Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow ГЛАВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ РУССКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
Посмотреть оригинал

Историки XVIII столетия

Условия ученого исследования в XVIII веке

Вместо введения к характеристике историков прошлого столетия всего уместнее будет выяснить одно обстоятельство, хотя ничего общего с наукой не имевшее, но тем не менее оказавшее решительное влияние на историографию XVIII в. Рассматривая «Синопсис», мы могли заметить, что содержание его вскрывает две тенденции читавшей его публики: православную (крещение) и национальную (Куликовская битва). У историков XVIII ст. к этим двум тенденциям присоединяется третья — государственная, монархическая. Занятый Киевом и написанный вскоре по его присоединении «Синопсис» хотя и не остался совершенно вне сферы влияния московского самодержавия, но это влияние действовало на него косвенно, посредством употребленных в дело составителем московских исторических источников. Историки XVIII в. находятся уже под прямым влиянием московской государственной идеи; в результате этого влияния выясняется в течение века целое, связное, каноническое представление об общем ходе русской истории, — представление, корни которого мы впоследствии найдем глубоко запрятанными в истории московской государственности. Такому характеру историографии соответствует и самый характер ее деятелей. Архивы и казенные книгохранилища, неизвестные и для самих заведовавших ими, разумеется, были закрыты для любознательности частных лиц. Все крупные исследователи XVIII в. суть, прежде всего, люди с официальным положением, известные правительству и по его поручению занятые изучением русской истории. Это — астраханский губернатор и тайный советник Василий Никитич Татищев, начинающий свои ученые работы по поручению Брюса и под покровительством самого Петра; это — его сиятельство, тайный советник, сенатор и Камер-коллегии президент, князь Михаил Михайлович Щербатов, рекомендованный Екатерине Миллером для сочинения русской истории[1], занимавшийся под ее покровительством и ей посвятивший свой труд, или это — член Военной коллегии, генерал-майор Иван Никитич Болтин, выправлявший работы Екатерины по русской истории и на ее счет, а может быть, и по специальному заказу Потемкина[2] напечатавший свои примечания на Леклерка; или российский историограф и действительный статский советник Федор Иванович Миллер, или другой, более знаменитый историограф, после Миллера носивший этот официальный титул и тоже издавший на правительственные средства свою историю. Одиноко стоит между ними крестьянский сын и просто статский советник Ломоносов, писавший свою историю, однако же, тоже по официальному поручению[3].

Таким образом, занятия русской историей в XVIII в. есть своего рода официальная служба. Поэтому немец не иначе может быть русским историком, как принявши подданство; и из трех знаменитых немцев, занимавшихся в прошлом веке нашей историей, один (Байер) не был русским историком, а ориенталистом; другой ушел из русской службы именно вследствие несовместимости ее с его представлениями о роли историка (Шлецер), и только третий, самый дюжинный (Миллер), согласился на обрусение; но и этому далеко не сразу далось представление о том, что такое государственная тайна и как широки ее границы в вопросах древней русской истории. Существовало, действительно, строгое различение между фактами и документами, относящимися к русской истории и не относящимися к ней. В 1749—1750 гг. произведен был разбор бумаг бывшей походной канцелярии кн. Меншикова, и сенатским определением положено: те из них, «которые подлежат тайне, отдать в кабинет, а другие, приличные к сочинению истории, в десианс-академию». Таким образом, далеко не всякий факт был «приличен к сочинению истории». Сомневаться в том, что апостол Андрей крестил славян, было неприлично: это значило, как довелось узнать Татищеву, «опровергать православную веру и закон». Производить руссов не от Руса, а от норманнов, было неприлично: это значило представлять русских «подлым народом» и «опускать случай к похвале славянского народа». Даже просто печатать летопись оказывалось неприличным, потому что «находится немалое число в оной летописи лжебасней, чудес и церковных вещей, которые никакого имоверства не только недостойны, но и противны регламенту академическому, в котором именно запрещается академикам и профессорам мешаться в дела, касающиеся до закона». Даже в занятиях родословными могли оказаться такие же затруднения: могло оказаться, что «некоторые роды по прямой линии от Рюрика происходят», а с другой стороны, приходилось «высочайшую фамилию простою дворянскою (Кобы- лины) писать», и исследователь — в данном случае Миллер — попадал в область государственной тайны. Конечно, обстоятельства менялись в течение века; нужна была огласка, скандал, чтобы сделать ученое мнение подозрительным; но при малейшем недоброжелательстве к исследователю такое обвинение всегда могло возникнуть. Эта атмосфера у людей практических должна была создать известную привычку приноровляться, предупреждать возможность нападения, приспособляясь к официальной догме: так и Татищев поступился своими сомнениями по поводу апостола Андрея, и Миллер — своими доказательствами нор- маннства Руси. Отметив это общее условие, при котором приходилось работать всем исследователям прошлого века, перейдем к характеристике отдельных деятелей.

Знакомство с исследователями русской истории XVIII в. мы начнем с сообщения тех сведений, которые характеризуют как личность их, так и условия обстановки, среди которой им приходилось действовать. При этом русских и немецких исследователей мы будем рассматривать отдельно друг от друга. Ознакомившись с личностями исследователей, мы перейдем затем к изучению результатов их ученой работы и будем группировать их при этом в том порядке, какой потребуется сущностью дела. Таким образом, нам можно будет соединить удобства обоих порядков изложения: при отдельных характеристиках лучше будут оттенены основные типичные черты каждого исследователя, а при систематическом изображении их выводов — отчетливее представится доля заслуг каждого в движении науки и взаимные влияния их друг на друга[4].

  • [1] Так, по крайней мере, слышал Погодин от Малиновского, преемника Миллерапо управлению архивом Иностр. коллегии: «Щербатова рекомендовал Екатерине Миллер, отказавшийся писать историю за старостью» (Барсуков Н. П. Погодин. Т. I. С. 256).
  • [2] См.: Сухомлинов М. И. История Российской Академии. Т. V. С. 85.
  • [3] Вот сценка, рисующая социальное положение Ломоносова среди других историков. По заказу его превосходительства, В. Н. Татищева, Ломоносов написал для негопосвящение Петру Федоровичу, и Татищев послал ему 10 рублей в подарок: «он им оченьдоволен и в следующий понедельник будет сам благодарить за то» (Пекарский. Доп. свед.для биогр. Ломоносова). А вот социальное положение немца-историка: тот же Ломоносов кричит на Шлецера, как начальник (Автобиогр. Шлецера. С. 201).
  • [4] Сравнительная хронология русских и немецких исследователей XVIII в.: в 1750 г.Татищев умер 64 лет от роду (род. 1686); сорокалетний Ломоносов начал заниматьсярусской историей, и 45-летний Миллер потерпел от него нападение за академическуюречь о происхождении руссов. Щербатов в этот год, 17-ти лет, служил в унтер-офицерских чинах в лейб-гвардии Семеновском полку, а Болтин с Шлецером — оба 15-ти лет —кончали учение: один дома, другой в школе. Байер (род. 1693) умер на 12 лет раньшеТатищева. Короче, Байер — современник Татищева, Миллер — Ломоносова, Шлецер —Болтина и Щербатова: первые действовали в начале, вторые — в середине и третьи —в конце столетия.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы