Меню
Главная
УСЛУГИ
Авторизация/Регистрация
Реклама на сайте
 
Главная arrow История arrow История Востока
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >

Феномен Японии

То, что обошлось Китаю так дорого, Японией было достигнуто с завидной легкостью, причем оказалось для нее лишь неким стартовым уровнем, в довольно скором времени не просто превзойденным, но и оставленным далеко позади. Япония - единственная из неевропейских стран, чье развитие уже к рубежу XIX-XX вв. позволило ей не просто сравняться с ведущими европейскими державами, но и стать одной из наиболее влиятельных и успешно развивающихся буржуазно-демократических стран мира. Так в чем же разгадка феномена Японии? Конечно, речь должна идти о сложном комплексе причин, об уникальном стечении благоприятных условий и обстоятельств, определивших успех Японии в те весьма неблагоприятные для развития неевропейского мира десятилетия активной экспансии европейских держав, которые ознаменовали собой колониальный раздел мира и насильственное втягивание внутренне не готовых к этому стран в жесткие сети мирового капиталистического хозяйства. Внешне, по сути своей, ситуация была в принципе одинаковой для всех, хотя каждая из стран Востока переносила ее по-своему и имела собственную судьбу, как правило, весьма незавидную. Исключением оказалась Япония, поэтому неудивительно, что ее судьба заслуживает особого, специального анализа.

Япония, как и Китай, открывалась капиталистической Европой дважды. Первый раз это было в XVI в. и сопровождалось знакомством с христианской (католической, преимущественно в ее иезуитской модификации) религиозной культурой и с достижениями европейской науки и техники того времени. Второй раз - после длительных веков закрытия страны и официальных ограничений на сношения с Западом. Интенсивные контакты начались лишь в середине XIX в. Однако, в отличие от Китая, изоляция Японии от европейского мира не только не была абсолютной (впрочем, абсолютной она не была и в Китае), но и не сопровождалась высокомерным официальным отторжением всего иноземного, демонстративным пренебрежением по отношению к нему. Напротив, японцы, привыкшие перенимать у других народов (прежде всего из Китая) все полезное и пригодное для собственного развития и не видевшие в том ничего зазорного либо унизительного, активно продолжали следовать этому благоприятному для себя принципу и в период формального закрытия страны от влияний Запада. Более того, именно на протяжении веков закрытия продолжались энергичные контакты японцев с господствовавшими в юго-восточноазиатском регионе голландцами, а результатом подобных контактов оказалось достаточно широкое и энергичное распространение в Японии достижений западной науки и техники, получившей наименование голландской науки (рангакуся). Таким образом, можно сформулировать первое из благоприятных обстоятельств, способствовавших формированию феномена Японии. Это веками воспитанная склонность к активным полезным заимствованиям извне при отсутствии столь характерного для Китая почитания собственной мудрости и пренебрежения к представителям иных культур.

Островное положение Японии, обусловившее периферийность статуса страны в системе дальневосточной цивилизации и вызвавшее к жизни только что упомянутую склонность к полезным заимствованиям, имело своим следствием и еще одно немаловажное обстоятельство. Это особая роль торговли и мореплавания (вспомним о той роли, которую то и другое в свое время сыграло в судьбах финикийцев и древних греков). Вообще-то формально торговцы в Японии, как и в Китае, занимали приниженное положение. Среди официально признанных сословий (самураи - крестьяне - ремесленники - торговцы) им принадлежало последнее место. Тем не менее реальный статус торговцев был более предпочтительным, нежели в Китае, так как их поддерживали заинтересованные в развитии своих княжеств всесильные даймё. Эти последние не только предоставляли соответствующие льготы своим городам и их торговому люду, но и заботились о развитии морской торговли. Слабость же централизованной власти и специфика сёгуната как системы, ориентированной прежде всего на поддержание военной силы и сохранение статус-кво во взаимоотношениях с влиятельными даймё, объективно способствовали тому, что в позднесредневековой Японии торговля и мореплавание были чем-то вроде частного предпринимательства (хотя и не вполне такого, как в Западной Европе), находившегося под верховной опекой заинтересованных в этом князей.

Нечто похожее было в те же века и во взаимоотношениях Китая со странами южных морей, где активно действовали китайские торговцы. Но если китайцы были при этом формально не связаны с властями империи и даже как бы официально исключались из сферы их внимания, то с японцами дело обстояло иначе. Менее многочисленные и более тесно связанные с родными местами, они находились под покровительством своих даймё, что уже в XVII в. привело к возникновению в Японии богатых торговых домов, в том числе знаменитых впоследствии Мицуи и Сумитомо. Именно через посредство связей такого рода торговцев с внешним миром осуществлялись, в частности, и контакты с голландцами, проникали и заимствовались достижения европейской науки и техники. Этот важный фактор, сыгравший свою серьезную роль в феномене Японии, следовало бы в общих чертах охарактеризовать примерно так. Торговля и мореплавание японцев, которые, как и в случае с китайцами в те же века и в том же регионе, имели явственный характер частнопредпринимательской деятельности, опирались на активную поддержку со стороны власть имущих в Японии. Это не могло не сыграть определенной роли в укреплении формального и, главное, реального статуса торговцев в этой стране.

Итак, японские торговцы и покровительствовавшие им князья вели частнопредпринимательскую по характеру активную внешнюю торговлю и заимствовали достижения западной (голландской) науки и техники. Это были прежде всего те из них, что способствовали развитию торгово-предпринимательской хозяйственно-экономической деятельности, включая плантационное хозяйство, горнодобывающие промыслы и металлургию, судостроение, изготовление оружия. Те же отрасли экономики развивались и усилиями централизованной власти, сёгуната, т.е. были объектом внимания со стороны государства и являли собой неотъемлемую часть государственной экономики, хорошо известной в традиционной Японии, как и на всем Востоке. Однако существенная разница состояла в том, что, по сравнению с Китаем, государство в Японии было несколько иным, причем разница была в пользу частнопредпринимательского начала.

Как о том уже шла речь в первом томе, в Японии по ряду серьезных причин не могла сформироваться чиновничье-бюрократическая система власти с соответствующим аппаратом администраторов, который при этом рекрутировался бы по китайской модели с помощью системы экзаменов. Альтернативой здесь оказалась система военной власти в форме сёгуната, где функции чиновников исполняли в основном самураи, воины-рыцари, с характерным для них кодексом воинской доблести и рыцарского долга (бусидо). Восходя по основным параметрам к китайской традиции (верность долгу чести, преданность господину, почтение к старшему, культ добропорядочности, готовность отдать жизнь во имя соблюдения принятых норм поведения), кодекс самураев, однако, был самобытным явлением. Он лишь внешне соответствовал требованиям конфуцианства, по сути же уводил самураев в сторону выполнения ими военной и военно-феодальной функции, что вполне соответствовало реалиям Японии, но кардинально отличало ее от Китая. Практически это значит, что в Японии не сложилось всеобъемлющего государства с его тотальным контролем над населением. Того самого государства, которое в Китае сковывало китайских торговцев и позволяло им выявлять свои потенции лишь там и тогда, где и когда сильной опеки государства не ощущалось, т.е. вне Китая, прежде всего в странах южных морей. Отсутствие такого государства в Японии сыграло важную роль в успехах этой страны, особенно после реставрации Мэйдзи, когда заново создававшееся государство во главе с императором не только не было обременено многовековыми традициями бюрократизма со всеми свойственными ему пороками, включая косность и коррупцию, но, напротив, было широко открыто для полезных заимствований.

Именно эти заимствования, хлынувшие потоком в конце XIX в., во многом способствовали созданию государственного аппарата на новых началах, включая европейские принципы конституционной монархии, гражданского общества, демократической процедуры и т.п. В годы энергичного натиска колониализма Япония оказалась в условиях национального подъема, быстрого роста и внутреннего развития. Это выгодно отличало ее от подавляющего большинства других стран Востока, которые находились в ту пору в состоянии упадка, столь облегчившего колонизаторам осуществление их целей. Если прибавить к этому, что скудные природные ресурсы не делали в глазах колониальных держав Японию привлекательной, то на поверхность выступит еще один важный фактор, сыгравший свою роль в феномене Японии. В силу ряда причин эта страна оказалась вне пристального внимания колонизаторов.

Разумеется, со временем европейские государства заняли свои позиции в экономике Японии, но не их усилиями здесь осуществлялся процесс энергичной внутренней трансформации традиционной структуры. Он реализовался усилиями молодого ориентировавшегося на европейские стандарты государства, осуществившего ряд радикальных реформ, а также стараниями весьма подготовленных к упомянутой трансформации торгово-промышленных кругов, немалое место в ряду которых заняли и вчерашние даймё, и самураи.

Что же касается нового японского государства, пришедшего на смену многовековому сёгунату, то о нем стоит сказать особо. Это было для Востока действительно необычное государство. Не имевшее в прошлом собственных традиций и готовое идти на разрыв с этим прошлым (с системой сёгуната), японское государство сознательно ориентировалось на иные стандарты, на заимствования с Запада, что проявилось в том числе в его отношениях с частнопредпринимательским сектором народного хозяйства. Кроме того, если во всех без исключения странах Востока традиционное государство само стремилось - и, как правило, было вынуждено - сосредоточить в своих руках контроль над трансформирующейся экономикой, строить новые промышленные предприятия и вообще управлять хозяйством страны, то в Японии дело обстояло совершенно иначе. Распродажа государственных предприятий в руки частных фирм была важным сигналом, свидетельствующим о том, что Япония вполне сознает преимущества и экономическую эффективность частнокапиталистической формы управления экономикой. Более того, государство не только легко смирилось с потерей контроля над бурно развивающейся экономикой страны, но было даже вполне удовлетворено этим процессом, готово активно содействовать ему. Главными же функциями японского государства с конца XIX в. стали те, что характерны именно для общества западного типа, функции политические, т.е. осуществление политики, в которой прежде всего заинтересованы берущие в свои руки заботу об экономике страны частные предбуржуазные собственники новой Японии.

И здесь пора перейти к еще одному важному фактору, определившему не только феномен Японии как таковой, но и облик японской империи, когда она возникла, ее агрессивную политику в первой половине XX, да и в конце XIX в. Речь пойдет все о той же военной функции, о которой уже упоминалось в связи с оценкой статуса и позиций самураев в традиционной Японии. Откуда в Японии столь сильная и развитая военная традиция? Почему конфуцианство именно в этом важнейшем для себя пункте, в строительстве централизованной бюрократической администрации, оказалось вынуждено отступить? Можно было бы представить дело таким образом, что здесь сыграл свою роль основной идейный соперник конфуцианства в Японии, буддизм, на протяжении ряда веков бывший официальной идеологией сёгуната. В этом есть определенный резон, ибо хорошо известно, что буддизм в его специфической японской форме дзэн-буддизма (вариант китайского чань-буддизма) сыграл весьма существенную роль в воспитании поколений самураев, проходивших выучку в дзэнских монастырях с их суровой ориентацией на дисциплину и повиновение наставнику. Но если даже так, то нельзя отделаться от мысли, что сам буддизм, столь невоинственный по своей сути, по доктринальной его основе, стал воинственным именно в условиях Японии. Почему же?

Видимо, решающую роль здесь сыграли исторические условия становления Японии как государства, расчлененность страны на острова и постоянная политическая вражда влиятельных сил при общей не столько слабой, сколько недостаточно сильной и эффективной власти центра. Все это способствовало выходу на передний план военной функции в ее столь специфической для Японии военно-феодальной форме, во многом сходной с Китаем времен Чуньцю или со средневековьем в Западной Европе. Принципы воинской доблести веками оттачивались, достигнув совершенства в виде упоминавшегося уже кодекса бусидо, свода норм поведения самурая (вплоть до харакири). Не исчезли они и после реставрации Мэйдзи. Конечно, ликвидация сёгуната и реформа японской армии сыграли свою роль, однако дух бусидо не ушел в прошлое. Напротив, с выходом на передний план находившейся до того в состоянии полного упадка национальной японской религии, синтоизма (вариант китайского даосизма), с его культом императора как потомка богини Аматерасу, воинский дух японцев как бы обрел новое содержание. Все воины страны, в том числе вчерашние самураи и их потомки, ставшие офицерским корпусом новой армии, должны были быть готовы умереть во имя величия новой Японии и ее императора. Отсюда тот самый дух милитаризма, та откровенная агрессивность, которые стали проявляться во внешней политике Японии по мере развития экономической и прежде всего военно-экономической базы этой страны в конце XIX в.

Выйдя на просторы континентальной Азии, буржуазная Япония с конца XIX и особенно в первой половине XX в. стала откровенно демонстрировать не только свои экономические успехи, хотя они были весьма заметны, и даже не столько свои заимствованные у европейцев формы организации государства и общества, что привлекало к ней симпатии многих реформаторов и революционеров разных стран Азии, в первую очередь китайских. Она демонстрировала миру средневековую по уровню жестокости воинскую традицию, нормы которой сводились к безжалостному уничтожению как побежденных воинов, так и гражданского населения в завоеванных странах, что особенно было заметно на примере Китая. Неизвестно, сколь далеко завели бы Японию этот питавшийся ее традицией и свойственный вне ее разве лишь кочевникам агрессивно-милитаристский дух и соответствующая внешняя политика, если бы не поражение страны во Второй мировой войне. Оно послужило исходным пунктом вынужденной трансформации общества и своего рода завершающим ключевым аккордом в том процессе, который можно назвать феноменом Японии.

Поражение Японии, как упоминалось, привело к коренной ломке внутренней структуры. Оккупационные власти США во главе с генералом Макартуром и его командой немало сделали для того, чтобы привить японцам буржуазно-демократические нормы поведения и заодно вытравить тот милитаристский дух, который сыграл свою роль в предшествующие поражению десятилетия. Результатом преобразований явился выход на передний план тех стандартов и характерных черт японского образа жизни, которые в итоге и обусловили бурное процветание страны во второй половине XX в. Речь о возрождении традиций, гармонично сочетавшихся с теми необходимыми заимствованиями, без которых эффективное функционирование капитализма невозможно. В отличие от Китая, длительное время относившегося к любым заимствованиям осторожно и весьма отрицательно, Япония решительно взяла те из них, которые были для нее в новых условиях жизненно необходимы и способствовали дальнейшему развитию либерально-демократических правовых и политических норм, процедур и гарантий существования собственника. Развитие в этом направлении привело к индивидуализации молодого поколения страны (феномен, вызывающий немалую озабоченность в современной Японии), а его возможные деструктивные последствия были в немалой степени компенсированы традиционной коллективистской этикой, конфуцианским патернализмом. Сочетание заимствованного и своего в японских условиях оказалось достаточно гармоничным. Японская фирма действует сегодня на рынке как собственник, но в то же время представляет собой нечто вроде традиционной социальной корпорации, построенной на принципе патернализма и взаимной поддержки низших и высших во имя успеха общего дела, т.е. процветания фирмы.

Японское государство, будучи вынуждено решительно отказаться от агрессивной внешней политики, энергично переключило свою активность на поддержку экономической деятельности фирм, в свою очередь выступая по отношению к ним все в той же привычной функции всеобщего отца в рамках патерналистских взаимосвязей. И это опять-таки оказалось не только гармоничным, но и экономически весьма эффективным. Не вмешиваясь в экономику непосредственно, государство всемерно содействует ее процветанию, разумно при этом перераспределяя в интересах общества в целом получаемые от упомянутого процветания огромные доходы. Демилитаризованные потомки японских самураев, приобретя необходимую подготовку и навыки, заняли свое место в рядах служащих все тех же фирм ("самураи с портфелями", как их нередко называют) и соответственно переключили свою активность в производящее, конструктивное русло. Во многом восходящее к традиционной конфуцианской дисциплине, культуре и этике труда поведение рабочих, гораздо более склонных к искреннему сотрудничеству с фирмой, нежели к борьбе с ее верхушкой во имя отстаивания своих прав, тоже вносит немалый вклад в процветание страны. Словом, радикальная переориентация японской активности в мирное русло дала бесценные плоды, превратив современную Японию в передовую по многим параметрам страну, включая самые престижные и наукоемкие современные отрасли производства, новейшую технологию, социально-психологический комфорт.

Разумеется, у современной Японии есть свои проблемы. Но феномен Японии важен в том отношении, что он как бы высвечивает внутренние потенции эволюции, которые в определенной степени свойственны всей дальневосточной цивилизации. В конечном счете эти потенции обязаны своим существованием специфической мировоззренческой и социально-этической ориентации, сложившейся еще в древнем Китае и развитой затем конфуцианством. В том, что дело обстоит именно так, убеждают сами японцы с их опытом, навыками, дисциплиной, их заимствованными от конфуцианства (и не деформированными буддизмом или синтоизмом) этикой труда и быта, практикой патернализма. В этом же убеждают современные темпы и особенности развития ряда других стран конфуцианского культурного круга, от Сингапура до Южной Кореи, да и неслыханные темпы преобразований и развития в современном Китае. Другие регионы неевропейского мира, включая и Латинскую Америку, ничего похожего продемонстрировать не в состоянии. Не представляют исключения в этом смысле и страны, разбогатевшие на нефтедолларах, чьи успехи во многом основаны на труде наемников из других регионов, в том числе и с Дальнего Востока (имеются в виду, в частности, корейцы).

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Предметы
Агропромышленность
Банковское дело
БЖД
Бухучет и аудит
География
Документоведение
Журналистика
Инвестирование
Информатика
История
Культурология
Литература
Логика
Логистика
Маркетинг
Медицина
Менеджмент
Недвижимость
Педагогика
Политология
Политэкономия
Право
Психология
Религиоведение
Риторика
Социология
Статистика
Страховое дело
Техника
Товароведение
Туризм
Философия
Финансы
Экология
Экономика
Этика и эстетика