Карамзин и его современники

Оценка Карамзина в русской историографии

С Карамзиным мы переходим из допотопного мира русской историографии прошлого века, — мира мало кому известного и мало кому интересного, — в другую область, где все знакомо, где еще до наших времен сохранилась живая устная традиция. Труд Карамзина стоит на рубеже двух эпох нашей историографии, и это обстоятельство необходимо прежде всего принять в расчет при его оценке. В какой степени рубеж этот проведен самим историографом и в какой степени «История государства Российского» сама по себе составила эпоху в русской историографии, это мы увидим впоследствии. Теперь заметим только, что независимо от достоинств и недостатков карамзинской «Истории», это условие перспективы до сих пор оказывало на наше мнение о ней весьма существенное влияние. С одной стороны, мы радикально позабыли, что было до Карамзина. С другой стороны, старейшие из нас сами еще по Карамзину выучились русской истории. Таким образом, забыв о связи «Истории государства Российского» с предыдущим периодом и помня только связь ее с последующим, мы привыкли думать, что у Карамзина не было учителей, а были только ученики. Вот почему Карамзин сделался для нескольких поколений Петром Великим, а его история — Америкой нашей историографии. И вот почему во всей массе написанного об «Истории государства Российского» так мало материалов для спокойной критической оценки.

С самого своего появления труд Карамзина сделался предметом нескончаемой полемики. Яблоко раздора между карамзинистами, с одной стороны, шишковистами и «либералистами» — с другой, — потом, при императоре Николае, знамя «положительного» направления против отрицательного и «скептического», — русского против немецкого, «История государства Российского» поочередно служила предметом панегирика и эпиграммы. В критике не было недостатка; много было и справедливого высказано за и против; но попытка указать «Истории» Карамзина место в историографии была сделана не ранее пятидесятых годов; С. М. Соловьев своими статьями[1] впервые ввел «Историю государства Российского» в ряд других явлений историографии. Но не следует забывать, что Соловьев еще ученик Погодина, «рукоположенного» в историки Карамзиным, и что статьи эти писались им в промежутке между двумя погодинскими панегириками историографу. Осторожно накопляя материалы для критической оценки, Соловьев не решается еще сделать из них окончательного вывода.

2

Несправедливая оценка того, что сделано предшествовавшей историографией, составляет естественное вступление к легенде о «египетской пирамиде, исполинском труде Карамзина», о «недосягаемом величии «Истории государства Российского», — этой единственной истории в полном смысле слова, какую только имеет Русская земля»[2]. Мы узнаем, что до Карамзина для русской истории почти ничего не было сделано. Летописи не были изданы и исследованы. Акты и статейные списки лежали в архивах, неизвестные и неописанные. Иностранные источники — летописи (кроме греческих) и путешествия — не принимались в соображение. С иностранными исследованиями по русской истории никто не справлялся. Вспомогательные науки истории (древняя география, хронология, генеалогия, нумизматика, археология) отсутствовали; наконец, «ни одна часть истории не была обработана, — ни история церкви, ни история права, ни история словесности, торговли, обычаев». Эта эффектная картина докарамзинского хаоса иллюстрируется затем частными примерами. Таких-то двух князей, такие-то два города, такие-то два народа до Карамзина путали, считали за один, такие-то слова рукописи не поняли и переделали в собственные имена и т. д.[3]

Из всего сказанного в предыдущих главах видно, что мы не можем согласиться с такой характеристикой. Факты и наблюдения, приведенные раньше, складываются в характеристику совсем иного рода. Конечно, занятие летописями не представляло во времена Карамзина таких удобств, как теперь, когда мы имеем издания Археографической комиссии. Но все же к его времени издано было немало списков. Из двадцати одного списка, которыми пользовался Шлецер для своего «Нестора», только 9 было рукописных. Татищеву, действительно, пришлось работать тогда, когда ни один список не был еще напечатан; при тех же условиях и Щербатов начал составление своей «Истории», так как издание летописей началось не раньше 1767 г.[4]

Неверно и то, что изданными в XVIII в. летописями нельзя было пользоваться. Издание Радзивилловского списка, приводимое обыкновенно в пример искажения летописей их издателями, прежде всего, было не так худо, как это утверждают со слов Шлецера. Во всяком

4

случае это и единственный пример. Многими другими летописями мы и до сих пор пользуемся в изданиях прошлого века, как бы ни разнились взгляды этих издателей на условия ученого издания от наших современных воззрений. Если же говорить об издательских приемах Баркова, то почему не вспомнить и про ученика Шлецера, Башилова, издания которого заслужили одобрение знаменитого родоначальника историко-критической школы?

Итак, по отношению к пользованию летописями Карамзин имел огромное преимущество перед своими предшественниками. Он не только имел в своем распоряжении печатные издания летописей, но мог воспользоваться и той предварительной разработкой летописного материала, какую нашел у своих предшественников, Татищева и Щербатова: у него был в руках и комментированный свод летописных известий, и основанное на них историческое изложение. Что касается актов и статейных списков, — не только они не лежали без употребления в архивах, но имелась уже целая история (Щербатова), по ним составленная; имелись и издания некоторой части их в подлиннике — в приложениях к «Истории» Щербатова, «Вивлиофике», а к концу составления карамзинской «Истории» — ив Румянцевском собрании грамот и договоров. Конечно, это не освобождало от обязанности еще раз пересмотреть рукописные подлинники и столбцы архива Иностранной коллегии; но перечитывать их, имея под руками подробное изложение и получая весь материал к себе на дом, было, конечно, гораздо легче, чем впервые доискиваться этого материала и приводить его в известность во время самой работы, как приходилось делать Щербатову. Наконец, иностранные источники и исследования о древнейшем периоде русской истории были, как мы знаем, не только приняты во внимание, но и напечатаны в извлечениях Татищевым. Предшественники Карамзина не имели только под руками такой вспомогательной работы, какую получил историограф в «Memoriae populorum» Стрит- тера; они не могли иметь также и тех новых данных, которыми обогатила древнейшую нашу историю деятельность Румянцевского кружка. Некоторые средневековые путешествия и сказания иностранцев также уже Щербатовым были употреблены в дело; правда, что в этом отношении «История государства Российского» дала очень много нового. Что касается специальной иностранной литературы о России, то она только и появляться начала во второй половине XVIII в. и, конечно, своевременно становилась известна русским специалистам при посредстве тех немецких исследователей русской истории, которые, главным образом, и составляли эту литературу. Помимо нее, — т. е. исследований Байера, Миллера и Шлецера, не с Трейером же или с другими антиками Селлиева каталога нужно было знакомиться русским исследователям[5]. Остается замечание о неразработанности вспомогательных наук ко времени Карамзина. С ним нельзя не согласиться, но нельзя не прибавить также, что резкой перемены в состоянии этих наук мы не видим и много времени спустя после Карамзина; множество ценных заметок по всем этим наукам рассеяно в примечаниях Карамзина, и все-таки родоначальником русской исторической географии мы должны считать Байера и Татищева, родоначальником русской генеалогии — Миллера и Щербатова; другие же вспомогательные науки и до, и после Карамзина, некоторые даже до нашего времени, остаются в зачаточном состоянии.

Таким образом, если всмотримся внимательнее в приведенную выше характеристику результатов докарамзинской историографии, — характеристику, ставшую как бы обязательным вступлением к оценке карамзинской истории и даже перешедшую из ученых сочинений в учебники[6], — содержание ее распадается на три части. В одной — результаты докарамзинской историографии оценены слишком низко сравнительно с действительностью. В другой — указаны такие пробелы этой историографии, которые не могут считаться заполненными не только Карамзиным, но и позднейшими исследователями. Наконец, в третьей — научный уровень XVIII в. охарактеризован примерами случайными или спускающимися ниже уровня. Таких промахов, какие встречаются в первых томах щербатовской «Истории» или в иных изданиях прошлого века, можно было бы отыскать сколько угодно в исследованиях и изданиях нынешнего столетия[7]. Но никому не придет в голову на основании отдельных ошибок составлять заключение об общем состоянии науки настоящего времени.

Стремясь доказать больше, чем можно, разбираемая характеристика не доказывает ничего, и вопрос о том, что внесено нового в русскую историческую науку «Историей государства Российского», остается открытым. Не имея возможности, в пределах нашей задачи, решать этот вопрос во всей его полноте и определять, что сделал Карамзин для детального изучения специальных исторических вопросов, мы остановимся только на одной стороне дела: на определении того, что нового внесено «Историей» Карамзина в общее движение русской историографии. Мы начнем при этом с обзора внешней истории карамзинского труда и познакомимся с самым процессом работы историографа. Это даст нам возможность определить степень ученой зависимости Карамзина от его предшественников. Затем мы рассмотрим подробно отношение Карамзина к тем же предшественникам по трем, уже употреблявшимся выше, общим рубрикам: по отношению к общему взгляду на задачи историка, на приемы исторического исследования и на общий ход русской истории. Мы попытаемся при этом случае ответить на поставленный ранее вопрос: откуда произошла русская историческая схема, принятая Карамзиным и его предшественниками? Наконец, мы рассмотрим, что делала русская историческая наука в то время, когда Карамзин писал свою «Историю», и в какое отношение стали представители этой науки к труду Карамзина, когда «История» появилась в свет. Всем этим определится отношение «Истории государства Российского» как к предыдущему, так и к последующему движению русской исторической мысли.

  • [1] Прекрасные статьи С. М. Соловьева печатались в «Отечественных записках»(1853. № 10; 1854. №№ 2, 5; 1855. №№ 4, 5; 1856. № 4) и, к сожалению, не вышлиотдельным изданием.
  • [2] Погодин. Т. II. С. 185; Бестужев-Рюмин. Биографии и характеристики. СПб.,1882. С. 206.
  • [3] Погодин. Т. II. С. 24—25; Бестужев-Рюмин. С. 209—211.
  • [4] Об истории печатания летописей в XVIII в. см.: Иконников. Опыт русской историографии. Т. I. С. 112—116.
  • [5] Адам Селлий, умерший монахом в Александро-Невской лавре, оставил рукописный перевод на латинский язык русской летописи и каталог иностранных сочинений о русской истории, напечатанный в Ревеле в 1736 г. под названием «Schediasmaliterarium de scriptoribus qui historiam politico-ecclesiasticam Rossiae scriptis illustrarunt».Русский перевод издан в Москве в 1815 г. («Каталог писателей» и т. д.). Главное содержание каталога составляют, впрочем, не ученые сочинения о России, а сказания иностранцев.
  • [6] См.: Галахов. История русской словесности. 2-е изд. Т. II. С. 92 (выписано из цитированной статьи К. Н. Бестужева-Рюмина).
  • [7] Любопытный перечень промахов в изданиях ученых обществ и отдельных лицнаходим, например, в брошюре Н. П. Лихачева, к сожалению, не вышедшей в свет:По поводу трудов Ярославской губернской архивной комиссии. СПб., 1893. С. 34.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >