Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow ИСТОРИЯ ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XVII-XVIII ВЕКОВ
Посмотреть оригинал

Джон Мильтон

Джон Мильтон (1608—1674) — крупнейший английский поэт XVII в. - родился в протестантской семье, воспитывался в традициях чистоты и трудолюбия, рос в атмосфере любви. Его отец был нотариусом, увлеченным музыкой. Когда будущему поэту было пять лет, семья поселилась на Бред- стрит, неподалеку от которой находилась таверна «Русалка», где любили встречаться английские драматурги. Мильтон учился в школе при соборе Святого Павла и, вполне вероятно, мог слышать проповеди Джона Донна.

В школьные годы Мильтон заявил о себе, как о вдумчивом и глубоком человеке, склонном к уединению и размышлению, и довольно рано начал писать стихи сначала на латинском и итальянском языках, а затем и по-английски. Образование он продолжил в Кембридже, где получил степени бакалавра и магистра. В раннем творчестве Мильтона появляются темы и идеи, которые поэт будет развивать в течение всей жизни. В это время он создает дилогию «Жизнерадостный» и «Задумчивый», в которых противопоставляет радости простой сельской жизни труду познания, сочетая при этом традиции античных буколик с приметами христианской жизни: наряду с многочисленными именами античных богов и героев в его текстах появляются колокольный звон, цветные витражи соборов, звуки органа и песнопения прихожан. Интересно, что в этих ранних текстах высказана мечта о том, чтобы на излете жизни возникла возможность вернуться к поэтическому творчеству, пусть это будет сопряжено со значительными ограничениями. Этой мечте суждено будет сбыться.

И пусть, когда промчатся годы,

Я возвращусь иод эти своды,

Во власяницу облачусь,

В замшенной келье поселюсь,

Вникая в свойства нам известных Целебных трав и тел небесных,

И в старости сложу, даст бог,

Хоть несколько высоких строк...

Коль ждет меня судьба такая,

Твой, Меланхолия, слуга я.

(Пер. Ю. Б. Корнеева)

Важная для Мильтона проблема возможности проникновения зла в человека исследуется в ранней пасторальной драме «Комус» (публ. 1637). Как и Шекспир, Мильтон утверждает, что зло не может проникнуть в человека помимо его воли. В этом произведении Мильтон рассказывает о лесном духе, взявшем на себя право карать людей за их грехи, наказывая каждого сообразно прегрешению. В его лес, наполненный полу-людьми полу-зве- рями, попадает юная и чистая Девушка, которую Комусу не удается сломить. Несмотря на угрозу, что она находится в полной его власти и никто ей помочь не в состоянии, Девушка остается непреклонной. Веря, что добродетель восторжествует и спасение придет, она оказывается победительницей.

Немаловажно, что в 1637—1639 гг. Мильтон совершил поездку в Италию, где встречался с Галилеем, широта взглядов которого на строение Вселенной безусловно скажется в позднем творчестве Мильтона.

В годы Английской революции Мильтон сотрудничал с правительством Кромвеля, выполняя обязанности латинского секретаря. В эти годы им написаны политические памфлеты и «Краткая история Московии и других малоизвестных стран, лежащих на восток от России» (публ. 1682). Будучи фактическим главой дипломатического ведомства, Мильтон осуществлял и контролировал внешнеполитические контакты республики, в том числе и с Россией. Он пишет историю Московии, пытаясь выявить общность событий смутного времени в России и Англии эпохи буржуазной революции. Интенсивность работы в правительстве Кромвеля привела Мильтона к полной потере зрения.

После смерти Кромвеля, реставрации монархии и возвращения в страну Карла II Мильтон чудом избежал репрессий. В эти годы ему помогают сестра, жена и дочери. И он создает три свои самые значительные произведения: поэмы «Потерянный рай», «Возвращенный рай» и поэтическую драму «Самсон-борец». В молодости Мильтон мечтал написать эпическую поэму, посвященную рыцарям Круглого стола. В зрелости он меняет замысел и все три произведения пишет на библейские сюжеты.

Самым значительным произведением Мильтона стала поэма «Потерянный рай». В ней Мильтон задается целью исследовать проблему возможности проникновения зла в человека и доискаться до истоков грехопадения, до причин, послуживших основой того, что привело человека к потере бессмертия и рая.

Структурно поэма состоит из 12 книг.

Начальные строки поэмы выполняют функцию предисловия, в котором определяется ее проблематика и временные границы. В них говорится, что в произведении будут рассмотрены события от грехопадения Человека до искупления его вины Христом, принявшим смерть во имя спасения Человечества. На самом деле временные рамки поэмы оказываются сдвинутыми по сравнению с заявленным планом. Начало повествования — низвержение с Небес полчищ Сатаны, восставшего против Бога, а далее граница самых ранних событий сдвигается к моменту сотворения мира (книга VII). Заканчивается действие в поэме изгнанием Адама и Евы из Рая (книга XII), а самые поздние сведения о жизни на Земле содержатся в рассказе Архангела и едва доходят до Великого потопа. Таким образом, правомочнее было бы предположить, что в первых строках произведения автору, во-первых, было важнее определить суть происходящего — от падения до спасения, — а не его хронологию, во-вторых, что автор, видимо, воспринимал «Потерянный рай» и «Возвращенный рай» как дилогию, которой предпослал общий Пролог.

Несоответствие заявленной в Прологе хронологии действительному событийному ряду объясняется также и тем, что работая с текстом Священного писания, Мильтон придерживается концепции, согласно которой в мире все сосуществует одномоментно: то, чему суждено сбыться в земной истории, уже предрешено, уже свершилось на Небесах. Так, до земного воплощения Христа он уже сидит одесную с Отцом, являясь его нераздельной и нссли- янной частью. Еще до грехопадения человека и до проникновения поверженного Сатаны в райский сад Всевидящий и Всезнающий Творец знает, и с какой целью Сатана стремится в рай, и то, что скорее всего, ему удастся искусить человека, который потеряет бессмертие и будет смертным, пока кто- нибудь не отдаст за него жизнь. Бог-Сын отвечает, что сделает это, не задумываясь, ведь Человек его брат. Еще раз отметим, что такое решение принято до того, как Сатана приступит к реализации своего плана искушения. Таким образом, при определении хронологии событийного ряда, в котором уже все состоялось, для автора оказывается важным не обозначение начата и конца событий, а вычленение смыслового события, которое размыкает это кольцо и на котором автор делает акцент. В первой, наиболее значимой строке поэмы Мильтон объявляет основную проблему своего поэтического исследования: его будет интересовать, прежде всего, с чего начались все беды человека, как он мог потерять рай, в чем корень и причина грехопадения.

Стремясь определить, что стало причиной грехопадения, с чего все началось, автор обращается к моменту низвержения Сатаны и тому, как, придя в себя после многодневного беспамятства от удара о твердь, падшие ангелы проводят совет, обсуждая, как им действовать дальше. Мильтон описывает ад отлично от того, как это было сделано у Данте. Ад Данте находился на Земле, которую Бог создал как темницу для низверженного Люцифера. Ад Мильтона находится на задворках Вселенной, куда не доходит Божественный свет. В связи с этим обратим внимание на глубокий смысл русского слова «отлучить» — лишить светового луча. Огни там горят, не производя света, но делая лишь видимой саму тьму: «but rather darkness visible (но видимую тьму)». Замечание Мильтона о том, что Свет, являясь атрибутом Бога, не доходит до адских глубин, поразило Пушкина. Пушкинская черновая заметка 1827 г. «О смелости выражений» свидетельствует о знакомстве русского поэта с текстом «Потерянного рая»: «Мильтон говорит, что адское пламя давало токмо различить вечную тьму преисподней»[1], — отмечает Пушкин и причисляет находку Мильтона к числу «смелых выражений», «сильно и необыкновенно» передающих «ясную мысль и поэтические картины»[2]. Эту высшую «смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию» Пушкин признавал за Данте, Шекспиром, Мольером, Гете, и Мильтоном[3].

Произведение Мильтона определяют как синтетическую поэму, в которой присутствуют черты эпоса, лирики и драмы, и во всех литературных родах Мильтон проявляет себя как незаурядный поэт. Его произведение эпично по пространственно-временному масштабу, грандиозности планов и событий, титанизму образов, в нем есть повествовательность, событийность, которая обретает черты драматического конфликта: противопоставленность добра и зла внешнего по отношению к Человеку до грехопадения, как в моралите, и оборачивающегося трагичным при перенесении конфликта внутрь Человека при грехопадении. Мильтону в равной степени удаются написанные по всем правилам риторического искусства монологи падших ангелов на совете у Сатаны (в книгах I и IX) и описания масштабных просторов Вселенной, по которой мчится искуситель, устремив свой полет к Земле, которая видится ему маленьким голубым шариком. Приближаясь к Божественному миру, он попадает из мира Хаоса в мир Природы (Книга II), идея которой у Мильтона сопряжена с гармонией и порядком. Пасторально-идиллические описания рая, в котором нет полюсов холода и непогоды, кедр растет рядом с пальмой, а лев играет с ягненком, поскольку нет и смерти, оказывают на читателя не меньшее эстетическое воздействие, чем картины мира, в который приходят Грех и Смерть.

Мильтон отводит особую роль красоте, под воздействием которой в сердце Сатаны рождается стремление к раскаянию и прощению, продиктованные желанием принадлежать к прекрасному миру красоты и порядка, но ложно понятый долг перед оставленными в аду соратниками, продиктованный гордыней, заставляет его упорствовать во зле.

Сам автор определяет свою поэму как героическую и трагическую (книга IX). Нечто парадоксальное возникает в тексте поэмы, когда рассказав с высоким поэтическим мастерством в VI книге о битве Небесных ратей с полчищами Сатаны, в начале книги IX Мильтон заявляет: «Наклонности мне не дано описывать войну» («Not sedulous by nature to indite / Wars»). Так автор еще раз после Пролога выразил неукоснительную потребность четко обозначить наиболее важную тему поэмы: не битва в ней главное, не открытое противостояние. Определяя свою поэму как героическую, Мильтон отделяет себя и свое творение от традиционных героических поэм, для которых «единственным досель предметом» воспевания были воинские подвиги. Главное для автора суметь сказать о внутреннем величии, заключающемся в способности не лгать самому себе. Таковым обладает Сын Творца, который, не задумываясь, предлагает свою жизнь в обмен на спасение человека. За его верой в то, что Отец его не покинет, воскресит, вернет, стоит не изворотливое малодушие, не лукавство, а сила.

Мильтон доискивается до основ грехопадения, начало которого видит в неверии Сатаны. В одном из своих монологов тот рассуждает: «Никто не помнит своего рождения. И я не помню. Бог говорит, что Он всех нас создал». И Слово, как и Свет, являющееся атрибутом Бога, заставляет Сатану проговориться правдой. Он продолжает: «А я не верю. Я считаю себя таким же самозародившимся»... И в тот момент, когда читатель ждет сравнения, «как Бог», — Слово заставляет проговориться правдой, и Сатана говорит: «Я такой же, как Тьма», ассоциируя себя вовсе не с миром Света (книга V). В переводе А. А. Штейнберга это звучит как «Мы саморождеиы, самовозникли / Благодаря присущей нам самим / Жизнетворящей силе».

Такое заявление в рамках эпической поэмы, насквозь пропитанной высоким чувством принадлежности к роду и желанием его защищать, равно отречению от служения и переводит Сатану из ранга героев в антигерои. Противопоставленность Сатаны миру света доказывает ошибочность репутации поэмы, как богоборческой. Обычно у сторонников такой точки зрения существуют два взаимосвязанных аргумента. Первый: Сатана - яркий образ, он красив, могуч, крылат, готов взять на себя самое трудное. Второй: Бог описан несравнимо более скупо. У такого положения дел есть свои эстетические и нравственные причины. В описании Сатаны Мильтон не связан никакими ограничениями. Он описывает красивое и могучее крылатое существо, хотя и падшего, но все же ангела, ростом с кедр. При описании Бога Мильтон сталкивается с принципиальной иконографической трудностью: Бога нельзя видеть, Бог есть Свет. Данте в финале «Божественной комедии», преодолевая эту трудность, изобразил Бога, как три неслиянных и нераздельных огненных шара. Мильтон идет другим путем, опираясь на утверждение о том, что Бог создал человека по своему образу и подобию и к тому же явил миру Своего Сына, который, должно быть, похож на Отца. Соприкасаясь с необходимостью изобразить неведомое, Мильтон использует следующий ход: он говорит о том, что Бог восседает на троне, рядом с ним одесную сидит Его Сын, и каждый при чтении волен использовать тот образ, который сложился в его сознании. Сказанное поэтом ничему не противоречит. Несмотря на скупость портретной характеристики, образ в поэме оказывается прекрасно разработанным. Его мощь и могущество переданы в седьмой песни, рассказывающей о сотворении мира Словом, в сценах Небесной битвы. Его величие и праведность подчеркнуты в эпизодах, повествующих о дарении права свободы воли и свободного выбора, признаваемого за любым существом. Как бы ни было жаль новое творение — Человека, вмешаться в события значило бы подвергнуть сомнению неукоснительный закон свободы воли. Его мудрость явлена в ответе на вопрос о том, зачем Ему, столь самодостаточному, нужны твар- ные создания («Для того, чтобы было кому любить этот мир»), из которого следует, что Бог творит мир для Любви и только для Любви.

Важен и еще один аргумент в пользу того, что поэма не является богоборческой. В монологе Маммоны — духа искушающего людей золотом - на совете Сатаны (в книге I) аргумент за аргументом находится и пускается в ход для того, чтобы оправдать трусливую позицию: не стоит воевать с непобедимым противником. Маммона находит красивый ход, позволяющий сохранить достоинство: не нужно штурмовать Небеса, нужно выстраивать новую мирную жизнь и черпать благо в самих себе. Высокая, достойная позиция? Но Слово начинает вести оратора за собой, и Маммона проговаривается: «and from our own /Live to ourselves» — «и заживем сами для себя» (книга II).

В себе поищем блага. Станем жить

По-своему и для самих себя,

Привольно, независимо, — пускай

В глубинах Преисподней[4].

И в этой «жизни для себя» прорывается весь трагизм богооставлен- ности, отлученности от высшей гармонии, доказательством которых станет монументальный, великолепный, но лишенный красоты (как начала Божественного), возведенный падшими ангелами Пандемониум — дворец Сатаны. Позиция, которую сформулирует Маммона, — «жить для себя» - противоречит установке эпической поэмы на желание защищать свой род, как главной добродетели. Она опасна даже в стане Сатаны, который становится самостоятельным кланом, требующим единения. Эта установка окажется противопоставленной и той, которую Архангел Михаил посоветует взращивать в душе Адаму: самой Charity — милосердию, способности жить для другого, одновременно чувствуя и помня, что твое существование исполнено высшего смысла: посвящено обретению утраченной гармонии.

Настаивая на том, что зло не может проникнуть в человека помимо его воли (об этом говорит Адам в книге IX), Мильтон дописывает эпизод, не имеющий аналога в Священном Писании. Сатана подкрадывается к спящей Еве в облике жабы и нашептывает ей искусительные речи, после чего проснувшаяся Ева испытывает ранее незнакомые ей ощущения. Это воздействие на человека в состоянии сна, когда воля его расслаблена, становится связующим элементом для того, чтобы зародить в нем конфликт Веры и Сомнения, разлад Чувства и Мысли. Внимание к внутреннему состоянию персонажей, миру чувств и эмоций свидетельствует о силе лирического таланта Мильтона. Вся поэма пронизана системой противопоставлений, главное из которых Тьма и Свет, Добро и Зло. Тревожный сон, навеянный Сатаной, противопоставлен сну, навеянному ей Архангелом, который дарует успокоение (книга XII).

Разрабатывая Библейский эпизод искушения у Древа познания, Мильтон показывает, как Сатана ставит на службу злу Божественный дар Слова. Он лжет Еве, сознание которой подготовлено к восприятию лжи, о том, что вкушал плод с Древа познания и стал говорящим, и искушает ее предположением о том, что Бог боится того, что она — изначально наделенная даром слова, сравнится с ним или встанет выше него, став богиней. Описывая сам момент грехопадения, Мильтон рассказывает о содрогании земли, когда Ева срывает плод с Древа познания Добра и Зла и о повторном содрогании, когда она плод вкушает (книга IX). В это мгновение человек словно бы выделяется из мира природы, что дает ему возможность осознать и оценить себя и свое положение в мире. Далее Мильтон перечисляет состояния, проживаемые Евой, рождающиеся в ней стыд, зависть, коварство, склонность ко лжи, чем дает понять, что вкусив плод с Древа познания, Человек открыл для себя зло, что добро было изначально для него открытым.

Воспитанный в пуританской семье, Мильтон чувствовал особую ответственность за интерпретацию каждого Библейского слова. И если и привносил что-то от себя, то делал это с полной ответственностью, глубоко продумав. Адам у Мильтона оказывается героизирован. Он чрезвычайно умен и вступает на путь падения не по недомыслию и не из-за неверия, но сознательно выбирая путь, который избрала Ева, не оставляя ее в беде. В этом сказывается способность человека быть верным и сохранять свое достоинство перед лицом трудностей. В Адаме нет зла, и другое решение для него неприемлемо.

В связи со сценой у Древа познания возникает искусительный вопрос о том, что знание человеку дано Сатаной. Он снимается при полном и внимательном знакомстве с текстом поэмы. В книге V есть сцены, в которых Архангел Рафаил приходит к Адаму по поручению Бога для того, чтобы отвечать на его вопросы об устройстве мира и природе Человека. Он рассказывает Человеку об ангельской сущности, о том, что ангелы имеют обоняние, осязание, слух и зрение. Они сжигают пищу, устраняя все ненужное, «претворив / Телесное в бесплотное». Рафаил произносит ключевые слова о природе Человека: Бог создал его совершенным и способным к самосовершенствованию, наделив свободой воли, что напрочь разбивает домыслы Сатаны о деспотизме Бога. Добровольное служение Всевышнему провозглашается как добродетель, превозносимая в традициях эпической культуры. Достойный правитель признает и превозносит достоинства своих подчиненных. Служить ему большая честь и благо. Именно о возвышающем служении достойному владыке, которое противоположно унизительной подчиненности существу недостойному говорит Серафим Абдиил в споре с Сатаной:

...Природа и Господь Один закон гласят: повелевать Достоин Тот, кто подданных превысил Достоинством. Но истинное рабство Служить безумцу или бунтарю,

Который на Владыку восстает,

Его превосходящего во всем.

(Книга VI)

Вряд ли достойным можно посчитать искусителя, утверждающего:

Жаждущий достичь Вершины власти должен быть готов Па брюхе пресмыкаться и дойти До крайней низости.

(Книга IX)

Продолжая разговор о природе знания, Архангел предостерегает Адама от ненужных сомнений и ложных исканий, утверждая, что Человеку дано самое главное знание — о том, что он любим Богом (книга VIII). Адам рассказывает Архангелу о своих первых впечатлениях от мира, о том, как в него входило знание природы вещей. Архангел говорит о мудрости устройства мира, о непостижимости Божественного замысла и о бесполезности попыток познать то, что не дано узнать Человеку, о мудрости неведения, умении

...не отравлять

Тревожным суемудрием — услад Блаженной жизни, от которой Бог Заботы и волненья удалил,

Им повелев не приближаться к нам,

Доколе сами их не привлечем Мечтаньями пустыми и тщетой Излишних знаний. Суетная мысль,

Неукрощенное воображенье.

(Книга VIII)

Все эго мешает Человеку быть счастливым.

Бог позволяет людям лишь догадываться о законах устройства мира и приоткрывает свои секреты, смеясь над потугами людей в них разобраться:

Все мирозданье предоставил Он Любителям догадок, может быть,

Над ними посмеяться возжелав,

Над жалким суемудрием мужей Ученых, над бесплодною тщетой Их мнений будущих, когда они Исчислят звезды, создавать начнут Модели умозрительных небес И множество придумывать систем,

Одну другой сменяя, им стремясь Правдоподобность мнимую придать.

(Книга VIII)

Вопросы Адама касаются и того, что было до него, и как был создан мир. В книге VI — единственной, написанной по законам классической героической поэмы, описывается сражение Небесных ратей с армией Сатаны. Архангел Рафаил рассказывает Адаму о сатанинском замысле и о создании им сверхмощного оружия из частиц вещества, добытого из огненных недр Земли. О том, как на подмогу Архангелам, чьи силы пришли в смятение под напором нового оружия, пришел Бог-Сын, как была одержана победа и Сатана низвергнут с Небес.

В следующей VII книге Архангел рассказывает Адаму о возникновении замысла сотворения нового мира и его осуществлении после низвержения Сатаны. До того как Бог начинает творить мир Словом, Бог Сын выполняет общеинженерный замысел:

Вот, прекратя пылающих колес Вращенье, взял он циркуль золотой, —

Изделие Господних мастерских, —

Чтоб рубежи Вселенной очертить И прочих созидаемых вещей;

И, в центре острие установив,

Другим концом обвел в кромешной тьме Безбрежной бездны — круг, и повелел:

— До сей черты отныне, мир, прострись!

Твоя окружность и граница — здесь!

(Книга VII)

Вслед за тем Бог Словом творит мир, отделяя Свет от Тьмы, Твердь от Вод, населяет мир растениями, рыбами и животными. В седьмой день творения вместо Слова звучит музыка. Заканчивается эта часть славословием Всевышнего, в котором одним из наиболее великих его качеств называется способность обращать зло во благо.

Адаму доводится говорить и с самим Богом. Наблюдая парность всех существ, он спрашивает Творца о своем одиночестве и получает ответ о том, что создан по подобию Божию, а тот един. Адам сомневается в справедливости услышанного (но его сомнение находится в пределах веры) и утверждает, что Божественная природа совершенна и самодостаточна, а человеческая ищет подобного себе: быть единственным и одиноким не одно и то же. Бог творит для него Еву. Адам размышляет о природе земной Любви, ее человечности.

Мильтон детально и подробно описывает изменения, происходящие в мире и человеке после грехопадения. Теперь в глазах первых людей нет любви ни к Богу, ни друг к другу. В их глазах теперь живет грех, коварство, виновность, хитрость (книга X).

Разделенные огромными расстояниями с Сатаной Грех и Смерть чувствуют, что им пора покинуть Ад и двинуться на Землю. Они выстраивают крепчайший мост, соединяющий Ад и Землю. Грех считает, что отвергнув мир, Творец отдал его во власть Сатаны и теперь ему придется делиться своим могуществом. Бог говорит о том, что должен впустить в мир Смерть, чтобы «всю мерзость вылизать и грязь пожрать» (книга X). По повелению Бога ангелы сдвигают на 20 градусов ось Земли, отчего меняется климат, воцаряются засухи и стужи. Бог-Сын одевает людей в шкуры умерщвленных животных.

Адам пытается осознать, что такое небытие и каковы соотношения между Богом и Смертью: если Бог — творец всего сущего, мог ли он произвести на свет Смерть, и может ли смерть быть бессмертной (книга X). Приходит осознание того, что стать смертным, это не значит перестать существовать в момент грехопадения, а жить с ужасающим чувством конечности собственного бытия.

Чувствующий себя победителем, Сатана возвращается в Ад, держит речь в тронном зале и ждет рукоплесканий, но вместо этого сталкивается с первым поражением: он слышит шипение змей, в которых оказываются обращенными его соратники. На первом совете (в книге II) готовясь к новому штурму Небес, падшие ангелы размышляли о том, может ли Бог их наказать больше, чем отлучением от мира Света, может ли он лишить их бессмертия, и стремились представить, что значит не быть. После реализации Сатаной своего замысла, который он приводит в исполнение, поставив на службу злу божественный дар слова, его соратники наказаны тем, что дара слова лишаются. Их имена стираются из Книги Вечности (книга VI).

Сердца Адама и Евы просветляются после того, как Бог и Архангелы рассказывают им о существе произошедших перемен и возможности исправить зло (книга XI). Бог-Сын говорит о том, что плоды, выстраданные и рожденные сердцем человека, ценнее плодов на любом из райских деревьев. Бог дает понять, что лишает Человека блаженства не из жестокости, а для того, чтобы врачевать тот изъян, который возник при грехопадении. И Смерть отсрочена для того же: «Много дней / Даровано тебе, дабы ты мог, / Раскаявшись, посредством добрых дел / Исправить зло».

При этом Человеку дается совет «Чересчур / Не прилепляться всей душой к вещам, / Которыми не вправе обладать».

Для того чтобы научить Адама быть мудрым в новом земном бытии, Архангел Михаил являет перед ним картины будущего, жизнь на Земле до Великого Потопа, демонстрируя пороки, которым станет предаваться человечество, множество смертей, которое придется пережить. Самое жестокое, что ждет человека — необходимость пережить свою молодость, красоту и силу. Жизнь из него будет уходить по капле. Научиться жить — значит уметь не влюбляться в жизнь, но и не ненавидеть ее. Главное — помнить, что он «создан / Для высшей цели, чистой и святой». Архангел показывает Адаму жизнь стана «мастеров и чтителей искусств», которые между тем «пренебрегают / Своим Творцом» и отвергают его дары. Архистратиг видит «источник бед / В изнеженности женственной мужчин, / Которым нужно <...> / Врожденное достоинство хранить». Затем Адаму предстоит увидеть племя воителей, которые совершают «дела великого геройства, но отвергнув правдивые достоинства», и как справедливый акт он воспринимает насылаемый Богом Великий Потоп.

В книге XII Архангел Михаил рассказывает о том, как люди задумают штурмовать Небеса и, возжелав сравняться с Богом, начнут строить Вавилонскую башню, за что Бог накажет их, смешав языки, послав многоязычие и разноголосие непонятных слов.

Архангел объясняет Адаму, что врачеванье изъянов, порожденных грехопадением, будет болезненным. В ответ на то, что Человек отверг дарованную ему высшую истинную Свобод# добровольного служения силам Небес, «Бог / В расплату подчинит его извне / Тиранству самозваных вожаков». Людей «Лишат свободы внешней, вслед за тем, / Когда они утратят, согрешив, / Свободу внутреннюю».

Законы, установленные Богом, лишь высвечивают греховность Человека, но не искореняют грехов и не искупают их. Искупление может принести только праведная кровь, пролитая за грешников. Законы существуют только для земной жизни и готовят к восприятию извечной Истины при переходе от плоти к духу, когда вся Земля вновь станет Раем, который превзойдет Эдем.

Архангел Михаил и Адам утверждают и восхваляют способность Бога, названную в конце книги VII, преображать Зло в Добро. Адам признает высшим благом «Повиновение, любовь и страх / Лишь Богу воздавать <...> только от него / Зависеть». Понимание этого Архангел Михаил объявляет высшим Знанием:

Постигнув это — знаньем овладел Ты полностью и не питай надежд На большее, хотя бы имена Всех звезд узнал и всех эфирных сил,

Все тайны бездны, все, что создала Природа, все, что в Небе, на Земле,

В морях и воздухе сотворено Всевышним.

Архангел призывает Адама подкрепить это Знание делами и Любовью к ближним: «она — душа / Всего». Архангел называет качества, с помощью которых Человек, утративший Рай, сможет обрести «иной / Внутри себя, стократ блаженный Рай»: дела, ответственное знание, достоинство, любовь, сострадание.

Адам и Ева «Как странники, <...> рука в руке» вступают на путь новой жизни.

Слово в поэме становится самостоятельным персонажем. Архангел объясняет Адаму словами, как создавался мир, но его слова, в отличие от Божественного Слова, не творят, а лишь описывают сотворенное. При этом Архангел признает, что словом, данным Человеку и понятным Человеку, невозможно описать мощь, которой обладает Божественное Слово, и связь, которая существует между Словом Творца и называемым им предметом или явлением. Ни числом, ни словом нельзя описать ту скорость, с которой Слово обращается в предмет или явление (книга VII). Об этой же внезапности (sudden apprehension) говорит Адам, рассказывая о том, как в него входило понимание вещей при знакомстве с миром. И так же, как Архангел, Адам утверждает, что не все Божественное может быть выражено словом: Адаму дано ощущать счастье бытия, но не дано выразить свое состояние в слове.

Та же трудность возникает, когда Архангелу нужно рассказать по просьбе Адама о битве Небес с полчищами Сатаны (книга V). Мильтон заставляет Архангела найти выход в сравнениях — поэтическом приеме, активно разрабатывавшемся поэзией Средневековья и Возрождения, - и использовать при этом знакомое и отработанное обоснование: Земля - лишь отсвет Небес.

Разделение Слова на Божественное и Человеческое, видимо, служило воплощению общего замысла Творца, который умышленно отделил Небесное от Земного для того, чтобы, по словам Рафаила, не искушать Человека и пресекать его самонадеянность в стремлении к пониманию того, что им не может быть осознанно. Рафаил пытается научить Человека правильному обращению со словом. И основой его поучения становится совет не ставить перед собой ненужных вопросов.

Архангел пользуется человеческим словом, не творящим, а описывающим. И делает он это мастерски: движение, динамику, цвет, запах обретают в его рассказе творимые Создателем предметы. Его умение рассказывать о виденном, насыщенность рассказа Архангела деталями, с одной стороны, создают впечатление, что он присутствовал при Творении Мира, все происходило на его глазах, с другой, сближая позиции Адама-слушателя и читателей поэмы, позволяет им в подробностях представить процесс создания Земли. Живописность рассказа Архангела Божественна — он не играет Словом, но стремится быть точным.

Творец не только одаривает Человека словом, но и доверяет ему право давать названия вещам. Адам рассказывает о своих первых ощущениях и впечатлениях о мире, о потребности говорить и ее обретении (книга VIII). Вместе с называнием, которое утверждается в рассказе Адама, приходило и понимание сути вещей, дающейся Богом. Адаму не удается назвать лишь Творца, поскольку ни одно из приходящих к нему имен не объемлет всей его сути, не вмещает его полностью. И Адам обращается к Создателю с вопросом о том, как следует его именовать. Знание имен не всегда является гарантией знания сути вещей, постижения истины. Но порой имя приоткрывает суть явления, дарует понимание истины. Так, рассказывая о том, как Адам должен стремиться к искуплению и выстраивать Рай в своей душе, Архангел Михаил объявляет, что сделать это можно с помощью Любви, но той, что зовется милосердием, Любовью к ближнему: «addlove,/ By name to come called Charity». Это не любовь к себе, не любовь к женщине и не любовь к жизни, а скорее, любовь к своим обязанностям: способности помогать, облегчать жизнь близких и радовать их. На слух Charity созвучно слову Cherubim (херувим — евр. КегиЫт — ангел-страж). Стать стражем жизни, ангелом-хранителем своих близких — участь, достойная человека: вот о чем говорит суть слова, не равного слову Love, у которого есть свой круг употребления. Слово созвучно и с греческим хариты, значение корня слова то же — «милость», «доброта». Так называли благодетельных богинь, дочерей Зевса.

Судьба Слова в поэме драматична. То слово, которым одарены Творцом разумные существа, принадлежит Ангелам, в том числе и падшим.

Говорящий Сатана — особо драматичная фигура, принципиально отличающаяся от дантевского Люцифера, страшного, но бессловесного. Люцифер у Данте лишен Божественного атрибута — слова. Но все падшие ангелы наделены даром слова, и вся глубина их падения выражена в слове, в решимости играть им, обращая его во зло. Именно игра словом составляет суть трагедии падения и, именно играя словом, падшие ангелы утверждаются в грехе, оправдывая себя в своих собственных глазах.

Мастерство автора поэмы в воссоздании ложного величия отлученных от Высшей Гармонии падших ангелов было столь высоко, игра словом выступающих на совете Сатаны столь искусной, что все это обмануло английских романтиков, которые посчитали, что Мильтон выступил сторонником Сатаны, воспев, а не осудив его.

Речи Архангела Рафаила, живописующего Сотворение Мира, и падших ангелов, ищущих правоту в своем злодеянии, становятся иллюстрацией ренессансного спора о природе красноречия: призвано ли искусство слова прояснять мысль, делать ее яркой и доказательной, или оно лишь уводит от сути, затемняя истину. Спор заканчивался утверждением того, что красноречие не может быть ни дурным, ни благостным само по себе, но служит дурным или благим целям и людям.

Мильтоном оказывается решенной и более сложная задача. Ему удается выявить и продемонстрировать особые свойства Слова.

  • 1. Оставаясь по своей природе Божественным, Слово не может лгать. Используемое для Лжи Слово проговаривается Правдой. Словом нельзя обмануть разумное существо помимо его собственной воли, его собственного желания быть обманутым. Пушкинскому легкому «Я сам обманываться рад» в поэме Мильтона предшествует угрюмое настаивание Сатаны на своей Лжи, трагически отчаянная попытка Молоха не лгать самому себе и прямо ответить, на вопрос, что значит небытие, которое может стать реальной угрозой для повторно штурмующих Небеса бессмертных; изобретательная гибкость риторики Маммона, стремящегося «вред / На пользу обернуть»; кокетливое безрассудство Евы, которое выразилось в ее желании попробовать Ложь на вкус.
  • 2. Слово может быть использовано во зло. Им можно подтолкнуть к Сомнению, которое собьет с пути Веры. Слово, использованное для Лжи, непременно порождает все новую и новую Ложь. Однажды послужив Лжи, Слово начинает менять концепцию мира и творить новый, ложный мир, в котором меняются все устои и понятия.

Мильтон творит и разрабатывает концепцию Божественного Слова и чувствует свою включенность в эту концепцию. В поэме возникает образ автора — служителя Божественного Слова. Свидетельством тому использование в Прологе поэмы одического мифа о поэтическом восторге. Автор ищет боговдохновленность не в молитве и не в медитации. Он обращается к Небесной Музе и заручается поэтической традицией, осознает свою причастность к ней и тем самым распространяет на любое поэтическое слово такие качества, как истинность и правдивость.

Образ автора в поэме присутствует не только как глубокого мыслителя и величайшего поэта, признающего свою зависимость от благожелательности муз, но и как физически слепого человека, обладающего ясным внутренним видением (книга IV, 50—60). Он соотносим с образом сказителя гомеровского эпоса и служит разработкой одного из великих шекспировских парадоксов, воплощенном во внутреннем прозрении ослепленного Глостера и обретении ясности понимания потерявшего рассудок Лира. В книге III содержится авторское отступление о физической слепоте, которая не мешает, но даже способствует внутреннему прозрению.

Сражение Словом продолжается в поэме «Возвращенный рай», которая состоит из четырех частей, уступая по масштабу и объему «Потерянному раю». Основные события произведения разрабатывают библейский эпизод, рассказывающий о сорокадневном пребывании Христа в пустыне после принятия крещения и искушениях, чинимых ему Сатаной. Иисус одерживает столь убедительную победу Словом, что становится очевидным его превосходство.

История освоения текста «Потерянного рая» Мильтона русскими переводчиками подробно и достаточно обстоятельно описана в работах специального и обзорного характера Ю. Д. Левина[5].

Причины «невхождения» «Потерянного рая» в русскую культуру отчасти проясняются после переиздания в 1996 г. первого прозаического перевода книг I и IX «Потерянного рая», выполненного А. Г. Строгановым (Строгоновым)[6], который принадлежал к известному богатому роду торговцев, фабрикантов и солепромышленников и любил, по свидетельствам людей, его знавших, отдавать свой досуг чтению и переводам с французского[7]. Этот перевод был озаглавлен «Погубленный рай» (1745). В предшествующей переводу справке издания 1996 г. отмечается: «Джон Мильтон был первым английским поэтом, получившим известность и переводившимся в России»[8]. В той же справке говорится, что А. Д. Кантемир читал Мильтона в итальянском переводе, а затем, овладев языком, и по-английски. В. К. Тредиаковский в трактате «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» (1735) упоминает среди эпических поэм «Мильтонову поэму о потерянном рае», а ее автора называет в числе эпических поэтов «наиславнейших, которым надлежит подражать», наряду с Гомером, Вергилием, Вольтером и Тассо[9].

Издатели первого перевода комментируют, что в России, где наиболее распространенными языками были немецкий и французский, «Потерянный рай» (1667) был переведен впервые в 1745 г. с французского перевода Никола-Франсуа Дюпре Сен-Мора (1729). Переводу было предпослано «Житие Иоанна Мильтона вкратце». Многочисленные примечания, которыми А. Г. Строганов снабдил свой перевод, восходили к разбору поэмы Джозефом Аддисоном, опубликованному в «Зрителе», и, видимо, оттуда были переведены на французский. Перевод А. Г. Строганова никогда до 1996 г. не публиковался полностью. И это тот случай, когда пользы от непубликации было, может быть, больше, чем вреда.

Так, Ю. Д. Левин приводит мнение, опубликованное в «Московских ведомостях» 1838 г., о том, что поэма Мильтона «могла показаться соблазнительною и могла быть запрещена Синодом»[10].

Такие опасения были оправданными. В переводе А. Г. Строганова, действительно, многое вызывало возражение и даже вредило репутации переводимого произведения. В самых первых строках перевода А. Г. Строганова, в которых Мильтон называет предмет воспевания, вместо превознесения Мильтоном спасения, оказывается запечатленным не только восхваление совершенного первым человеком греха, но и воспевание зла и смерти: «Пою преступление первого человека, бедственное действо запрещенного плода, иогубления рая и зло и смерть, торжествующую на земли, доколе Богочеловек придет судити народы и нас паки приведет в блаженное жилище»[11].

Все переводческие казусы и несообразности в конце концов были преодолены. В 1777 г. В. П. Петров перевел прозой первые три книги поэмы. В 1780 г. в типографии Н. И. Новикова был опубликован прозаический перевод архиепископа Амвросия (Серебренникова), выполненный с французского переложения. В 1805 г. фрагмент III книги перевел Н. И. Гнедич с французского перевода Делиля. Все это было сделано до Пушкина, которому принадлежит особая роль в освоении творчества и личности Мильтона русской культурой.

Считается, что самое раннее знакомство А. С. Пушкина с Мильтоном произошло через многочисленные ссылки на него у Парни. В библиотеке Пушкина было несколько изданий Мильтона. Разрезанные страницы позволяют судить о том, что Пушкин читал не только «Потерянный рай», но и «Возвращенный рай», оды, сонеты, псалмы и переводы Мильтона с греческого, латинского и итальянского.

Пушкин ставил имя Мильтона рядом с теми, кого считал гордостью английской поэзии: «Англия противу имени Dante, Ариосто и Кальдерона с гордостию выставляла имена Спенсера, Мильтона и Шекспира»[12].

В отрывке из поэмы лицейского периода «Бова» (1814) Пушкин, формулируя свои творческие позиции, пишет об опаске подниматься до высот Мильтона. Может быть, именно здесь и кроется то неприятие русской культурой произведения Мильтона, которое не позволяет ему стать широко читаемым:

За Мильтоном и Камоэнсом Опасался я без крил парить;

Не дерзал в стихах бессмысленных Херувимов жарить пушками,

С Сатаною обитать в раю...

Суровость стиля Мильтона Пушкин приравнивал к стилю Данте, отмечая, что оба писали «не для благосклонной улыбки прекрасного пола»[13].

В 1834 г. Пушкин написал работу «О Мильтоне и Шатобриановом переводе “Потерянного рая”», в которой не согласился с концепцией образа Мильтона в драме Гюго «Кромвель» и в «Сен-Маре» Альфреда де Виньи. У Гюго, по мнению Пушкина, латинский секретарь был изображен беспомощным стариком, с которым никто не считался. (Интересно, что при этом в цитируемом Пушкиным эпизоде из Гюго упоминается имя английского поэта-метафизика XVII в. Джона Донна: Кромвель снисходительно называет Мильтона великим теологом и хорошим стихотворцем, хотя и пониже Донна.)

Альфред де Виньи вывел Мильтона странствующим по Франции англичанином, который после разговора у окна с Корнелем в салоне Марии Делорм читал отрывки из «Потерянного рая», а французы считали его приторным, скучным, холодным и безвкусным. Лишь Мольер, Корнель и Декарт осыпали его комплиментами. Пушкин посчитал, что Мильтон «не стал бы у непристойной женщины забавлять публику чтением стихов», но «играл бы скромную роль благородного и хорошо воспитанного молодого человека». Пушкину, глубоко и профессионально воспринимавшему проблемы перевода, неестественной казалась сама ситуация чтения английских стихов для публики, снабженной, по-видимому, французскими подстрочниками. Иначе, как бы французы могли оценить написанное англичанином?

Салонному заискиванию перед публикой Пушкин противопоставлял восхищенное отношение к «гордому желанию» Мильтона, который «говаривал: “С меня довольно и малого числа читателей, лишь бы они достойны были понимать меня”».

Раскритиковав Гюго и де Виньи за подход в изображении латинского секретаря Кромвеля, Пушкин ставит в пример В. Скотта, который сумел показать Мильтона вскользь, но очень точно. При этом Пушкин оставил место для цитаты, которое осталось не заполненным, что породило спор литературоведов.

М. И. Гиллельсон предположил, что речь идет об эпизоде из XXV главы романа «Вудсток», где три персонажа ведут спор о поэзии Мильтона: Эдвард читает его стихи, сэр Генри Ли, поклонник Шекспира, восхищается моральной символикой и чисто шекспировской метафорой в финале, Карл Стюарт высказывает саркастическое замечание но поводу именно этой метафоры.

А. А. Долинин утверждает, что речь в статье Пушкина идет о романе подражателя Вальтера Скотта Горация Смита (1779—1849) «Брэмблтай-хаус, или Кавалеры и Круглоголовые» (1826). В одном из его эпизодов арестованный роялист и сопровождающий его полковник видят Мильтона работающим в библиотеке: крепкого сложения, круглолицый и краснощекий брюнет с серыми глазами улыбнулся им в знак приветствия, но не заговорил. Ему диктовал Эндрю Марвелл — невысокий, со светло-каштановыми волосами, изящно обрамляющими его приятное и величественное лицо. Именно такой Мильтон, работоспособный, готовый приветствовать сильного противника, признавая его достоинства, и, в то же время, сохраняя свое собственное — кажется Пушкину изображенным удачно.

Высказав, таким образом, свое отношение к личности поэта, Пушкин делает профессиональные замечания относительно принципов перевода его произведений. Отметив точность подстрочного перевода, выполненного Шатобрианом, Пушкин ставит вопрос о том, как дословно перевести Comment vous poitez vous или How do you do, и полагает, что дословный перевод не может передать смысла и духа произведения, тем более «поэта изысканного и простодушного, темного, запутанного, выразительного и смелого даже до бессмыслия», каким был в его оценке Мильтон.

Заслугой Пушкина стало то, что он умело вводил темы и образы западных литератур в русскую культуру, сопрягая их с актуальными проблемами последней, развивая их очень по-своему. Его Дон Гуан оказался более глубоким и трагичным, чем западный, его «Сцена из «Фауста», создаваемая в годы, когда Гете еще не закончил II часть своего великого произведения, улавливала самую суть развиваемого немецким гением конфликта: стремление сил зла актуализировать в человеке зачатки тех начал, которые могут сослужить им службу. Темы творчества Бэньяна, по наблюдениям ученых, Пушкин развил через мотив странничества в стихотворении «Странник» (1835). В книге о Мильтоне, подготовленной А. Н. Горбуновым, мотивы «Потерянного рая» усматриваются в пушкинской «Капитанской дочке».

В постпушкинский период в 1875 г. появилось издание, знакомящее русского читателя с «Краткой историей Московии» (публ. 1682), написанной Джоном Мильтоном в пер. Ю. В. Толстого[14]. В 1899 г. в Санкт-Петербурге был опубликован перевод «Потерянного рая» и «Возвращенного рая», выполненный О. Н. Чюмииой.

У освоения творчества Мильтона XX веком в России были свои особенности. Его самое главное достижение — поэтический перевод «Потерянного рая», выполненный А. А. Штейнбергом.

  • [1] Пушкин А. С. О смелости выражений // Пушкин А. С. Золотой том. Собрание сочинений. М., 1993. С. 719.
  • [2] Там же.
  • [3] Там же. С. 730.
  • [4] Здесь и далее текст «Потерянного рая» дается в переводе А. А. Штейнберга.
  • [5] См.: Левин Ю. Д. Об исторической эволюции принципов перевода: К истории переводческой мысли в России // Международные связи русской литературы : сб. ст. / под ред.акад. М. П. Алексеева. — М.; Л., 1963 ; Его же. Английская поэзия XVII—XVIII вв. в русскихпереводах: 1745—1812. Материалы для библиографии : [приложение] // От классицизмак романтизму: из истории международных связей русской литературы. Л., 1970. С. 277—278 ;Его же. Восприятие английской литературы в России: Исследования и материалы. Л., 1990.
  • [6] См.: История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век:в 2 т. / отв. ред. Ю. Д. Левин. Т. 2. СПб., 1996.
  • [7] Там же со ссылкой на Пермские губернские ведомости 1881. № 34. С. 173; № 43. С. 218.
  • [8] Левин Ю.Д. Восприятие английской литературы в России: Исследования и материалы.Л., 1990. С. 134-137, 161-163, 210-213.
  • [9] История русской переводной художественной литературы. С. 191.
  • [10] Московские ведомости. 1838. 14 мая. № 39. С. 316.
  • [11] История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век.век : в 2 т. / отв. ред. Ю. Д. Левин. Т. 2. С. 194.
  • [12] Пушкин Л. С. О поэзии классической и романтической // Пушкин А. С. Золотой том.Собрание сочинений. С. 719.
  • [13] Пушкин А. С. О предисловии г-иа Лемонте к переводу басен И. А. Крылова. // Пушкин А. С. Золотой том. Собрание сочинений. С. 722.
  • [14] Мильтон Д. Московия Джона Мильтона, со статьей и прим. Ю. В. Толстого. М., 1875.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы