Итоги исторической работы XVIII столетия

Итоги специальной работы

Покончив с общей характеристикой историков прошлого столетия, мы переходим теперь к обзору итогов их ученой работы. Само собой разумеется, что мы не имеем здесь возможности подробно излагать, что сделали историки XVIII в. по каждому отдельному затронутому ими вопросу; но в этом для наших целей нет и никакой надобности. В своем изложении мы ограничимся сопоставлением добытого историографией XVIII в. по трем наиболее существенным пунктам: мы рассмотрим, что сделала эта историография, во-первых, для разработки этнографического материала, во-вторых, для разработки летописей и, в-третьих, для разработки актов. Познакомившись с итогами специальной исторической работы по этим трем пунктам, мы подведем затем итоги и общим взглядам историков XVIII в. на цели, приемы и общие результаты изучения русской истории.

Мы выделяем в особую рубрику вопросы исторической этнографии потому, что вопросы эти в исследовательской работе прошлого века занимали очень видное место; у некоторых писателей разработкой этнографическо-географических вопросов даже вполне, или почти вполне, исчерпывается содержание их работ. И самые приемы решения этих вопросов в высшей степени характерны для движения историографии XVIII ст.

Общий смысл этого движения заключается в протесте против известной нам средневековой этнографии «Синопсиса», против возведения современных народов к библейскому времени путем насильственного толкования имен по созвучию или по смыслу. Историческая этнография должна была стать на более твердое основание, чем невежественные этимологии собственных имен. Почин в этом деле, бесспорно, принадлежит Байеру. Он первый попытался указать на самый источник безграничного этнографического хаоса у древних писателей. Эфор, распределивши свое изложение по четырем странам света, к каждой стране приурочил название одного какого-нибудь выдающегося народа. Таким образом, жители Севера полупили название скифов, жители Запада — кельтов, Юга — эфиопов, Востока — индов. Этнографические имена получили, таким образом, условный, чисто географический смысл и, однако же, продолжали употребляться в смысле этнографическом: от этого неосторожного употребления терминов и произошла вся путаница. Масса народов самого разнообразного происхождения получила от сожительства в одной стране имя скифов. С течением времени это единство географического названия было принято за единство племенное, — единство происхождения. «Таким образом, деяния киммерийцев смешались со скифскими, скифские — с сарматскими, русскими, гуннскими, татарскими»[1]. Мы спокойно употребляем термины: американцы, сибиряки; но, конечно, никому не придет в голову говорить об американском или сибирском языке или племени, так как существует целый мир совершенно независимых друг от друга американских и сибирских языков и племен[2]. Точно такое же значение, географическое, а не этнографическое должен иметь и термин «скифы».

Если так, то не только генеалогии от Мосоха должны были теперь прекратиться, но исследователь получал право не поверить даже византийцу (в данном случае, продолжателю Феофана), когда тот утверждал, что «Русь — народ скифский». Этому свидетельству можно было теперь противопоставить византийское же разъяснение (Анастасия Синаита): «Скифией древние привыкли называть всю северную полосу, где живут и готы, и даны»[3].

Если непрерывность названия не свидетельствовала, стало быть, о непрерывности пребывания одного и того же племени в стране, которую привыкли обозначать этим названием, то отсюда сам собой следовал вывод, что историю русского племени нельзя начинать исследованиями о скифах или даже о киммерийцах — за 1000 лет до Дария. Origines russicae подвигались несравненно ближе к нам, чем те времена, которыми по преимуществу занимался сам Байер. Этот вывод в самой эффектной форме был сделан Шлецером. «Север до своего открытия неизвестен», — таково одно из его основных положений. «Странствующий Геродот слышал от скифов о таких вещах, которые случались у них за 1000 лет до нашествия Дария: камчадальские сказки не лучше этих скифских, (но) не так бесстыдны, чтобы означать столетия». «Сколько мне известно, — заканчивает иронически Шлецер, — они не удостоились еще глубокомысленного изыскания ни одного ученого в записках какой-нибудь Академии наук; не будем заниматься и ребячеством древних диких, и ребячеством новооткрытых диких». «Русская история начинается от пришествия Рюрика, в половине IX столетия»; до этого же времени возможно только географическо-этнографическое вступление в историю, — изыскания о финнах, руссах, славянах (с VI ст. после Р. X.)[4].

Из русских историков один Болтин усвоил себе вполне сознательно этот окончательный результат работы немецких исследователей. «Рюриково пришествие, — говорит он в «Примечаниях на Щербатова»[5], — есть эпоха зачатия русского народа... Происхождение племен подобно рекам: несколько источников стекшихся составляют речку» (ср. colluvies gentium Шлецера) и т. д. «В рассуждении всех сих обстоятельств далее Рюрика возводить нашу историю и терять время в тщетных разысканиях и разбирательствах вещей, для нас не принадлежащих, есть не меньше трудно, сколь и бесполезно: не знаем даже и того, когда славяне сюда пришли и с которой стороны, тем менее о деяниях их».

Остальные русские исследователи шли своей дорогой. Татищев принял исследования Байера целиком в свой вступительный том, посвященный этнографическому и географическому введению[6]; но помимо них он преследовал свои собственные цели. История должна была объяснить ему действительность; вот почему, вместо того, чтобы искать связи древних народов с народами доисторического времени, он предпочел отыскать их связь с народами настоящего и сделал смелую попытку дать этим древним народам место в современном этнографическом составе России. В книжных терминах он искал и нашел своих старых знакомых, киргизов и башкир, с которыми пришлось ему столько возиться по делам службы. Два главных имени, всего чаще повторявшихся в классических авторах и ученых исследованиях, которые подбирал и переводил Татищев для своей истории, были скифы и сарматы. Две главные группы русских инородцев были татары и финны. Итак, скифы — это то же, что татары: к тому же те и другие — кочевники. Сарматы же — это финны; термин «сарматский язык» вместо «финский» становится обычным в употреблении Татищева. Что же касается самих славян, здесь его Иоакимова летопись открыла ему древнее имя их — «амазоны». По принципу старинной этнографии имя это должно иметь тот же смысл, как и «славяне»; Татищев не затрудняется найти и это тождество смысла. Дело в том, что «амазоны» — термин испорченный из «алазоны», а «алазоны» — прямой перевод на греческий язык слова «славяне» (от славы): точнее хвастуны[7]. Таким образом, этнографическая классификация была готова: скифы, сарматы, амазоны или татары, финны, славяне. При всей произвольности в ней было одно несомненное достоинство: эта классификация была первой попыткой дать книжным терминам реальный смысл. Недостатков, разумеется, в ней было масса, и самых капитальных. Между татарами и финнами эта классификация не указывала единства расы; затем вся классификация была сдвинута на восток, к Азии, к местам, лично знакомым Татищеву; вследствие этого на западе пропали литовские племена (голяды, семгола, летты, жмудь, пруссы, ятвяги).

Восточные славяне летописи (северяне, кривичи, дреговичи, вятичи, уличи) очутились, так же, как и литовцы, среди финнов — сармат. Наконец, эта исключительность финского элемента на севере России как нельзя лучше гармонировала с выведением и руссов (сарматов) из Финляндии.

Ломоносов с Щербатовым здесь представляют мутную струю в историографии XVIII в.: первый — вследствие патриотическо-панегирического направления, второй — вследствие невежества в вопросах древней истории. Ломоносов уступает скифов Байеру, отожествляя их с чудью; но сарматов он решительно причисляет к славянам.

Он пользуется также ошибкой Татищева — смешением литвы с финнами, чтобы, в противоположность ему, прямо отожествить и литву со славянами. Сделав литву славянами, он оттуда, от пруссов, выводит и славянскую династию Рюрика. Известно также, что, опровергая Байера и Миллера, Ломоносов стал на точку зрения «Синопсиса» в вопросе о происхождении руссов, которых он считал также славянами и отожествлял с южными роксаланами и западными пруссами[8]. О Щербатове нечего и говорить: еще меньше знакомый с этнографией, чем с географией России, не будучи в состоянии ориентироваться среди известий древних писателей, он просто излагает эти известия по французским руководствам. Закончив это изложение, он тут же чистосердечно признается, что сам не мог в нем добраться до смысла. Все в собранных им сведениях, по его словам, «толь смутно и беспорядочно, что из сего никакого следствия истории сочинить невозможно»[9]. Против этого бесполезного пересказа, мы видели, восстает Болтин, как не относящегося к русской истории. Надо, впрочем, прибавить, что в своем последнем произведении, «Примечаниях на ответ Г. М. Болтина», Щербатов является в историкоэтнографических вопросах гораздо более сведущим и часто более осторожным, чем Болтин. Относясь самостоятельно к мнениям Татищева, он не соглашается сарматов считать финнами, указывает на их происхождение из Азии и от них выводит славян. Финнов же (чудь) он сближает, подобно Байеру и Ломоносову, со скифами. Тюрко-татарские народы он отделяет и от сармат-славян, и от скифов- чуди. Наконец, руссов он считает бесспорно норманнами и отказывается от сопоставления их с роксаланами[10]. Что касается этнографических взглядов самого Болтина, то, зная его зависимость от Татищева, мы не будем искать у него чего-либо нового. Он вполне принимает как классификацию, так и самую терминологию Татищева, оправдывая и в этом случае шутливую эпиграмму, приспособленную к нему Щербатовым[11].

«Когда Татищевой не стало уж отрады,

Пропал писатель сей, как Троя без Паллады».

Между тем во время Болтина уже существовала иная классификация, опиравшаяся, подобно татищевской, на современную этнографию и даже построенная, в конце концов, на данных, собранных Татищевым, но несравненно более научная: классификация Шлецера. Основой этой классификации послужила не одинаковость места, занимавшегося древними и новыми народами, не сходство их названий или легенды об общих родоначальниках, а язык. «Основное правило Лейбница, — замечает Шлецер в своей автобиографии, — отыскивать origines populorum по их языкам давно мне было известно»[12]. Классификация Шлецера и была первой попыткой применить в области русской этнографии этот лингвистический принцип. «Да позволено будет мне, — писал он уже в «Probe russischer Annalen»[13], — ввести в историю народов язык величайшего из естествоиспытателей. Я не вижу лучшего средства устранить путаницу древнейшей и средней истории и объяснить темные места в них, как некоторая systema populorum, in classes et ordines, genera et species redactorum. Возможность существует. Как Линней делит животных по зубам, а растения по тычинкам, так историк должен бы был классифицировать народы по языкам».

К счастью для Шлецера, некоторый запас материала для лингвистических сопоставлений он нашел готовым. Татищев через воевод сибирских городов составил сборник слов различных сибирских инородцев. Часть этого словаря попала в руки академика Фишера, который в свою очередь передал его Шлецеру, сперва для его личного пользования, а затем в дар Геттингенскому историческому институту. «Из этого словаря, — рассказывает нам Шлецер, — я первый составил классификацию всех русских племен, которая из моей «Probe russischer Annalen» и «Nordische Geschichte» перешла к большой публике и с тех пор была принимаема всеми писателями внутри и вне России без всяких существенных видоизменений (mit nicht einer wesentlichen Veranderung)»[14]. Действительно, вплоть до настоящего времени сохраняется установленное Шлецером деление урало-алтайской расы на пять групп: финскую, татарскую (тюркскую), монгольскую, тунгусскую (или маньчжурскую) и самоедскую[15]. Почти теми же остаются и шлецеровские подразделения этих групп. Кроме правильной классификации урало-алтайских племен, Шлецер дал с помощью своих приемов и еще одно важное исправление: он первый поставил литовцев на то место, ближайшее к славянам, какое они занимают в современной классификации. «Я тщательно изучил этот язык, —так рассказывает он об этом в «Probe г. Ann.»[16] Грамматика его, т. е. склонение, спряжение и флексирование, — славянская; из коренных слов более половины тоже чисто славянские; но четвертая часть — очевидные остатки праязыка, из которого развились греческий, латинский и немецкий. Остальная четверть — происхождения мне в настоящее время неизвестного (может быть, финского)».

Нельзя не видеть, что между этими взглядами, предвосхитившими выводы сравнительного языкознания, и этнографией «Синопсиса» лежит огромное расстояние, пройденное нашей историографией только с помощью иностранных ученых и, может быть, именно поэтому, — пройденное, как не раз показывал опыт последующего времени, далеко не безвозвратно и не окончательно.

Переходим к истории обработки летописей в XVIII в. Татищев в начале, Щербатов и Шлецер в конце века являются здесь главными деятелями.

Вопрос о пользовании летописями Татищевым много раз поднимался и до сих пор не получил окончательного разрешения. В последнее время, однако же, г-н Сенигов если не решил, то, во всяком случае, собрал материалы для удовлетворительного решения вопроса. Чтобы защитить Татищева от обвинений в недобросовестности и в умышленной фальсификации летописных текстов, г-н Сенигов предпринял самое кропотливое буквальное сличение печатной истории с рукописями ее в редакциях 1739 и 1749 гг. и с летописями[17]. Оказалось, что в основу своего текста Татищев положил Кёнигсбергский список и пополнял его из других летописных списков, тщательно выписывая все варианты. Добросовестность Татищева безусловно доказана г-ном Сениговым для тех, в глазах которых она еще нуждалась в доказательствах. Но, кроме вопроса о добросовестности, существует еще вопрос о достоверности Татищева, т. е. о возможности положиться на него в тех, довольно многочисленных случаях, когда свидетельства его свода являются единственными нам известными и не подтверждаются ни одним из существующих списков летописи. По вопросу о достоверности тот же исследователь собрал, по-видимому, сам того не подозревая, обильный материал, свидетельствующий против Татищева. Сопоставляя наблюдения, сделанные г-ном Сениговым, можно прийти к заключению, что Татищев не ограничивался в своей работе простым составлением сводного текста, а вводил в этот текст свои поправки, дополнения и толкования. Так, он 1) исправляет, и не всегда удачно, собственные имена[18]; 2) переводит их на свой язык[19]; 3) подставляет свои толкования и поправки[20]; 4) пополняет известия летописи своими толкованиями[21]; 5) составляет известия, подобные летописным, из данных, которые кажутся ему достоверными: например, из возраста князей во время их смерти — заключает о годе их рождения и вставляет известия об этих рождениях в соответствующих местах. Иногда такие скомбинированные самим Татищевым известия бывают и еще сложнее. Например, под 6543 г. находим известие[22]: «просиша новгородцы (Ярослава), да даст им грамоту, како судити и дань даяти; иже первая (т. е. прежняя) им не укромна; он же повеле сыновом своим Изяславу и Святославу созвати люди преднии от киевлян, новгородцов и иных городов, написав даде има грамоты, како судити и дани давати, заповедан по всем градом тако ходити и не преступати». Всего этого известия мы не найдем ни в каких летописях; Татищев просто внес в летопись свое предположение, основанное на (ошибочном, по нашему мнению) толковании известной статьи Русской Правды[23]

Объясняя себе такое произвольное обращение Татищева с текстом летописи, мы прежде всего должны помнить, что редакция 1749 г. и не претендовала быть точным воспроизведением летописного текста, — это, по показанию самого Татищева, текст, переложенный на современное наречие и изъясненный с помощью других источников[24]. Однако же, одного этого объяснения недостаточно. Первая редакция «Истории» (1739) не предназначалась для перевода на иностранный язык и была составлена на «наречии древнем»; и однако же и там, хотя в меньшей степени, можно встретить те же приемы Татищева[25]. Причина подобного обращения с летописью должна была заключаться в самом представлении Татищева о задачах и приемах исторического труда, — в том, что самая разница между источником и исследованием была для него, как скоро увидим, не совсем ясна. Ученые приемы Татищева при разработке летописей, в сущности, немногим отличались от приемов неизвестных нам составителей древних летописных сводов. Преследуя ту же цель с теми же средствами — дать наиболее полный сборник исторических фактов, без предварительной критики и сравнительной оценки разных источников и почти без указаний, откуда что взято[26], — Татищев представил нам в своей «Истории» не историю, и даже не предварительную ученую разработку материала для будущей истории, а ту же летопись в новом татищевском своде. Таким образом, последующим исследователям она не могла пригодиться ни для какого ученого употребления, если только не приходилось смотреть на нее как на первоисточник; а в этом случае и возникали бесконечные споры о добросовестности и достоверности Татищева. Дальнейшую обработку летописей, во всяком случае, приходилось производить сызнова, по подлинным спискам и помимо Татищева, пользуясь его текстом и примечаниями только как вспомогательными средствами для толкования летописи.

Не эти методические соображения были, однако же, причиной того, что Щербатов произвел свою работу над собранными им летописными списками совершенно независимо от Татищева.

Несомненно, это произошло просто потому, что Щербатов не принадлежал к числу счастливцев, имевших возможность пользоваться «Историей» Татищева в рукописи, а печатное издание сделано было как раз в то время, когда собственная работа Щербатова над дотатарским периодом уже оканчивалась (1769). Любопытно, что Миллер, знакомый с рукописями Татищева, ничего, по-видимому, не сделал для того, чтобы познакомить с ними Щербатова; и даже свое печатное издание первого тома «Российской истории», вышедшего в 1768 г., собрался послать Щербатову только в 1773 г. Между тем, если бы Щербатов

2

своевременно ознакомился с татищевским пересказом летописи и с его историко-географическими и этнографическими толкованиями, — это, конечно, спасло бы его от массы промахов и ошибок, на которые потом, по Татищеву же, указал ему Болтин[27].

Несмотря на все крупные промахи, в которых уличил Щербатова Болтин, и на совершенную неподготовленность его к занятиям летописью, «История» Щербатова все же представляет в двух отношениях шаг вперед в обработке летописей сравнительно с «Историей» Татищева. Во-первых, Щербатов ввел в ученый оборот новые и очень важные списки летописи: он нашел и сумел оценить Синодальный список Новгородской летописи (XIII—XIV ст.), и до сих пор остающийся самым древним из всех известных; он же первый воспользовался Воскресенским сводом, Царственной книгой и другими списками Синодальной и типографской библиотек. Во-вторых, в «Истории» Щербатова встречаем впервые правильное ученое пользование летописями. Он не сливает показаний разных списков в один сводный текст; составляя историю, а не летопись, он поневоле отличает свой текст от текста источников и все данные, введенные в текст, подкрепляет точными ссылками на печатные издания и рукописи[28]. Но если от этой разницы в форме обращения с источниками перейдем к оценке того, как пользуется источниками Щербатов, то не только не найдем большой разницы с Татищевым, но, напротив, часто должны будем отдать последнему преимущество в критическом такте. Сравнительная цена древнего списка летописи и позднейшего свода, русского источника и польского, летописи и «Синопсиса» — далеко не всегда ясна Щербатову. Польским «просвещенным» писателям он не прочь иногда отдать преимущество перед «нашими монахами»; и даже «Синопсис», «хотя его сравнять с почтенными польскими сочинителями и не можно», все же нельзя, по мнению Щербатова, признать «лишенным всякого благоразумия»: его составляли не «неученые» монахи, «понеже в Киеве науки гораздо прежде зачали быть известны, нежели внутри России»[29]. Итак, несмотря на все успехи историографии в XVIII в., русский исследователь на исходе столетия все еще продолжал смешивать первоисточник с ученой обработкой и, даже перестав смотреть на историю как на летопись, продолжал считать летопись — своего рода историей, требующей от составителя «просвещения» и «благоразумия». Чтобы провести между тем и другим, между летописным первоисточником и его более или менее ученой обработкой, резкую критическую черту, чтобы установить твердую мерку для сравнительной оценки источников, нужен был человек, прошедший европейскую школу критики. Это дело суждено было сделать Шлецеру.

В известной книге Кояловича мы встречаем, однако, неожиданное утверждение, что Шлецер «взял в основу» своей «постановки» вопроса о разработке летописей «чужую работу, — именно Татищева»[30]. Нечего и говорить, что такое утверждение совершенно не соответствует истине. Все значение своей постановки Шлецер как раз видел именно в том, что она противоположна татищевской. Татищев ставил своей задачей свод всех летописных известий; Шлецер, напротив, утверждал, что такая задача нелепа, что нанизанными таким образом данными нельзя пользоваться, что своду необходимо должна предшествовать критическая оценка разных летописных списков и разных сообщаемых только некоторыми из них известий; потому что не всякое данное известие любого летописного сборника равноценно всякому другому. Таким образом, не свод, а выбор, не всяких, а только критически проверенных известий ставил себе целью Шлецер[31].

Достижение этой цели чрезвычайно упрощалось в глазах Шлецера тем обстоятельством, что выбор критически проверенных известий летописи для него равнялся восстановлению первоначального текста летописи. Он разделял в этом отношении заблуждение Татищева, что летопись есть литературное произведение одного лица, сперва Нестора, потом его продолжателей. С этой точки зрения, вопрос — сколько было у Нестора продолжателей и где кончил каждый из них, — был чрезвычайно важен и возбудил оживленные споры в ученой литературе. И с этой точки зрения критическое издание летописи должно было представляться совершенно такой же задачей, как критическое издание Библии или какого-нибудь классического автора. Приступая к делу «а 1а Михаэлис»[32], Шлецер этим самым предрешал, что все разночтения списков должны быть устранены из «очищенного Нестора» как ошибки переписчиков. «Масса вариантов в русских летописях, — говорит он в «Probe russ. Annalen», — происходит из трех обычных источников: они произведены частью умышленно, частью по небрежности, частью по невежеству». «Важное положение, из которого вытекает десяток других, часто зависит от одного словечка. От этого словечка, следовательно, для историка зависит все. Положим, оно стоит в одной летописи, а в шести других его нет: должен ли я ему верить? Если оно принадлежит летописцу, — я построю на нем целую систему. Если оно принадлежит только переписчику..., то положение падает само собой»[33].

Для русских исследователей летописи, более знакомых с количеством и значительностью вариантов различных летописных списков, подобная задача, — восстановления первоначального Нестора, — не могла возникнуть, хотя они и верили в его существование. Дело в том, что они не могли бы никоим образом объяснить варианты одними искажениями переписчиков. У Щербатова встречаем для этих вариантов иное, и более близкое к современному, объяснение. «Летописец Несторов, — по его мнению, — от самых первых времен его сочинения был сыскиваем всеми любящими историю; он списками своими рассеялся по всем областям российским, и везде почти вмещали в него обстоятельства и деяния всех стран, где его переписывали. От сего произошли летописцы новгородский, псковский и прочие, в которых находятся не в важных делах малые разницы, но главные приключения есть оди- наки». «И нет невозможности, — прибавляет, однако же, Щербатов, — чтобы между великого числа таковых летописцев не нашелся таковой, который и прибавок не имеет, хотя еще сего и не приметили»[34].

Знакомый преимущественно с началом летописи, наиболее однообразным, Шлецер не предвидел трудностей своего предприятия и смело принялся за дело. Вскоре, однако же, сличение вариантов должно было его убедить, что не все они объясняются ошибками переписчиков. «Я увидел при сличении, что ошибся», — замечает он уже в 1768 г.[35] Это наблюдение не остановило, впрочем, Шлецера. Никоновский, Воскресенский списки скоро могли быть признаны им за своды; но относительно древнейших списков ошибка продолжала существовать.

«Я надеюсь, — утверждал все-таки Шлецер, — открыть в какой-нибудь рукописи подлинного Нестора; но если б он и оказался безвозвратно потерянным, то потеря могла бы еще быть восполнена. Рукописей существует невероятное множество; они изменены весьма неодинаково; некоторые очень древни. Нельзя ли из всех вместе, посредством сличения и критики, собрать disjecti membra Nestoris? Нельзя ли возродить его так же, как недавно возрождены были г-ном Гоммелем из остатков римские юристы?»

С этой смутной надеждой принялся Шлецер двадцать лет спустя за своего «Нестора». За двадцатилетний промежуток он успел так основательно позабыть текст летописи, что, например, отвергая в первом томе (VIII гл.) сказку об основании Киева тремя братьями и относя ее происхождение ко времени, когда Киев был столицей, он и не подозревал, что во втором томе (II гл.) ему встретится в самой летописи место, где киевляне рассказывают эту сказку Аскольду и Диру.

«Неужели сказка эта так стара? — замечает он при этом. — Я думал, что она вышла только тогда, когда Олег сделал Киев престольным городом». Точно так же, уже издавая два первых тома и разобравши договор Олега с греками, он не знал еще хорошенько содержания Игорева договора. Это показывает, что, составляя в Германии текст «Нестора», он работал по тем же параллельным выпискам из разных списков, которые составил еще в России[36].

Таким образом, невозможность очищенного текста выяснилась только во время самой работы. Уже при рассказе о взятии Киева Олегом Шлецер должен был признаться в том, что нельзя ссылаться на «Нестора», даже на Нестора по такой-то рукописи, — а прямо на самую рукопись, «ибо и по сию пору не знаем мы совершенно, что принадлежит точно Нестору, а не его писцам-подделыцикам. С какою тщательностью и трудом ни употреблял я критику, чтобы вытащить из кучи писцов Несторово настоящее вступление в русскую историю, но все еще не решил этим важной задачи восстановить чистого Нестора, — и не мог решить ее». В наше время понятно, почему Шлецер, действительно, не мог решить этой задачи. Чистого Нестора не существовало: наши списки суть уже сборники частью из различных, частью из одних и тех же составных частей в разных сочетаниях и с разной степенью полноты. Таким образом, восстановлять пришлось бы не летопись, а ее первоначальные источники, что невозможно; возможно только восстановить текст наших редакций. Шлецер не знает этой причины неудачи и повторяет свою: «У меня было слишком мало списков»[37]. А напомним, что выписки Шлецера не шли дальше 1054 г., так что если где-нибудь можно было найти приблизительно одинаковый текст, так именно в этих начальных частях летописи, в «Повести временных лет», которой «составители сборников постоянно пользуются не как источником, а как готовым началом для своих трудов»[38]. Миллер, который знал всю летопись по спискам, был осторожнее. Он давал совет — при изданиях летописей «лучший список напечатать без изменений, а из других привести варианты», — с точным обозначением, откуда они взяты. Этому совету и последовала Археографическая комиссия во втором издании, после того как попытка слить все тексты начальной летописи в один потерпела в первом издании совершенную неудачу[39].

Итак, критическая обработка летописи не удалась XVIII в., потому что обработка Татищева и даже Щербатова не была критической, а Шле- цер, со всей своей эрудицией и критическим чутьем, пошел по ложной дороге. Не достигнув главной цели своей работы, он все же установил в общих чертах критическую оценку русских летописных источников; с влиянием этой оценки нам еще придется встретиться.

Как в обработке летописей Татищев и Шлецер, так в обработке актов Миллер и Щербатов были главными деятелями историографии прошлого века. Издательская деятельность Миллера начинается с публикации немецкого сборника «Sammlug russischer Geschichte»[40], к которому с 1755 г. присоединяется редактирование академического журнала «Ежемесячные сочинения»[41]. Ученые статьи обоих изданий в значительной степени общие[42]. С переездом Миллера в Москву (1765) издание «Ежемесячных сочинений» прекращается, и издательская деятельность Миллера принимает новый характер, специализируясь на архивном материале. Собственно говоря, материал этот подлежал хранению в величайшей тайне; самая пустая справка в архиве могла быть сделана не иначе как с особого разрешения Иностранной коллегии. Для того, чтобы материалам архива открыть доступ в печать, нужно было случиться особым обстоятельствам. Таким обстоятельством, давшим толчок к изданию архивных документов, сделалось издание Щербатовым его «Истории».

Убеждая Щербатова заняться русской историей, Миллер, как мы видели, совсем не спешил знакомить его с ее источниками. Совершенно самостоятельно Щербатов занялся летописями; так же самостоятельно он дошел и до мысли о необходимости заняться актами архива 15 июня 1769 г. он писал об этом Миллеру[43]: «Вот я и у конца второго тома своей истории, доведенной до смерти в. к. Юрия Всеволодовича и до нашествия Батыя. Мне предстоит, следовательно, перейти к новому периоду русской истории, где мне могут пригодиться вверенные вам архивы. Я знаю, конечно, что вы мне не можете сообщить ничего без специального разрешения, которое я надеюсь получить, когда понадобится. Пока я прошу вас об одной услуге, в чем, я думаю, нет ничего секретного: именно сообщить мне, с которого года начинаются наши архивы, чтобы мне не пришлось просить о том, чего не существует». Прождав напрасно целый месяц ответа и повторив просьбу, Щербатов получил от Миллера, по-видимому, уклончивое письмо, — по крайней мере, он на него отвечает следующее: «Я очень хорошо понимаю всю силу резонов, которые вы приводите в своем письме, но я все-таки думаю, что можно принять меры, чтобы архив не понес никакой потери»; и он предлагает списывать для него копии с нужных документов, какие он укажет и какие Миллер найдет «сколько- нибудь полезными для истории». По миновании надобности (через 7—8 дней) он будет эти копии возвращать. «Саг enfin, monsieur, — так кончает Щербатов это письмо, — vous etes trop raisonnable pour vouloir, qu’en ecrivant I’histoire de mon pays je laisse echapper l’occasion de profiter des archives» 22 января 1770 г. Щербатов добыл от Екатерины формальное приказание Миллеру — давать ему копии, «которые помянутый князь для меня (императрицы) требовать будет». После этого Миллер уже не мог отказать Щербатову в документах, но заставил его дать для переписки своего человека. Переписка, вероятно, началась еще до разрешения, так как 25 янв. 1770 г. Щербатов уже представлял императрице духовные грамоты великих князей для напечатания на счет кабинета. Вместе с тем он заказывает копии с грамот Дмитрия Донского и, «заметив, что в описи нет документов, касающихся внешних сношений России с иностранными государствами», спрашивает, составлена ли эта опись, и просит о ее присылке, постоянно упоминая, что все это предназначается для представления государыне. Этим способом он отнимал у Миллера всякую возможность сопротивления. К концу 1772 и началу 1773 гг. все 218 номеров грамот великих князей архива Иностранной коллегии были скопированы и пересланы Щербатову. Теперь наступила очередь нового разряда источников. «Я работаю теперь над четвертым томом, — писал Щербатов от 17 декабря 1772 г., — и пишу историю царствования великого князя Василия

Дмитриевича». Ввиду приближения царствования Ивана Васильевича предстояло ознакомление с дипломатическими документами и статейными списками посольств. Щербатов просит нанять для этого переписчика, «так как вы слишком сведущи, м. г., чтобы не видеть, что невозможно писать историю этого царя, не будучи снабженным этими материалами, и я не пожалею издержек на это, хотя приказание императрицы, казалось бы, освобождает меня» от необходимости заказывать копии. Миллер счел, очевидно, более удобным не понять последнего намека, и от 13 февраля 1773 г. Щербатов снова пишет ему: «Вы предлагаете мне сделать извлечение из статейных списков; признаюсь вам, они мне были бы очень нужны, но я должен признаться вам также, м. г., что я не намерен входить в значительные издержки, тем более, что меня не особенно хорошо вознаграждают за все мои труды, уже подорвавшие мое здоровье. Я подумаю, однако, о том, что делать, и поговорю с государыней, так как, в самом деле, если я буду писать историю Ивана Васильевича, которая должна составить пятый том моей истории, эти документы мне будут совершенно необходимы». Наконец, после переговоров с гр. Н. И. Паниным, исход был найден; 22 декабря 1775 г. был послан Миллеру новый указ о Щербатове: «Ныне он, кн. Щербатов, имея также надобность и в разных хранящихся в архиве статейных списках и тому подобных древних сочинениях для сделания из них некоторых справок и выписок к составлению сочиняемой им истории, желает их взять к себе. И как они в рассуждении их пространства и обширности признаются быть неудобными к списанию с них копий, то и надлежит вам требуемые им помянутые книги отдать ему в оригиналах, с обстоятельным и потребным их описанием и перенумерованием всех их страниц под собственную его расписку, с прописанием в ней, притом, условия, чтоб он, кн. Щербатов, возвращал их к вам одну за другой, как скоро он в которой из них более надобности предвидеть не будет». Получив это разрешение, Щербатов немедленно выписал себе все первые номера документов архива, заключающих наши древнейшие дипломатические сношения с разными государствами и начинающихся с последней четверти XV ст.[44] С этим обилием материала и при таком способе их доставки, естественно, Щербатов перестал нуждаться в посредничестве Миллера, чем, вероятно, и объясняется, что с этих пор прекращается переписка его с Миллером, давшая нам возможность присутствовать при первых шагах ученой разработки наших архивов.

Само собой разумеется, что Щербатов воспользовался полученными из архива документами для своей «Истории» и, таким образом, впервые ввел в ученый оборот все главнейшие источники для внешней истории древнего периода. Но за эксплуатацией этих источников естественно возникал вопрос об их издании. Издавая в свет III том (1774), Щербатов выражался об этом следующим образом: «Не отважился я их вмещать самым подлинником, ибо сие бы было дипломатическое собрание, которое достойно быть особливо напечатано, да и то с самых подлинников (мы знаем, что подлинники Щербатов начал получать только с 1776 г.), и следственно принадлежит тому, кто в хранении своем те подлинные грамоты имеет». Очевидно, лишив Миллера преимущества первому сообщить публике о материалах архива, он не хотел лишать его права быть первым издателем их. В бумагах Миллера сохраняется предложение об издании «дипломатического корпуса», помеченное еще 1760 г. Поступая в архив в 1766 г., он возобновил это предложение, поместив его в числе обещаний, данных вице-канцлеру Голицыну[45]. Приведенный выше намек Щербатова показывает, что по поводу разработки архивных актов для «Истории» об этом предложении вспомнили или, может быть, напомнил и сам Миллер, которому Щербатов еще в 1769 г. обещал «ничего не делать, не посоветовавшись с ним». Предложению на этот раз (т. е. когда Щербатов дошел до времени, к которому относились первые дипломатические документы) дан был ход, и 28 января 1779 г. Миллеру было «повелено поручить, чтобы для российской истории старались вы учинить собрание всех российских древних и новых публичных трактатов, конвенций и прочих подобных тому актов, по примеру Дюмонова дипломатического корпуса». 3 мая 1779 г. Миллер доносил, что по указу 28 января «тотчас вступил я в сие преполезное дело...; но, чувствуя при том умножающуюся от старости во мне слабость и опасаясь, чтобы рок не постиг меня прежде, нежели В. В. изволите увидеть в сем роде довольный плод трудов моих, за должность нахожу В. И. В. всеподданнейше просить определить в помощники Стриттера с званием адъюнкта или экстраординарного профессора...; он может остаться после меня историографом». Екатерина согласилась, и 5 ноября 1779 г. Стриттер явился уже в архив, где, впрочем, на первый раз получил поручение описать библиотеку Миллера, жертвуемую в архив. Однако, и составление «дипломатического корпуса» шло своим чередом: 20 апреля 1780 г. Миллер представил императрице «начало собрания трактатов», — сношения с цесарским двором (1486—1519). За ними последовало в июле того же года «дипломатическое собрание дел между Российским и Польским дворами, выбранное кратким перечнем из польских статейных списков и столбцов» Н. Н. Бантыш-Каменским, а 18 марта 1781 г. Миллер послал новое «собрание между российским и первым герцогом прусским и следующих по нем курфюрстов бранденбургских дворами трактаты и переписки» (1517—1701). Наконец, 12 мая 1782 г. он отправляет в Петербург «новый опыт „дипломатического корпуса”, содержащий дела между Российским и Датским дворами, по примеру прежних сочиненный», и обещает закончить весь «корпус» в пять лет, «хотя меня уже и на свете не будет». Предчувствие не обмануло Миллера: в следующем году он умер, успев, однако, перед смертью выхлопотать указ (14янв. 1783 г.) «для печатания сочиняемого по указу нашему от 28 янв. 1779 г. собрания древних и новых трактатов..., тако ж и прочего, что до российской истории касается, повелеваем завести в Москве при архиве... особую типографию»[46] в ведении Миллера. Со смертью Миллера устройство типографии остановилось совсем, и печатание «дипломатического корпуса» затянулось на много времени.

Таким образом, Миллеру не пришлось увидеть в печати своего «дипломатического собрания». Способ печатания архивных документов он имел, однако же, и другой и, притом, раньше разрешения проекта «дипломатического собрания». Способ этот, как и только что упомянутый, был им выбран вместе с Щербатовым и разрешен императрицей.

В 1773 г. Новиков начал издавать «Древнюю российскую вивлио- фику», императрица помогала этому изданию и деньгами, и материалами[47]. Щербатов, ближайший в те годы исполнитель ее распоряжений по отношению к русской истории[48], принял с самого начала издания живейшее участие в «Вивлиофике». Уже в первом томе ее (июнь) напечатаны ярлыки ордынских царей митрополитам, несомненно, сообщенные Щербатовым, так как он их нашел в патриаршей библиотеке в Москве[49]. Содержание второго тома почти сплошь заимствовано из архива Иностранной коллегии, и значительная часть этого содержания была в то время у кн. Щербатова в копиях. Мы видели, что он стеснялся печатать эти документы «подлинником», предоставляя сделать это Миллеру по оригиналам. Вероятно, по этой причине во второй части «Вивлиофики» помещены были не самые грамоты, а только «росписи» и «выписки» из них. Обойти Миллера оказывалось неудобным, и 26 октября 1773 г. ему было послано повеление императрицы «о сообщении г. Новикову копий с посольств, разных обрядов и других достопамятных и любопытных вещей». С третьего тома (1774) материал «Вивлиофики» доставляется, таким образом, Щербатовым и Миллером: первый печатает собрание грамот из патриаршей библиотеки, второй сообщает материалы для биографии В. В. Голицына. Такой же двоякий характер имеет и содержание 4-го и 5-го томов; а с 6-го тома Миллер начинает печатать уже «подлинником» те грамоты, роспись и выдержки из которых раньше помещены были Щербатовым. Остальные четыре части первого издания «Вивлиофики» наполнены материалами этого и иного рода, сообщенными Миллером (7—10-й тома, 1775).

Таким образом, обработка важнейших документов архива Иностранной коллегии и их издание шли рука об руку; первое вызывало второе. После смерти Миллера Щербатов уже от своего имени издавал дальнейшие известные ему документы архива. Так, во втором издании «Вивлиофики» (1788—1791) он начал издавать статейные списки; а затем, при дальнейшем издании своей «Истории», прямо стал печатать документы, преимущественно дипломатические, и извлечения из них в приложениях[50].

Благодаря «Истории» Щербатова и «Вивлиофике» Новикова русская историческая наука овладела такими первостепенными источниками, как духовные и договорные грамоты князей, памятники дипломатических сношений и статейные списки посольств. С помощью этих и других подобных источников впервые являлась возможность основать историческое изложение не на одних летописных пересказах событий, а также на источниках первой руки, на актах. Эмансипируя историю от летописи, акты давали вместе с тем возможность распространить историческое изучение на позднейшие эпохи, где показания летописи оскудевали или прекращались вовсе. Первый, кто понял значение актов как исторического источника — Миллер, естественно, должен был сделаться и первым историком Нового времени. Так и понимал Миллер свою задачу историографа, решившись начать там, где думал кончить Татищев, т. е. с конца XVI в. Но ему не удалось осуществить своего намерения; первый «Опыт новейшей истории России» вызвал нарекания, отбившие у автора всякую охоту повторять подобные опыты. Ломоносов находил, что Миллер нарочно занимается «самой мрачной частью российской истории» — временами Годунова и самозванцев, чтоб отыскать «пятна на одежде российского тела» и сообщить иностранцам худые понятия «о нашей славе»[51]. «Новейшая история» так и кончилась на смерти царя Бориса; Миллер боялся печатать ее продолжение, хотя в портфелях его и были собраны для нее материалы[52].

Но если нельзя было писать истории XVII и XVIII вв., то все же можно было издавать для нее материалы. Особенно работали в этом отношении

Щербатов и Миллер над временем Петра. Миллер составил собрание писем Петра по материалам архива; Щербатов сделал то же по более богатому материалу кабинета Петра (теперь в Гос. архиве М-ва иностр. дел). Издав из кабинетных бумаг историю свейской войны («Журнал Петра Великого»), с присоединением оправдательных документов, почерпнутых из архива Миллера, Щербатов задумал издание всех писем Петра, в 5 или 6 томах, «с примечаниями об обстоятельствах, при которых эти письма были писаны, и с историей всех тех, к кому они были адресованы»[53]. Издание это было уже начато, и первые листы отпечатаны[54]; но, вероятно, отчасти за недосугом императрицы, которая непременно хотела сама просматривать все листы, предприятие до конца доведено не было и возобновлено было только в наше время.

Итак, по обстоятельствам времени, разработка русской истории в прошлом веке вышла неполная; до конца века «Ядро» Манкиева оставалось единственным историческим рассказом, доведенным до XVIII ст. По причинам другого рода эта обработка вышла в то же время односторонней. Употреблены были в дело только материалы архива Иностранной коллегии, наиболее важные для составления внешней истории России. Вопрос о разработке ученым образом внутренней истории России еще не был поставлен в очередь. Мы видели, что человек, наиболее приблизившийся к пониманию внутренней истории, — Болтин, был в то же время человеком наиболее чуждым ученой разработке ее; он отказывался понимать, что может дать изучение источников — больше того, что давала ему живая традиция.

Естественно, что и важность разработки материала других московских архивов была понятна в прошлом веке немногим. Эту важность понимал или, скорее, предчувствовал Миллер, и он сделал все возможное, чтобы овладеть содержанием и этих архивов. Едва переселившись в Москву, он добывает (1767 г., 28 сент.) разрешение кн. А. Вяземского: «Ежели колл. сов. Миллер придет когда в Сенатской разрядной архив и пожелает тамо смотреть хранящиеся дела, — ему дозволять». Незадолго до смерти (3 дек. 1782 г.), по поводу учреждения при Сенате нового архива — старых дел, он хлопочет о передаче из него в архив Иностранной коллегии грамот упраздненной Коллегии экономии, «поелику оные для истории Российской империи... необходимо нужны»[55]. А между тем историческое значение этих грамот, составляющих единственное в своем роде собрание монастырских актов XIV и XV вв.

(не говоря о последующем времени), и в наше время сознается слишком немногими[56].

Из грамот Коллегии экономии ничего, впрочем, не успело попасть в портфели Миллера, и из материалов разрядного архива попало сравнительно немногое. Однако же, и то немногое, чем воспользовался Миллер, сделалось крупным вкладом в изучение нашей внутренней истории. Достаточно сказать, что изучение разрядных книг дало возможность впервые установить составные части, «чины» нашего служилого сословия, и легло в основу миллеровских работ по истории русского дворянства, а обширные выписки из записных книг Разрядного (и Посольского) приказов послужили необходимым материалом для составления превосходной статьи о старинных московских приказах (20-й т. «Вивлиофики»). Во всяком случае, упомянутые работы составляют блестящее исключение и настолько отличаются от общего характера исторической литературы того времени, что скорее всего вызывают удивление, как могли подобные работы явиться в XVIII ст. Изучение подспудной ученой работы, оставшейся в рукописях и портфелях, может, конечно, ослабить это удивление, но не может изменить общего впечатления, производимого итогами специальной ученой работы прошлого века.

  • [1] Commentarii academiae petropolitanae. 1728. Т. 1. Ephorus in quarto historiarumlibro orbem terrarum inter Scythas, Indos, Aethiopas et Celtas divisit... Video igitur Ephorum,cum locorum positus per certa capita distribuere et explicare constitueret, insigniorum nominagentium vastioribus spatiis adhibuisse... Igitur tot tamque diversae stirpis gentes non modointra communem quamdam regionem defmitae, unum omnes Scytharum nomen his auctoribussubierunt, sed etiam ab ilia regionis apellatione in eandem nationem sunt conoflatae. Перепечатано в Bayeri Opuscula. Halae, 1770. 64.
  • [2] Это сравнение принадлежит Миллеру и Шлецеру, вполне принявшим мысльБайера, что скифы, сарматы и т. д. суть названия географические, а не этнографические. «О народах, издревле в России обитавших», статья Миллера, написанная в 1766 г.и изданная в переводе Долинского в СПб., 1788. С. 2; Schlozer. Nordische Geschichte,С. 211, 289; Нестор. Т. I. С. 422—23.
  • [3] Байер // Comment, acad. 1741. Т. VIII. Origines russicae.
  • [4] Нестор. Т. 1. Введ., § 14 и прибавл. Ill (С. 417 и след.); Nordische Geschichte. С. 5,257.
  • [5] Там же. I. С. 125—126.
  • [6] История России. Т. I. 1. С. 177—213: «Из Константина Порфирогенита о Русии близких к ней пределах и народах, собранное Сигфридом». I, 2; «Из книг северныхписателей, сочинение Сигфрида Веера». С. 225—260. «Прибавление из 2-й части комментариев ак., сочиненное Феофилом Сигфрид Байером о киммерах». С. 334—345;«Феофила Сигфрида Байера о варягах». С. 393—424.
  • [7] История. Т. 1. С. 31, 42, 425.
  • [8] Опровержения Ломоносова на известную речь Миллера см. у Пекарского —«История Академии наук». В существовании Южной Руси, независимой от варягов-нор-маннов, был, впрочем, убежден и Байер. Сомневаясь, чтобы руссы жили на Днепре ужепри апостоле Андрее, Байер, однако, доказывает, что они были здесь раньше Рюрика,и, следовательно, не были норманнами. Имя Руси он сперва (de orig. Scytharum) производил от Rha (Волги), а потом от рассеяния (Origines Russicae) superiores seu borealesslavi, turn geticis reliquiis, turn Fennis permixti, et reges sibi imposuerunt e Getico corpore,et ab hoc dispersione nomen Rossicum.
  • [9] Щербатов M. M. История. T. I (2-е изд.) C. 87.
  • [10] Прим, на ответ. С. 210—368, 548—567.
  • [11] Там же. С. 165.
  • [12] Сб. ОРЯС. Т. XIII. С. 171. Миллер в сочинении «О народах» принимает этот принцип, надо думать, не без влияния Шлецера.
  • [13] С. 72.
  • [14] Пекарский. История Акад. наук. Т. I. С. 631—632. Сб. тр. XIII. С. 171—172. Целыесотни слов приводятся Шлецером в доказательство этой классификации в «NordischeGeschichte». С. 297—300, 308—315, 402—418, 422—424, 431—433. Миллер, независимоот Татищева и Фишера, также составил свой словарь сибирских наречий и таюке пользовался им для установления классификации народов. См. портфели Миллера № 513(словарь) и № 365, 2 (вопросы о коренных языках).
  • [15] Probe russischer Annalen. С. 101—124. Вместо самоедской, встречаем здесь термин «скифской или неизвестных» народов; но название «самоедской» принял уже самШлецер в «Nordische Geschichte». С. 292—300.
  • [16] Там же. С. 112—113.
  • [17] ЧОИДР. 1887. Т. IV.
  • [18] Например, вместо «Вручей» он ставит «Обруч»; вм. «Рши» — «Орши», вм. «Нея-тинъ» — «Снятинъ», что совсем не одно и то же. (Сенигов. С. 219—221).
  • [19] Пруси — Боруси; Огаряне — Срацыне. Ibid. С. 283.
  • [20] Вм. Ладогу — город старый Ладогу; вм. Угри белии — Угри великие; вм. ЧернииВолгаре — Чернии, или Волгаре; вм. Белбережи — Беловежи; вм. в Суду — в Скутарех;вм. Немизе — Немоню; вм. через лес — через реку Лесию. С. 287.
  • [21] Например, об убийстве Глеба в Еми, которая, по его предположению, должнабыла жить в месте убийства, в Заволочье; о заселении Суздальского края — венграми.С. 293—299.
  • [22] Сенигов. С. 395.
  • [23] «По Ярославе же паки совкупившеся сынове» и т. д. Слово пак и давало основание предполагать, что и при жизни Ярослава его сыновья собирались на законодательный съезд. Так понимали это место и многие позднейшие исследователи. Ср.; «История»Татищева, прим. 225 и 240 (Т. II).
  • [24] Приемы передачи первой редакции на современное наречие выясняются из материалов, собранных Сениговым. С. 262—307, 400—435.
  • [25] Сенигов. С. 211—237. К сожалению, наиболее важную часть своей работы, разыскание источников добавочных известий Татищева, г-н Сенигов произвел наименееобстоятельно. Он не дал себе даже труда поискать этих источников в произведениях,указываемых самим Татищевым. Факт знакомства Татищева со Стрыйковским он прямоотрицает, хотя заимствования из Стрыйковского указываются самим Татищевым (II,прим. 245, ср. прим. 285 и с. 330—331, 395, 387 труда г-на Сенигова). Сходство некоторых мест Татищева с летописью Львова, по нашему мнению, может объясняться тем,что Львов заимствовал их из Татищева (с. 308—310). Сходные места с другими летописными списками указаны слишком суммарно (313—316). Упоминание о Гостомыслеимеется не только в Воскресенской летописи, а также в «Синопсисе».
  • [26] В своих «Примечаниях» Татищев делает исключение только для тех известий,которые взяты из польских источников; а какому из его 15 списков принадлежат введенные им в текст варианты, — об этом сообщается в «Примечаниях» очень редко.
  • [27] «Да и сам кн. Щербатов довольно ясно показует, что если бы тогда была напечатана книга г. Татищева, он многое бы мог из нее занять для улучшения своей истории».Примечания (Щербатова) на ответ г.-м. Болтина, с. 118, 99, 216; ср. его «Письмо к некоему приятелю». С. 9.
  • [28] Сам Щербатов видит в этом свое преимущество перед Татищевым. См. егоПисьмо. С. 84, и Прим, на ответ. С. 161.
  • [29] Прим, на ответ. С. 117, 129.
  • [30] Коялович М. И. История русского самосознания. С. 123.
  • [31] Нестор. I. XIX: «хотелось мне издать очищенного Нестора, а не сводного».Ср. ib. 413: «Свод Нестора может сделать и неученый человек, если только будет иметьнепреоборимое прилежание... Такой свод я очень отличаю от очищенного Нестора,которого из свода может составить один только искусный в истории человек».
  • [32] Автобиография. Ср. 61—-62.
  • [33] Probe г. Annalen. С. 194—209. Опасность подобного приема наглядно доказывается иллюстрацией самого Шлецера, в его «Мыслях о способе обработки русской истории», поданных академии в 1764 г. (Сб. ОРЯС. XIII, прил. С. 294); «Я нахожу, например,в законах Ярослава слово «колбяг», теперь вполне объясненное: финские жители местности по р. Колпи в Бежецкой Пятине; скандинавские источники называют их киль-фингами, Kilfingar, а византийские — КоиХлгууоо; «я исследую его значение, истощаюсьв догадках и, наконец, нахожу, что это слово не Ярослава, а небрежного переписчика,и в других списках нахожу другое, понятное слово». Мы видели, что таким образомон нашел в списке Полетики «Фива и Лювиа» вм. «Фивулии». Однако, надо заметить, чтодаже и такие очевидные искажения — не всегда должны считаться ошибками переписчика и подвергаться исправлению. Так, Шлецер, — и даже еще Археографическая комиссия в издании Лаврентьевского списка, 1872 г., — поправили бессмысленное выражение«часть всячьская страны» — «на часть Азийскыя страны» — Шлецер по догадке, а Археографическая комиссия — на основании греческого текста Амартола (реро^ ti’AoioQ.А оказывается, что «всяческыя страны» стоит уже в славянском тексте Амартола (рк.Моек. дух. акад.); следовательно, перенесено в летопись уже в бессмысленном виде.Стоит принять поправку Шлецера, и мы сами лишим себя возможности с помощью этойошибки открыть непосредственный источник составителя «Повести временных лет».
  • [34] Прим, на ответ. С. 60, 86.
  • [35] Probe russ. Annalen. С. 201.
  • [36] Probe russ. Annalen. С. 180—182.
  • [37] Нестор. Т. II. Гл. IV.
  • [38] Беляев. Временник О-ва истории и древностей российских. V. С. 23.
  • [39] Идея — разделить текст летописи на «начальный», «средний» — была идеей, уцелевшей от Шлецера.
  • [40] Первый том и половина второго «S. г. G.» вышли в 1732—1737 гг. (всего 9 выпусков). Затем издание было возобновлено в 1758 г. и продолжалось до 1764 г., т. е. до переезда Миллера в Москву. Всех вышло в свет 9 томов, каждый из 6 выпусков, отдельныхили соединенных.
  • [41] О «Ежемесячных сочинениях» см. В. А. Милютина «Очерки русской журналистики» в «Современнике». 1851. Т. XXV, XXVI; П. Пекарского «Редактор, сотрудникии цензура в русском журнале 1755—1764 годов». СПб., 1867; Указатель статей «Ежемес.соч.» см.: Неустроев. Историческое разыскание о русских повременных изданиях и сборниках за 1703—1802 гг. СПб., 1875.
  • [42] Так, здесь и там помещены работы Миллера о торгах сибирских и продолжениесибирской истории, опыт новейшей истории России, о странах, при р. Амуре лежащих,описание морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю, известие о ландкартах, касающихся до Рос. государства, краткое известие о начале Новгорода, о запорожских казаках, их начале и происхождении, роспись провинциям, описание черемисов,чувашей и вотяков, работа Соймонова о Каспийском море, записки Гербера о народахи землях на запад от Каспийского моря и т. д.
  • [43] Дальнейшие подробности взяты из портфелей Миллера.
  • [44] Именно первые №№ Польского, Прусского, турецкого двора и греческих духовныхособ, №№ 1 и 2 цесарского двора, №№ 1—5 дел крымских и ногайских. Эти и предыдущие сведения см. в портфелях Миллера № 389,1 и II, и № 546, IX.
  • [45] См. выше. «Я предполагаю, — писал он Голицыну (конец 1765 г.), — что будетприказано составить собрание трактатов, конвенций, союзных договоров и других официальных актов, заключенных между Россией и иностранными державами, для употребления тех, которые предназначаются в министры (qui sont destines au ministere). Еслибудет угодно, я присоединю к каждому документу этого собрания историческое введение и примечания, в которых объясню все, что нуждается в объяснениях. Может быть,было бы также хорошо издать записки посольств древних времен, как это обыкновенноделается во многих странах (зачеркнуто: это сокровища для истории и еще более дляобразования молодых политиков)» и т. д. В письме к Голицыну от 9 янв. 1766 г. Миллервозвращается к предложению составить un corps diplomatique.
  • [46] Миллер мечтал напечатать в этой типографии, между прочим, den ganzenTatischeff.
  • [47] Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. М., 1867. С. 37—38. Росписьсодержания «Вивлиофики» см. у Неустроева. Ист. изыскание. С. 185 и след.
  • [48] «Vous savez, М—г, — пишет он Миллеру 24 февр. 1774 г. — quel confianceSa Majeste daigne avoir pour moi dans les matieres, qui regardent les dntiquites de Russie».
  • [49] В книге № 555, см. предисловие к III тому «Истории». Таким образом разрешается недоумение Григорьева: Россия и Азия. С. 170.
  • [50] Приложения эти составляют три целых тома из 15 (Т. IV, 3; Т. V, 4; Т. VII, 3) и занимают значительное место в четырех других (Т. III. С. 483—514; Т. V, 1. С. 487—555;Т. VI, 2. С. 119—296; Т. VII, 1. С. 281—342). Дальнейшие сведения об издании архивныхдокументов в XVIII ст. см. у Иконникова: Опыт рус. историографии. Т. I, 1. С. 112—131,290—293, 296—297, 398—399.
  • [51] Пекарский. Редактор, сотрудники и цензура в русском журнале. С. 52—56.
  • [52] Особенно см. №№ 21, 23, 35, 55, 65, 139, 140, 151, 152.
  • [53] Письмо к Миллеру от 19 авг. 1773 г.
  • [54] При письме от 14 марта 1774 г. Щербатов посылал Миллеру несколько отпечатанных листов писем Петра Великого.
  • [55] Портфели № 389. Т. I и И. На месте точек прибавлено в подлиннике (очевидно,для большей внушительности просьбы); «паче же для дипломатического корпуса». Обаархива: разрядный и старых дел, соединены в теперешнем архиве Министерства юстиции.
  • [56] Описание грамот XIV и XV вв. (неполное) сделано г-ном Мейником в 4-м томе«Описания документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве М-ва юстиции». Значительное количество правых грамот из этого собрания напечатано А. П. Федотовым-Чеховским в его «Актах, относящихся до гражданской расправы Древней России». 2 т.Киев, 1860—1863, без указания источника.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >