Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow История Востока

Феномен Японии

То, что обошлось Китаю так дорого, Японией было достигнуто с завидной легкостью, причем оказалось для нее лишь неким стартовым уровнем, в довольно скором времени не просто превзойденным, но и оставленным далеко позади. Япония - единственная из неевропейских стран, чье развитие уже к рубежу XIX-XX вв. позволило ей не просто сравняться с ведущими европейскими державами, но и стать одной из наиболее влиятельных и успешно развивающихся буржуазно-демократических стран мира. Так в чем же разгадка феномена Японии? Конечно, речь должна идти о сложном комплексе причин, об уникальном стечении благоприятных условий и обстоятельств, определивших успех Японии в те весьма неблагоприятные для развития неевропейского мира десятилетия активной экспансии европейских держав, которые ознаменовали собой колониальный раздел мира и насильственное втягивание внутренне не готовых к этому стран в жесткие сети мирового капиталистического хозяйства. Внешне, по сути своей, ситуация была в принципе одинаковой для всех, хотя каждая из стран Востока переносила ее по-своему и имела собственную судьбу, как правило, весьма незавидную. Исключением оказалась Япония, поэтому неудивительно, что ее судьба заслуживает особого, специального анализа.

Япония, как и Китай, открывалась капиталистической Европой дважды. Первый раз это было в XVI в. и сопровождалось знакомством с христианской (католической, преимущественно в ее иезуитской модификации) религиозной культурой и с достижениями европейской науки и техники того времени. Второй раз - после длительных веков закрытия страны и официальных ограничений на сношения с Западом. Интенсивные контакты начались лишь в середине XIX в. Однако, в отличие от Китая, изоляция Японии от европейского мира не только не была абсолютной (впрочем, абсолютной она не была и в Китае), но и не сопровождалась высокомерным официальным отторжением всего иноземного, демонстративным пренебрежением по отношению к нему. Напротив, японцы, привыкшие перенимать у других народов (прежде всего из Китая) все полезное и пригодное для собственного развития и не видевшие в том ничего зазорного либо унизительного, активно продолжали следовать этому благоприятному для себя принципу и в период формального закрытия страны от влияний Запада. Более того, именно на протяжении веков закрытия продолжались энергичные контакты японцев с господствовавшими в юго-восточноазиатском регионе голландцами, а результатом подобных контактов оказалось достаточно широкое и энергичное распространение в Японии достижений западной науки и техники, получившей наименование голландской науки (рангакуся). Таким образом, можно сформулировать первое из благоприятных обстоятельств, способствовавших формированию феномена Японии. Это веками воспитанная склонность к активным полезным заимствованиям извне при отсутствии столь характерного для Китая почитания собственной мудрости и пренебрежения к представителям иных культур.

Островное положение Японии, обусловившее периферийность статуса страны в системе дальневосточной цивилизации и вызвавшее к жизни только что упомянутую склонность к полезным заимствованиям, имело своим следствием и еще одно немаловажное обстоятельство. Это особая роль торговли и мореплавания (вспомним о той роли, которую то и другое в свое время сыграло в судьбах финикийцев и древних греков). Вообще-то формально торговцы в Японии, как и в Китае, занимали приниженное положение. Среди официально признанных сословий (самураи - крестьяне - ремесленники - торговцы) им принадлежало последнее место. Тем не менее реальный статус торговцев был более предпочтительным, нежели в Китае, так как их поддерживали заинтересованные в развитии своих княжеств всесильные даймё. Эти последние не только предоставляли соответствующие льготы своим городам и их торговому люду, но и заботились о развитии морской торговли. Слабость же централизованной власти и специфика сёгуната как системы, ориентированной прежде всего на поддержание военной силы и сохранение статус-кво во взаимоотношениях с влиятельными даймё, объективно способствовали тому, что в позднесредневековой Японии торговля и мореплавание были чем-то вроде частного предпринимательства (хотя и не вполне такого, как в Западной Европе), находившегося под верховной опекой заинтересованных в этом князей.

Нечто похожее было в те же века и во взаимоотношениях Китая со странами южных морей, где активно действовали китайские торговцы. Но если китайцы были при этом формально не связаны с властями империи и даже как бы официально исключались из сферы их внимания, то с японцами дело обстояло иначе. Менее многочисленные и более тесно связанные с родными местами, они находились под покровительством своих даймё, что уже в XVII в. привело к возникновению в Японии богатых торговых домов, в том числе знаменитых впоследствии Мицуи и Сумитомо. Именно через посредство связей такого рода торговцев с внешним миром осуществлялись, в частности, и контакты с голландцами, проникали и заимствовались достижения европейской науки и техники. Этот важный фактор, сыгравший свою серьезную роль в феномене Японии, следовало бы в общих чертах охарактеризовать примерно так. Торговля и мореплавание японцев, которые, как и в случае с китайцами в те же века и в том же регионе, имели явственный характер частнопредпринимательской деятельности, опирались на активную поддержку со стороны власть имущих в Японии. Это не могло не сыграть определенной роли в укреплении формального и, главное, реального статуса торговцев в этой стране.

Итак, японские торговцы и покровительствовавшие им князья вели частнопредпринимательскую по характеру активную внешнюю торговлю и заимствовали достижения западной (голландской) науки и техники. Это были прежде всего те из них, что способствовали развитию торгово-предпринимательской хозяйственно-экономической деятельности, включая плантационное хозяйство, горнодобывающие промыслы и металлургию, судостроение, изготовление оружия. Те же отрасли экономики развивались и усилиями централизованной власти, сёгуната, т.е. были объектом внимания со стороны государства и являли собой неотъемлемую часть государственной экономики, хорошо известной в традиционной Японии, как и на всем Востоке. Однако существенная разница состояла в том, что, по сравнению с Китаем, государство в Японии было несколько иным, причем разница была в пользу частнопредпринимательского начала.

Как о том уже шла речь в первом томе, в Японии по ряду серьезных причин не могла сформироваться чиновничье-бюрократическая система власти с соответствующим аппаратом администраторов, который при этом рекрутировался бы по китайской модели с помощью системы экзаменов. Альтернативой здесь оказалась система военной власти в форме сёгуната, где функции чиновников исполняли в основном самураи, воины-рыцари, с характерным для них кодексом воинской доблести и рыцарского долга (бусидо). Восходя по основным параметрам к китайской традиции (верность долгу чести, преданность господину, почтение к старшему, культ добропорядочности, готовность отдать жизнь во имя соблюдения принятых норм поведения), кодекс самураев, однако, был самобытным явлением. Он лишь внешне соответствовал требованиям конфуцианства, по сути же уводил самураев в сторону выполнения ими военной и военно-феодальной функции, что вполне соответствовало реалиям Японии, но кардинально отличало ее от Китая. Практически это значит, что в Японии не сложилось всеобъемлющего государства с его тотальным контролем над населением. Того самого государства, которое в Китае сковывало китайских торговцев и позволяло им выявлять свои потенции лишь там и тогда, где и когда сильной опеки государства не ощущалось, т.е. вне Китая, прежде всего в странах южных морей. Отсутствие такого государства в Японии сыграло важную роль в успехах этой страны, особенно после реставрации Мэйдзи, когда заново создававшееся государство во главе с императором не только не было обременено многовековыми традициями бюрократизма со всеми свойственными ему пороками, включая косность и коррупцию, но, напротив, было широко открыто для полезных заимствований.

Именно эти заимствования, хлынувшие потоком в конце XIX в., во многом способствовали созданию государственного аппарата на новых началах, включая европейские принципы конституционной монархии, гражданского общества, демократической процедуры и т.п. В годы энергичного натиска колониализма Япония оказалась в условиях национального подъема, быстрого роста и внутреннего развития. Это выгодно отличало ее от подавляющего большинства других стран Востока, которые находились в ту пору в состоянии упадка, столь облегчившего колонизаторам осуществление их целей. Если прибавить к этому, что скудные природные ресурсы не делали в глазах колониальных держав Японию привлекательной, то на поверхность выступит еще один важный фактор, сыгравший свою роль в феномене Японии. В силу ряда причин эта страна оказалась вне пристального внимания колонизаторов.

Разумеется, со временем европейские государства заняли свои позиции в экономике Японии, но не их усилиями здесь осуществлялся процесс энергичной внутренней трансформации традиционной структуры. Он реализовался усилиями молодого ориентировавшегося на европейские стандарты государства, осуществившего ряд радикальных реформ, а также стараниями весьма подготовленных к упомянутой трансформации торгово-промышленных кругов, немалое место в ряду которых заняли и вчерашние даймё, и самураи.

Что же касается нового японского государства, пришедшего на смену многовековому сёгунату, то о нем стоит сказать особо. Это было для Востока действительно необычное государство. Не имевшее в прошлом собственных традиций и готовое идти на разрыв с этим прошлым (с системой сёгуната), японское государство сознательно ориентировалось на иные стандарты, на заимствования с Запада, что проявилось в том числе в его отношениях с частнопредпринимательским сектором народного хозяйства. Кроме того, если во всех без исключения странах Востока традиционное государство само стремилось - и, как правило, было вынуждено - сосредоточить в своих руках контроль над трансформирующейся экономикой, строить новые промышленные предприятия и вообще управлять хозяйством страны, то в Японии дело обстояло совершенно иначе. Распродажа государственных предприятий в руки частных фирм была важным сигналом, свидетельствующим о том, что Япония вполне сознает преимущества и экономическую эффективность частнокапиталистической формы управления экономикой. Более того, государство не только легко смирилось с потерей контроля над бурно развивающейся экономикой страны, но было даже вполне удовлетворено этим процессом, готово активно содействовать ему. Главными же функциями японского государства с конца XIX в. стали те, что характерны именно для общества западного типа, функции политические, т.е. осуществление политики, в которой прежде всего заинтересованы берущие в свои руки заботу об экономике страны частные предбуржуазные собственники новой Японии.

И здесь пора перейти к еще одному важному фактору, определившему не только феномен Японии как таковой, но и облик японской империи, когда она возникла, ее агрессивную политику в первой половине XX, да и в конце XIX в. Речь пойдет все о той же военной функции, о которой уже упоминалось в связи с оценкой статуса и позиций самураев в традиционной Японии. Откуда в Японии столь сильная и развитая военная традиция? Почему конфуцианство именно в этом важнейшем для себя пункте, в строительстве централизованной бюрократической администрации, оказалось вынуждено отступить? Можно было бы представить дело таким образом, что здесь сыграл свою роль основной идейный соперник конфуцианства в Японии, буддизм, на протяжении ряда веков бывший официальной идеологией сёгуната. В этом есть определенный резон, ибо хорошо известно, что буддизм в его специфической японской форме дзэн-буддизма (вариант китайского чань-буддизма) сыграл весьма существенную роль в воспитании поколений самураев, проходивших выучку в дзэнских монастырях с их суровой ориентацией на дисциплину и повиновение наставнику. Но если даже так, то нельзя отделаться от мысли, что сам буддизм, столь невоинственный по своей сути, по доктринальной его основе, стал воинственным именно в условиях Японии. Почему же?

Видимо, решающую роль здесь сыграли исторические условия становления Японии как государства, расчлененность страны на острова и постоянная политическая вражда влиятельных сил при общей не столько слабой, сколько недостаточно сильной и эффективной власти центра. Все это способствовало выходу на передний план военной функции в ее столь специфической для Японии военно-феодальной форме, во многом сходной с Китаем времен Чуньцю или со средневековьем в Западной Европе. Принципы воинской доблести веками оттачивались, достигнув совершенства в виде упоминавшегося уже кодекса бусидо, свода норм поведения самурая (вплоть до харакири). Не исчезли они и после реставрации Мэйдзи. Конечно, ликвидация сёгуната и реформа японской армии сыграли свою роль, однако дух бусидо не ушел в прошлое. Напротив, с выходом на передний план находившейся до того в состоянии полного упадка национальной японской религии, синтоизма (вариант китайского даосизма), с его культом императора как потомка богини Аматерасу, воинский дух японцев как бы обрел новое содержание. Все воины страны, в том числе вчерашние самураи и их потомки, ставшие офицерским корпусом новой армии, должны были быть готовы умереть во имя величия новой Японии и ее императора. Отсюда тот самый дух милитаризма, та откровенная агрессивность, которые стали проявляться во внешней политике Японии по мере развития экономической и прежде всего военно-экономической базы этой страны в конце XIX в.

Выйдя на просторы континентальной Азии, буржуазная Япония с конца XIX и особенно в первой половине XX в. стала откровенно демонстрировать не только свои экономические успехи, хотя они были весьма заметны, и даже не столько свои заимствованные у европейцев формы организации государства и общества, что привлекало к ней симпатии многих реформаторов и революционеров разных стран Азии, в первую очередь китайских. Она демонстрировала миру средневековую по уровню жестокости воинскую традицию, нормы которой сводились к безжалостному уничтожению как побежденных воинов, так и гражданского населения в завоеванных странах, что особенно было заметно на примере Китая. Неизвестно, сколь далеко завели бы Японию этот питавшийся ее традицией и свойственный вне ее разве лишь кочевникам агрессивно-милитаристский дух и соответствующая внешняя политика, если бы не поражение страны во Второй мировой войне. Оно послужило исходным пунктом вынужденной трансформации общества и своего рода завершающим ключевым аккордом в том процессе, который можно назвать феноменом Японии.

Поражение Японии, как упоминалось, привело к коренной ломке внутренней структуры. Оккупационные власти США во главе с генералом Макартуром и его командой немало сделали для того, чтобы привить японцам буржуазно-демократические нормы поведения и заодно вытравить тот милитаристский дух, который сыграл свою роль в предшествующие поражению десятилетия. Результатом преобразований явился выход на передний план тех стандартов и характерных черт японского образа жизни, которые в итоге и обусловили бурное процветание страны во второй половине XX в. Речь о возрождении традиций, гармонично сочетавшихся с теми необходимыми заимствованиями, без которых эффективное функционирование капитализма невозможно. В отличие от Китая, длительное время относившегося к любым заимствованиям осторожно и весьма отрицательно, Япония решительно взяла те из них, которые были для нее в новых условиях жизненно необходимы и способствовали дальнейшему развитию либерально-демократических правовых и политических норм, процедур и гарантий существования собственника. Развитие в этом направлении привело к индивидуализации молодого поколения страны (феномен, вызывающий немалую озабоченность в современной Японии), а его возможные деструктивные последствия были в немалой степени компенсированы традиционной коллективистской этикой, конфуцианским патернализмом. Сочетание заимствованного и своего в японских условиях оказалось достаточно гармоничным. Японская фирма действует сегодня на рынке как собственник, но в то же время представляет собой нечто вроде традиционной социальной корпорации, построенной на принципе патернализма и взаимной поддержки низших и высших во имя успеха общего дела, т.е. процветания фирмы.

Японское государство, будучи вынуждено решительно отказаться от агрессивной внешней политики, энергично переключило свою активность на поддержку экономической деятельности фирм, в свою очередь выступая по отношению к ним все в той же привычной функции всеобщего отца в рамках патерналистских взаимосвязей. И это опять-таки оказалось не только гармоничным, но и экономически весьма эффективным. Не вмешиваясь в экономику непосредственно, государство всемерно содействует ее процветанию, разумно при этом перераспределяя в интересах общества в целом получаемые от упомянутого процветания огромные доходы. Демилитаризованные потомки японских самураев, приобретя необходимую подготовку и навыки, заняли свое место в рядах служащих все тех же фирм ("самураи с портфелями", как их нередко называют) и соответственно переключили свою активность в производящее, конструктивное русло. Во многом восходящее к традиционной конфуцианской дисциплине, культуре и этике труда поведение рабочих, гораздо более склонных к искреннему сотрудничеству с фирмой, нежели к борьбе с ее верхушкой во имя отстаивания своих прав, тоже вносит немалый вклад в процветание страны. Словом, радикальная переориентация японской активности в мирное русло дала бесценные плоды, превратив современную Японию в передовую по многим параметрам страну, включая самые престижные и наукоемкие современные отрасли производства, новейшую технологию, социально-психологический комфорт.

Разумеется, у современной Японии есть свои проблемы. Но феномен Японии важен в том отношении, что он как бы высвечивает внутренние потенции эволюции, которые в определенной степени свойственны всей дальневосточной цивилизации. В конечном счете эти потенции обязаны своим существованием специфической мировоззренческой и социально-этической ориентации, сложившейся еще в древнем Китае и развитой затем конфуцианством. В том, что дело обстоит именно так, убеждают сами японцы с их опытом, навыками, дисциплиной, их заимствованными от конфуцианства (и не деформированными буддизмом или синтоизмом) этикой труда и быта, практикой патернализма. В этом же убеждают современные темпы и особенности развития ряда других стран конфуцианского культурного круга, от Сингапура до Южной Кореи, да и неслыханные темпы преобразований и развития в современном Китае. Другие регионы неевропейского мира, включая и Латинскую Америку, ничего похожего продемонстрировать не в состоянии. Не представляют исключения в этом смысле и страны, разбогатевшие на нефтедолларах, чьи успехи во многом основаны на труде наемников из других регионов, в том числе и с Дальнего Востока (имеются в виду, в частности, корейцы).

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы