, что авторы многочисленных трудов и образовательных программ по проблематике социального государства преследуют иногда взаимоисключающие цели, отражающие профессиональную направленность их деятельности. Условно можно подразделить авторов концепций социального государства (концептологов академического профиля или политтехнологов, специализирующихся на этой проблематике) на пять основных групп.

Первая группа — исследователи, которые пытаются выявить общие черты или инварианты самых различных политических режимов и систем, использующих концепт социального государства в декларациях, отдельных законах или конституциях. Такого рода исследования Moiyr быть востребованы политиками в том случае, когда у так называемой политической элиты возникает потребность обосновать соответствие проводимого курса духу и букве конституции, в которой заложен соответствующий принцип государственного строительства. Эту группу концептологов имеет смысл выделить особо, поскольку значительная часть текстов о социальном государстве в России относится к указанной категории.

Вторая группа примыкает к первой и включает в себя аналитиков, готовых предложить не только анализ инвариантных характеристик, но и собственную классификацию вариантов (пригодную для научно-рациональной легитимации или делегитимации режима), т.е. классификацию исходных моделей, а также существующих типов и форм социального государства. При этом не следует забывать, что «власть классификаций» относится к особой разновидности символического капитала, конвертируемого в реальную политическую власть. Власть идей и власть людей, производящих идеи, — две близкие формы «обращения» символического капитала, границы между которыми весьма условны, а при определённых условиях и вовсе растворяются, в результате чего возникает своеобразный политический симбиоз, характерный для ряда западных демократий, ориентированных на идеалы социального государства. В России нет сложившегося среднего класса (это главная институциональная ниша, подрывающая стабильность), а между «правящим классом» и профессиональными сообществами интеллектуалов пролегает имущественная пропасть, делающая их союз недостижимым. Но именно эта социальная пропасть обнажает природу многих явлений, характерных для традиционного общества, не прошедшего через мясорубку «классовой зачистки» времён демонтажа Российской империи и эпоху «запланированной коррупции», которая рассматривалась как инструмент ускоренной принудительной демократизации, что сближало технологию демонтажа политической системы социализма с большевистскими методами «социальной профилактики». Парадокс заключается в том, что чудовищное расслоение в современной России, ставшее результатом «спущенной коррупции», открыло и механизмы возможного «симбиоза» интеллектуальной и политических элит. Важнейшие из них — сближение или совпадение имущественных интересов и доступность действительно качественного образования преимущественно для «образованных классов». Но в случае «спайки» интеллектуальной и политической власти чрезвычайно трудно отделить два уровня компетенции политиков и политологов — «знаниевый» и «мотивационный», а соответственно — и увидеть зазор между имиджем (отдельного политика, партии или фракции, государства) и реальностью. Впрочем, у избирателей, чувствительных к политической игре и знающих цену реноме, этот зазор не вызывает отторжения, поскольку свидетельствует о высокой степени заинтересованности политиков следовать заявленным программным целям.

Третья группа — аналитики-прагматики, рассматривающие концепцию социального государства либо как краеугольный камень государственного строительства (специалисты, обеспечивающие научно-аналитическое сопровождение исполнительной и законодательной ветвей власти), либо как критерий при определении политического курса (аналитика при принятии решений, входящих в компетенцию политического руководства). Особая «подгруппа» — аналитики-политтехно- логи, обеспечивающие прикрытие и легитимацию антисоциальной социальной политики. Последний вариант хорошо знаком гражданам России и ряда новообразованных государств на так называемом «постсоветском пространстве» (их гражданам и негражданам), которые испытали на себе последствия целенаправленного демонтажа социальной инфраструктуры и ампутации социальных прав, осуществлённой под наркозом «конституционных лозунгов» (расширение политических прав, становление правового и социального государства, строительство демократического общества). Благодаря деятельности таких аналитиков-политтехнологов осуществляется подмена понятий, в результате чего, по точному определению А.С. Панарина, «по-новому воспринимается и социальное государство. «Если прежде его научно-образовательные программы, — под- чёркива1 Панарин, — могли рассматриваться как инвестирование в “систему роста”, покровительство незащищённым и малообеспеченным, в особенности в молодёжной среде, вложение в человеческий капитал и систему социальной стабильности, то теперь, когда новая экономика метрополии ориентируется не на малоквашфицированное большинство, а на высококвалифицированное меньшинство, забота о бедняках снова стала восприниматься как чистая благотворительность» (из стенограммы публичного выступления).

Четвёртая группа — политологи-пророки и «предтечи», готовые предложить правительствам или партиям некие футурологические схемы, которые, по их мнению, обеспечат построение правового и социального государства. Сюда же можно отнести и «политологов-rypy», не упускающих возможности поделиться с обществом и, прежде всего, с властями своими нравственными поучениями, предназначенные для исправления мира.

Пятая группа—многочисленная армия толкователей. Её основную часть составляют «просто учителя», а ядром являются адепты той или иной политической доктрины, под которую они адаптируют свои теоретические схемы с целью легитимации или делегитимации определённого политического курса, осуществляемой стратегии или самой политической системы. В последнем случае речь идёт об адептах политических доктрин, на которых строится платформа системной оппозиции существующему режиму.

Очевидно, что все перечисленные варианты интерпретации идеи социального государства не являются прерогативой какого-то конкретного режима — демократического или тоталитарного. На эту особенность обращает внимание Ю. Хабермас, отмечая, что только политические права участия обосновывают рефлексивное, самореферентное правовое положение гражданина. «Напротив, негативные права на свободу и социальные долевые права могут выступать как патерналистский дар. Правовое государство и социальное государство в принципе возможны и без демократии. Даже там, где, как в демократическом и социальном правовом государстве Основного закона (ФРГ), институциапизированы все три категории права, как раз эти ограничительные и долевые права остаются неким двуликим Янусом».84

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >