Лекция 8 РОМАНЫ ГОНЧАРОВА «ОБЛОМОВ» И «ОБРЫВ»

С выходом в 1859 году в свет роман «Обломов» был сразу же признан выдающимся художественным явлением и как «капитальнейшая вещь» невременного значения (так трактовали его Л. Толстой, И. Тургенев, В.П. Боткин), и в качестве «знамения времени», т.е. произведения, чрезвычайно актуального для российского общества 1860-х годов, — в этом аспекте роман был истолкован в статье Н.А. Добролюбова «Что такое обломовщина?».

В центре романа — жизнь и печальная судьба заглавного героя, Ильи Ильича Обломова, образованного русского дворянина-по- мещика (у него 350 крестьянских «душ») по социальному положению и человека с «пылкой головой, гуманным сердцем», отзывчивого на «всеобщие человеческие скорби» и «высокие помыслы», «в основании натуры» которого «лежало чистое, светлое и доброе начало».

Что стало причиной любовной, а затем и жизненной драмы героя, умершего в возрасте, по нашим подсчетам, сорока двух- сорока трех лет?

Ранее мы уже отмечали крайнюю простоту внешних событий в жизни Обломова, прослеженной в 4-х частях романа от раннего детства до могилы. Особой «бедностью действия» (А. Дружинин) отмечена первая часть произведения. Действительно, Илья Ильич здесь, по существу, все время лежит, отвлекаясь от дремоты и сна лишь на вялые (исключая только его монолог о «других») препирательства с Захаром и недолгие диалоги со своими посетителями. Большую половину этой части к тому же занимает внесюжетный рассказ повествователя о предшествующей двенадцатилетней жизни героя в Петербурге и картина «благословенного уголка земли», «чудного края», где прошли его детские и отроческие годы (глава IX — «Сон Обломова»).

Собственно действие в романе образуется лишь в части второй, с появлением Андрея Штольца, знакомством Ильи Ильича с Ольгой Ильинской и признанием героя в любви к ней. И достигает своей кульминации в ее конце, а развязки — в финале части третьей. Но с началом части четвертой, где Обломов, расставшийся с Ольгой, живет в доме Агафьи Матвеевны Пшеницыной, оно вновь замирает, уступая место круговороту в большинстве своем однообразных будней. И все же секрет огромного и, заметим, за минувшие полтора столетия нимало не ослабевшего читательского успеха «Обломова» заключен не только в любовной истории заглавного героя, хотя она и занимает половину романа. В конечном счете читателя увлекает и занимает тот внешне неброский, но далеко не простой внутренний конфликт произведения, который в его «любовных» частях наиболее заметен.

Очень важно верно понять его источник. В исследованиях советского времени его обычно отождествляли с противоречием между Обломовът-человеком и Обломовым -помещиком, как это следовало из добролюбовской статьи «Что такое обломовщина?». Илья Ильич Обломов, говорил в ней критик-революционер, — «не тупая, апатичная натура, без стремлений и чувств, а человек <...> чего-то ищущий, о чем-то думающий». Но привитая его барским положением и воспитанием «привычка получать удовлетворение своих желаний не от собственных усилий, а от других», жизнь за счет чужого (крепостного) труда «развила в нем апатическую неподвижность и повергла его в жалкое состояние нравственного рабства». В способности к «серьезной и самостоятельной деятельности» Добролюбов по причине того же помещичьего статуса отказал и другим героям русской литературы — от Тентет- никова из второго тома «Мертвых душ», Онегина, Печорина, Владимира Бельтова до главных персонажей повестей («Дневник лишнего человека», «Гамлет Щигровского уезда») Тургенева и его романа «Рудин».

На это можно и должно возразить, что дворянами-помещиками были не только многие герои Пушкина, Лермонтова, Герцена, Тургенева, но и сами их создатели, ставшие тем не менее великими тружениками на благо всей России. В отличие от «мужицких демократов» Добролюбова и Чернышевского для Гончарова дворянско-помещичий статус человека сам по себе вовсе не обрекал его на личностную и общественную несостоятельность.

Главным источником конфликта в «Обломове» явилась сама натура его заглавного героя, характеризуемая не одним, а разными нравственно-психологическими устремлениями. При этом одно из них было, как это нередко случается среди людей, дополнительно усилено в душе Ильи Ильича и «образом жизни», царившим в «чудном краю» его детства и отрочества. Каковы же эти устремления?

Первое совпадает с назначением человека, определенным его Творцом. Это жизнь как постоянное движение в значении безу- стального духовно-нравственного развития и совершенствования, труда души и тела. Она исполнена долга перед собой, своей страной, всем человечеством и Божеством. Именно о такой жизни мечтал, как напоминает ему в начале второй части романа Андрей Штольц, юный Обломов, в ту пору (это видно из рукописи произведения) студент Московского университета, упоенный читатель «Руссо, Шиллера, Гете, Байрона». Он собирался «служить, пока станет сил, потому что России нужны руки и головы для разрабатывания неистощимых <...> источников <...>; работать, чтоб слаще отдыхать, а отдыхать — значит жить другой, артистической, изящной стороной жизни, жизни художников, поэтов». Вместе со Штольцем Илья Ильич хотел «сначала изъездить вдоль и поперек Европу, исходить Швейцарию пешком, обжечь ноги на Везувии, спуститься в Геркулан». Планировался тут и нежный сердечный союз с одной из знакомых Обломову девушек-сестер, которым он «нашептывал надежды на будущее, развивал <...> мысли... и чувства тоже...».

Образ жизни-движения, жизни-совершенствования предстанет в романе в метафорических вариантах света (огня, горения), весенне-летнего парка-сада с озером, энергии и воли, долга и веры, любви и ее трудной, но благотворной школы, гор и неба. Очарование и вместе с тем не исключаемый драматичный финал этой жизни будут предсказаны сложной символикой арии Casta diva из оперы В. Беллини «Норма» и знаменитой ветки сирени.

Второе устремление обломовской натуры выразилось в потребности остановить процесс совершенствования на каком-то комфортном для героя моменте, дабы наконец насладиться радостями отныне уже неизменно-покойного существования. «Да цель всей вашей беготни, страстей, войн, торговли и политики, — заявляет Илья Ильич во второй части романа Андрею Штольцу, — разве не выделка покоя, не стремление к этому идеалу утраченного рая». И с общефилософской точки зрения этот вопрос вполне резонен. Ведь и самое движение-развитие человека, если оно делается самоцелью, грозит, подобно бегу белки в колесе, обратиться в дурную бесконечность. Однако абсолютный жизненный покой чреват погасанием человеческой души, а с нею и отдавшегося ему человека. Это-то душевное оскудение-погасание и ощутил Обломов, когда с началом самостоятельной жизни в Петербурге вместо осуществления своих юношеских планов предался рутинной жизни столичного чиновника. «Нет, — исповедуется он Штольцу, — жизнь моя началась с погасания. <...> Начал гаснуть я над писанием бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее; гаснул в унылом хождении по Невскому проспекту среди енотовых шуб и бобровых воротников <...>; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум <...>, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными днями, лето — гуляниями и всю жизнь — ленивой и покойной дремой, как другие...» (курсив мой. — В.Н.).

Образ жизни-локоя обретает в «Обломове» в свою очередь целый ряд синонимов в понятиях жизненной тишины и неподвижности, пространственной замкнутости и временной цикличности, привязанности к одному и тому же, при этом плоскому (а не гористому) месту, обычая и обряда (а не инициативы и новизны) и более всего в многовариантных мотивах сна (мрака, духовного угасания) и многозначной категории обломовщины. Символическими приметами этой жизни чаще всего выступают обломовские халат и диван, огромный пирог (в Обломовке и в доме Пшеницыной) и другая «тяжелая» пища, водка, овощной огород (а не сад-парк), женские «голые локти».

Если стремление Ильи Ильича к жизни, исполненной духовнонравственного роста и деятельности, преобладало в нем в юности и отчасти возвратится под влиянием любви к Ольге Ильинской, то исконная же тяга героя к жизненному покою будет находить мощную поддержку во впечатлениях и воспоминаниях его детства и отрочества в Обломовке. «Мотив погасания, — пояснял Гончаров, — есть господствующий в романе, ключом или увертюрой которому служит глава Сон».

Итак, не противоречие натуры (природы) Обломова с его барским положением и воспитанием, как полагали Добролюбов и солидарные с ним исследователи, а противоречивая двойственность самой этой натуры определила конфликт центрального гончаровского романа, придав ему тем самым искомый автором непреходящий общенациональный и всечеловеческий смысл. Развитием названного конфликта определен и сюжет произведения, со своей стороны реализуемый рядом мотивов. Далеко не чуждую в ряде ситуаций комизма, но в целом глубоко драматичную историю обломовского погасания Гончаров сумел мастерски передать уже через отношения Ильи Ильича к его халату, а также (во второй и третьей частях романа) символикой сиреневой ветки (сирень знаменует несчастную любовь) и смысловыми ассоциациями с арией Casta diva.

С грозным, как гамлетовское «Быть или не быть», предупреждением «Теперь или никогда» Штольц, пытаясь оживить неподвижного Илью Ильича, знакомит его с грациозной и одухотворенной девушкой Ольгой Ильинской, своим проникновенным пением возбуждающей у Обломова глубокое, разделенное героиней чувство и надежду на подлинное человеческое счастье. Сбросив вместе с халатом душевную апатию, герой в течение лета переживает с Ольгой «поэму изящной любви» (Гончаров), выявляя лучшие задатки своей личности: тонкий инстинкт красоты как гармонии, идеальность в восприятии любимой женщины и поклонение ей, честность, кротость и нежность.

С угасанием к началу осени летней природы и возвращением Обломова в Петербург он, однако, все более тяготится сколько- нибудь серьезными деловыми заботами, не чуждыми и самой любви в перспективе ее перехода в супружество. Волей случая оказавшись на Выборгской стороне Петербурга, как будто перенесшей его в сонно-идиллическую Обломовку, Илья Ильич чувствует все большее бессилие перед требовательной любовью Ольги и ее пониманием жизни как постоянного духовно-нравственного роста и исполнения долга. Невольно и вольно отдаляясь от все еще любимой героини, Обломов по существу ускоряет их конечный разрыв, тяжело перенесенный обоими (Ольга испытала нервное потрясение, у Ильи Ильича «была горячка»). Обаяние цветущего парка с затененными аллеями (этой парафразы райского сада), ветки сирени, пения Ольги, ее изящного, с «говорящей мыслью» облика и иных атрибутов любовной «поэмы» постепенно заслоняется для Ильи Ильича чувственной привлекательностью «голых» локтей и «крепкой, как подушка дивана» груди его квартирной хозяйки Агафьи Матвеевны Пшеницыной, ее вкусного кофе и огромного пирога («“Пирог не хуже наших обломовских, — заметил Захар, — с цыплятами и свежими грибами”»), водки «на смородинном листу» и подобных, уже не духовно-поэтических, а физиологических символов существования, которое сам Обломов определил «как продолжение того же обломовского, только с другим колоритом местности и, отчасти, времени».

«И здесь, — характеризует Гончаров самый тип бытия его героя, — ему удавалось дешево отделаться от жизни, выторговать у ней и застраховать себе невозмутимый покой»(курсив мой. — В.Н.). В нем Илья Ильич оказался подобием того патриархального русского барина, искавшего вечного лета, сладкой еды да сладкой лени, каким он хотел сделаться в первой части романа, еще до знакомства с Ольгой. Увы, этот покой, начисто отделенный от «строгих требований долга» и человеческого «назначения», скоро стал для Обломова вечным покоем смерти.

Любовь Ильи Ильича к покою, впрочем, имела и дополнительную причину (указана Л. Гейро и М. Отрадиным). Герой «Обломова» недаром, помимо других параллелей, сравнивался романистом и с древнегреческим философом Платоном. Это отсылка читателя к диалогу «Теэтет», где Платон называет «истинного философа» «чистым теоретиком», находящим свою свободу и достоинство в намеренном отчуждении ото всего практического, делового, житейского как «рабского» и «унизительного» (Л. Гейро). Как законченный созерцатель и мечтатель, не столько не приготовленный к деятельной жизни, сколько упорно ее отвергающий, ведет себя и Обломов.

Намного больше, конечно, чем античный философ, повлиял на Илью Ильича в его жажде покоя «образ жизни» его предков — обитателей Обломовки, недаром названной романистом «чудным краем» и «благословенным уголком земли».

Перед нами, действительно, не одна из множества патриархальных деревень (или деревенек) России, а воплощение одного из всемирных укладов (типов, способов) человеческого бытия в его российском своеобразии — древняя в своих корнях патриархальная, семейная или родовая идиллия, ярко охарактеризованная в ее основных жизненных параметрах на примере как раз гончаровской Обломовки М. Бахтиным. Главное в ней — «тишина и невозмутимое спокойствие» нравов, быта, самой окружающей природы, привязанность людей к месту своего рождения и страх перед прочим огромным миром, их естественные физиологические потребности (забота о пище, продолжение рода, кормление и выхаживание детей и т.п.), «обаятельная власть» над ними сна, цикличность времени, обусловленная повтором главных вех жизненного круга «родин, свадеб, похорон», ориентация человека на предание, обычай, готовую норму при отсутствии инициативы и самодеятельности (см.: Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 372). Это бытие по преимуществу додуховное, доличностное, доисторическое.

Обломовцы не ведали духовных стремлений, личностных запросов, не задумывались над смыслом жизни, «как наказание» сносили труд. Зато, подобно античным грекам, были близки к одушевляемой ими природе (зима у них — «неприступная красавица», луна — «круглолицая деревенская красавица», дождь — «слезы внезапно обрадованного человека», звезды им «дружески мигают с небес»), незлобивы, бесхитростны и сердечны между собой.

В качестве человека личностно и духовно развитого Илья Ильич значительно отличается от своих простодушных родителей, что, однако же, не мешает ему включить часть их жизненного уклада в собственный «поэтический идеал жизни», обрисованный им во второй части романа Штольцу. Обломов видит здесь себя в обществе обожаемой и любящей супруги и симпатичных приятелей; его дни заполнены дружескими беседами, обсуждением книжной новинки, выездом в березовую рощу, музыкой, а дом — «изящной мебелью», «нотами, книгами, роялью». Но не забыты и «просторный сюртук», «покойное кресло» в «покойно устроенном» деревенском доме, свидетельствующие о стремлении их хозяина также к неизменному покою, хотя и не лениво-барскому, как в первой части романа, а наподобие «вдохновенной лени», воспетой европейскими и русскими поэтами-сентименталистами.

Свой «идеал жизни» Обломов не без оснований противопоставляет тому ее реальному типу, который совокупно представлен его столичными посетителями из первой части романа: любителем светских визитов Волковым, чиновником-формалистом Судь- бинским, модным очеркистом Пенкиным и неким совершенно безликим субъектом с незапоминающейся фамилией, условно названным Алексеевым. Сущность и авторская, совпадающая тут с обломовской оценка последнего «образа жизни» заключены в слове «машина»: это существование, где человек действует как механизм, по воле потребностей не подлинных, а навязанных ему господствующим обществом, и в итоге «раздробляется и рассыпается» на мнимые интересы и страстишки, будь то мелочное светское тщеславие, чиновничье своекорыстие или честолюбие литературного графомана. В более широком смысле это — жизнь-суета, восходящая в этом определении к ветхозаветному пророку Екклезиасту («Суета сует и томление духа»).

Может показаться, что поэтический жизненный идеал Обломова положительно противостоит существованию Волковых — Судьбинских — Пенкиных в глазах не только героя романа, но и самого Гончарова. Это и в самом деле было бы возможно, дополни

Илья Ильич чаемую им «вдохновенною лень» желанием того общеполезного (в особенности — творческого) труда, без которого не мыслили себе жизненного покоя даровитые поэты-сентименталисты или жаждавший убежать в «обитель дальнюю трудов и чистых нег» А. Пушкин («Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит»). Однако в мечтательном идеале Ильи Ильича общественно-значимый труд не предусмотрен вообще. К тому же с годами, проведенными на Выборгской стороне, Обломов оставил желание воплотить свой жизненный идеал даже в его бездейственном виде. Вместо положительной альтернативы жизни суетных петербуржцев его неподвижное бездуховное бытие в доме Пшеницы- ной превратилось лишь в ее оборотную сторону.

Изображением двух, по мысли писателя, равно односторонних и поэтому ложных способов человеческой жизни, суетно-деляческого и покойно-инертного, роман «Обломов» не ограничен. Им противостоит положительный «образ жизни», воплощенный Андреем Штольцем в счастливом супружестве с Ольгой Ильинской. Критика 1860-х годов отнеслась к «штольцевщине» в большинстве случаев отрицательно; советские исследователи в основном разделяли мнение Добролюбова: «Штольц не дорос еще до идеала общественного русского деятеля».

Между тем верный друг Ильи Ильича задуман как гармоническая личность. В его натуре органично слились разные национальные и культурные элементы. От отца немца, управляющего в дворянском имении, он унаследовал навыки упорного труда, чувство долга, умение полагаться на собственные силы; мать, русская дворянка с поэтической душой, передала ему свою духовность. Благотворную роль сыграли яркие эстетические впечатления Андрея от портретной галереи в соседнем княжеском «замке», а также учеба в русском и немецком университетах. В итоге в личности Штольца была преодолена односторонность как немецкого бюргерства (человека западного), так и патриархального российского барства (человека восточного).

Обломов был «враг всякого движения». Штольц, не знающий разлада между умом и сердцем, сознанием и волей, «беспрестанно в движении», и это важнейший мотив его характера. Ведь только при неутомимом движении по пути своего совершенствования человек сможет противостоять соблазну (или обаянию) бездуховного покоя и одолеть сопротивление эгоистического прагматизма. А Штольц как раз и ищет в своей жизни «равновесия практических сторон с тонкими потребностями духа». В эмоциональном воздействии на читателя образ Штольца уступает образу Обломова, но причина этого не в его замысле, чуждом любой социальной и национальной ограниченности, а в известной умозрительности исполнения, при которой показ уступает место авторскому рассказу.

«Превосходно обрисованным характером» (А. Никитенко) современники назвали Ольгу Ильинскую, констатируя единство в ней идеального ореола с психологической убедительностью. Духовно-нравственная сущность героини мотивирована внутренними обстоятельствами. Освобожденная в доме тетки от «деспотического управления ее волей и умом», Ольга благодаря своей «счастливой природе», которая ее «ничем не обидела», вглядываясь, вслушиваясь в жизнь, поначалу многое угадывает, понимает сама и окончательно складывается как личность под воздействием сердечных отношений с Обломовым, затем — Штольцем. Особенно чутка она к «норме» любви, в которой видит не один, как Илья Ильич, «светлый, безоблачный праздник» и не страсть, как бы сильна она ни была, а чувство-долг в значении нравственных обязательств любящих и друг перед другом, и перед окружающими людьми. Говоря о своей любви к Обломову, она поясняет: «мне как будто бог послал ее <...> и велел любить». Роль героини в ее «романе» с Ильей Ильичом уподобляется «путеводной звезде, лучу света», она сама — ангелу, приверженному своей миссии духовного воскресителя Обломова. «Он, — сказано в конце второй части романа, — побежал отыскивать Ольгу. Видит, вдали она, как ангел восходит на небеса, идет на гору... Он за ней, но она едва касается травы и в самом деле как будто улетает».

Прямой противоположностью Ольге выглядит квартирная хозяйка, а потом жена Ильи Ильича Агафья Матвеевна Пшени- цына, едва не полностью растворившаяся в круговороте будничнохозяйственных забот о кормлении, глаженье, стирке и т.п. Контрастен Ольгиному ее портрет с «простым» безбровым лицом, «серовато-простодушными» глазами и «белыми, но жесткими руками». Просто, не сознавая, по словам повествователя, «что с ней делается», полюбила она Обломова и «перешла под это сладостное иго безусловно, без сопротивлений и увлечений, без страсти, без смутных предчувствий, томлений, игры и музыки нерв».

Еще в 1860-м году критик Н.Д. Ахшарумов возразил романисту: Пшеницына-де любит Ильи Ильича «так сильно, как сорок тысяч Ольг не в состоянии полюбить его». В ряде современных исследовательских работ это мнение получило развитие — чувство

Ольги упрекают в рассудочности, тщеславии, эгоизме, даже в «прагматическом расчете». Считаем это серьезным заблуждением. Возрождение Обломова к полноценной жизни требовало взыскательной любви, что отлично понимал и сам Илья Ильич, говоря Ольге: «Я сейчас умру, сойду с ума, если тебя не будет со мной! <...> Что ж ты удивляешься, что в те дни, когда не вижу тебя, я засыпаю и падаю?». Самозабвенное обожание Обломова Агафьей Матвеевной в качестве некоего высшего существа («Он барин, он сияет, блещет»), избавив его от «мучительных терзаний о том <...> празден он и не живет, а прозябает», не предотвратило ни духовного, ни физического угасания героя.

Поженившись, Штольц и Ольга после рождения у них ребенка поселились не в Петербурге и не в деревне, а в Крыму, в собственном доме («коттедже»), с галереи которого «видно было море, с другой стороны — дорога в город». Выбор этого местожительства далеко не случаен: как перекресток — синтез разных цивилизаций и культур Крым исключает всякую односторонность, а его равно удаленный от сурового Севера и от тропического Юга морской берег — сверх того гармоническая «норма» и самой природы. Обвитое плющом и виноградом жилище Штольцев, с его «океаном книг и нот», присутствием везде «недремлющей мысли» и «красоты человеческого дела», как бы объединяет природу в ее «вечной красоте» с лучшими достижениями цивилизации, а их быт противостоит крайностям и деревенско-обломовской неподвижности, и суетного городского делячества и на первый взгляд схож с «поэтическим идеалом жизни», обрисованным во второй части романа Ильей Ильичом. Однако не было в жизни Штольцев ни «сладкой», ни «вдохновенной» лени без постоянной общественнополезной, душевной или «мыслительной работы», словом, творческого в его основе труда. Самая ее «гармония и тишина» («Шли годы, а они не уставали жить. Настала и тишина, улеглись и порывы <...>, а жизнь все не умолкала у них») не допускали духовный застой и «невозмутимый покой». И счастливую Ольгу посещают порой «тоска и равнодушие... почти ко всему» как следствие вопросов о тайне человеческой смерти и бессмертия. Но, устами Штольца объясняет Гончаров, ссылаясь на заглавных героев «Фауста» Тете, «Манфреда» Байрона и на «расплату» людей за «Прометеев огонь», «тоска» Ольги естественна для человека, решившего материально-внешние проблемы своего существования, и обратившего свой взор за «житейские грани» — к мировому Абсолюту.

Что такое гончаровские «обломовщина» и «штольцевщина»?

«Обломовщина» — сквозной лейтмотив романа, оставшийся таковым и после существенного углубления его первоначального замысла, когда произведение еще и называлось не «Обломовым», а «Обломовщиной». Впервые это оригинальное художественное понятие (образный концепт) Гончарова произнесено в романе устами Андрея Штольца в ответ на представленный Ильей Ильичом «поэтический идеал жизни»: «Это не жизнь! — упрямо повторял Штольц. <...> Это... (Штольц задумался и искал, как назвать эту жизнь). Какая-то... обломовщина, — сказал он наконец». Вслед за своим другом его тут же повторяет сам заглавный герой произведения; потом оно «снилось ему ночью, написанное огнем на стенах, как Бальтазару на пиру», виделось в удивленном взгляде слуги, заставшим барина не как обычно в постели, а на ногах («Одно слово, — думал Ильич, — а какое ядовитое!...»); позднее, на загородной даче, Обломов попрекает им Захара, заведшего и там «пыль, паутину» («Ведь это гадость, это... обломовщина!»). Наконец, именно его Илья Ильич произносит при расставании с Ольгой Ильинской на вопрос девушки «Что сгубило тебя? Нет имени этому злу...» («Есть, — сказал он чуть слышно. <... Обломовщина, — прошептал он...»). После последней встречи с Ильей Ильичом в доме Пшеницыной Штольц этим понятием отвечает Ольге на ее взволнованные вопросы «Что же там делается? <...> Да что такое там происходит?»: «Обломовщина! — мрачно ответил Штольц...». В эпилоге романа к нему же обратится Штольц, разъясняя своему прнятепю-литератору, в облике которого узнается сам Гончаров, причину гибели его «товарища и друга»: «Причина... какая причина! Обломовщина! — сказал Штольц». После чего и «литератор», привлекая внимание к данному понятию читателей (ведь это он якобы со слов Штольца рассказал им в «Обломове» все, в нем написанное) «с недоумением» вопрошает: «Обломовщина! <...> Что это такое?».

Первым, кто отвечал именно на этот вопрос, был автор знаменитой статьи «Что такое обломовщина?» — критик-революционер Н. Добролюбов. Напечатанная сразу же после публикации «Обломова» (закончилась в апрельском номере «Отечественных записок» за 1859 год; статья Добролюбова появилась в майском номере «Современника» того же года), она отразила непримиримое отношение русских «мужицких демократов» к российскому либеральному дворянству, которое и подразумевал Добролюбов, говоря о таких «предшественниках» Обломова, как Евгений Онегин, Григорий Печорин, Владимир Бельтов, Дмитрий Рудин.

Будучи, подобно этим литературным героям, помещиками, привыкшими жить за счет труда крепостных крестьян, либеральные дворяне по этой причине, убеждал россиян Добролюбов, в равной мере отличаются разладом между словом и делом и неспособностью к решительному изменению общественного и политического строя России. Как и у Ильи Ильича Обломова, их барство оборачивается «нравственным рабством», первое и второе так «взаимно проникают друг друга <...>, что, кажется, нет ни малейшей возможности провести между ними какую-нибудь границу».

Как легко заметить, Добролюбов, воспользовавшийся романом Гончарова для обвинения своих социально-политических противников, намеренно сужал художественное понятие «обломовщины» до конкретного экономического явления реальной российской жизни, фактически отождествляя «обломовщину» с крепостным правом и его растлевающим воздействием на русских дворян-помещиков и все российское общество.

Между тем «обломовщина» гончаровская — образ ничуть не менее многомерный, чем основные персонажи «Обломова», его конфликт, сюжет и художественный смысл в целом. Как и в фигурах владельца Обломовки Ильи Ильича, его крепостного слуги Захара и разночинца Андрея Штольца, в нем есть грань, связанная с социально-бытовым укладом дореформенной России, однако она совершенно нераздельна здесь с гранями национально-ментальной и всечеловеческой. Последние смысловые уровни его были, хотя и с разными акцентами, уловлены уже в статьях А.В. Дружинина и Д.И. Писарева.

«Обломовщина, — отмечал первый, — захватывает огромное количество сторон русской жизни, но из того, что она развилась и живет у нас с необыкновенною силою, еще не следует думать, чтоб обломовщина принадлежала одной России. <...> По лицу всего света рассеяны многочисленные братья Ильи Ильича, то есть люди, не подготовленные к практической жизни, мирно укрывшиеся от столкновений с нею и не кидающие своей нравственной дремоты за мир волнений, к которой они не способны». Д. Писарев называет «обломовщину» «нравственным недугом», проявляющимся прежде всего в «умственной апатии, усыплении, овладевающим мало-помалу всеми силами души и сковывающим собою все лучшие, человеческие, разумные движения и чувства». И заключает: «Эта апатия составляет явление общечеловеческое, она выражается в самых разнообразных формах и порождается разнородными причинами; но везде в ней играет главную роль страшный вопрос: “Зачем жить? К чему трудиться?’’ — вопрос, на который человек часто не может найти себе удовлетворительного ответа».

В качестве недуга не одних россиян, но и универсального, свойственного не одной эпохе, но и вечного, гончаровская «обломовщина» равномасштабна таким литературным и историко-культурным понятиям, как гамлетизм, донкихотство, донжуанство, платонизм, руссоизм, байронизм («мировая скорбь»). В своем обобщающем художественном пафосе она сознательно ориентирована Гончаровым на названные концепты ровно настолько, насколько и Илья Ильич Обломов — на сверххарактеры Гамлета, Дон Кихота, Дон Жуана, Фауста.

По своей смысловой особенности она, подобно гамлетизму или донжуанству, — нравственно-психологический комплекс, развивающийся в людях особого психофизического склада и лишь усугубляемый способствующими ему общественно-историческими и социально-бытовыми условиями и обстоятельствами, в числе которых могут быть и политическая и гражданская несвобода, и подавление личностного начала, и непривычка к индивидуальной инициативе, самодеятельности, активности, и вечная надежда на «авось», «как-нибудь», смыкающаяся с восточным фатализмом и с индуистской идеей Нирваны.

Как всякий комплекс гончаровская «обломовщина» — совокупность многих, но близких друг другу поведенческих признаков. На первом месте здесь, конечно, жизнебоязнь, в особенности — боязнь жизни практической, затем — слабоволие, застарелый инфантилизм (во «Фрегате “Паллада”» Гончаров назовет его «застарелым младенчеством»), маловерие и склонность к унынию, а также «страх перед переменами, превалирование мечтательности над активностью, стремление не действовать, не поступать, не нести на себе ответственности» (Е. Краснощекова). И в итоге — неодолимое желание нерушимого душевно-духовного и физического покоя (или, по модному современному понятию, — вечной жизненной «стабильности»). Есть в гончаровской «обломовщине» и семантический обертон, восходящий к евангельской притче о зарытом в землю таланте — в прямом и переносном значении этого слова. «В “Обломове”, — говорит В. Дмитриев, — Гончаров показал образ жизни православного человека, больного “обломовщиной”, подавляющего в себе дар Божий — жизнь и талант, удаляющегося не только от “греха мира”, но и от Бога».

В отличие от «обломовщины» понятием «штольцевщина» сам Гончаров не пользуется ни в романе «Обломов», ни в своих авто- критических статьях. Предложенное некоторыми исследователями, оно тем не менее в отношении к художественной концепции знаменитого романа вполне правомерно. По замыслу его автора, «штольцевщина» в той же мере положительное протовоядие «обломовщине», как сам Андрей Штольц — позитивная альтернатива (а не просто антипод) и суетным Волковым — Пенкиным, и соннобездеятельному Обломову.

«Штольцевщина» в свой черед подразумевает особый нравственно-психологический и поведенческий комплекс, отвечающий психофизическому складу их носителя. Это жизнь как постоянный душевный и умственный рост и общественнополезная деятельность, одухотворенная самобытно-творческим началом и устремленная к гармонизации как самого ее носителя, так и бытия его страны, современных ему обществ и человеческого мира в целом. Вполне возможно, что сам Андрей Штольц в качестве представителя такого «образа жизни» не всегда удовлетворяет читателей «Обломова» (о причине этого говорилось ранее), но упрекать его на этом основании в некоем скрытом «эгоизме», «филистерстве» или буржуазно-деляческой ограниченности ошибочно. Надо помнить, что в образе Штольца воплотился — насколько художественно убедительно, это другое дело — идеал мирного преобразователя России на гармонических началах, как понимал его сам Гончаров, ничего общего в своем гуманизме с феодальной или буржуазной ограниченностью не имевший.

«ОБРЫВ»

Этот роман Гончаров называл любимым детищем своего сердца, которое он долго вынашивал «под ложечкой». Задуманный в 1849 году в родном писателю Симбирске («Тут толпой хлынули ко мне старые, знакомые лица, я увидел еще не отживший тогда патриархальный быт и вместе новые побеги, смесь молодого со старым. Сады, Волга, образы Поволжья, родной воздух, воспоминания детства, — все это залегло мне в голову...»), он сначала назывался «Художник» (или «Художник Райский»). Писателя занимал прежде всего «изменчивый, капризный, почти неуловимый» характер «артистической» личности «с преобладанием над всеми органическими силами человеческой природы силы творческой фантазии». Своеобразное художественное исследование о «художественной натуре», «Обрыв» мыслился и как жанровое самосознание гончаровского романа. Отсюда его новаторская структура «романа в романе»: огромное количество портретов, пейзажей, бытовых зарисовок, психологических и литературноэстетических наблюдений «принадлежит» в «Обрыве» его герою Борису Райскому, решившему писать роман. Однако из этих «материалов» к нему с добавлением авторской интерпретации самого «художника Райского» вышел роман не этого героя, а Гончарова.

Центральными лицами произведения были также Татьяна Марковна Бережкова («Бабушка») и Вера. Присутствовал в начальном замысле и Марк Волохов, сосланный в провинцию «за грубость, за неповиновение начальству, за то <...>, что споет какую-нибудь русскую марсельезу или проврется дерзко про власть», в следующей редакции романа — за более радикальные (в духе будущих «новых людей») религиозные и политические убеждения. В обоих случаях его фигура долго «оставалась на третьем плане» произведения и была нужна «как вводное лицо для полной обрисовки личности Веры». Рутинные нормы старой жизни тяготили и независимую по натуре, интеллектуально развитую Веру. Увлекшись «вопреки воле Бабушки и целого общества» Волоховым, она выходила за него замуж и уезжала с ним (или — за ним) в Сибирь, куда он был переведен.

Оригинальный в отечественной прозе и созвучный общественным настроениям предреформенной России первоначальный план «Обрыва» тем не менее осуществлен не был. Помешали не только чиновничья служба Гончарова, издание «Фрегата “Палла- да”» и окончание «Обломова», но и творческий конфликт писателя с И. Тургеневым в 1858—1860-м годах (о нем см.: Недзвецкий В.А. Романы И.А. Гончарова. М., 2000. 2-е изд. Глава «Печальная летопись»).

В своей основе созревший лишь к 1861—1863 годам новый план «Обрыва» существенно изменял образ Райского (в нем появлялся комический и иронический элемент артистического обломовца), судьбу Веры и в особенности морально-нравственную позицию Марка Волохова, превратившегося в «резкую фигуру» идеолога атеизма и вульгарного материализма. Свидания героини с ним теперь перерастают в сшибку несовместимых воззрений, а страстное с каждой стороны стремление убедить другую в своей «правде» разрешается «падением» девушки, ее тяжелой нравственной драмой и осмыслено как трагическая ошибка — обрыв (отсюда окончательно название романа) русской молодежи на пути к подлинной «норме» любви, семьи и общества.

Как и прежде, Гончарова в «Обрыве» волновали «общие, мировые, спорные вопросы» «о религии, о семейном союзе, о новом устройстве социальных начал», об эмансипации женщины и т.п.». Однако здесь все они в значительно большей степени, чем в «Обыкновенной истории» и «Обломове», преломлены через «отношения обоих полов между собою», вышедшие «на первый план произведения». Данное обстоятельство придает «Обрыву» смысл и своеобразного «эпоса любви», обязывая объяснить гончаровскую концепцию этого чувства.

В «трилогии» Гончарова оно не только образует особые сюжеты («поэмы», драмы, идиллии, комедии и даже пародии), но и само по себе обстоятельно исследуется в его разновидностях и саморазвитии. «Она, — замечал, например, об отношениях Ольги Ильинской с Обломовым критик Н.Д. Ахшарумов, — проходит с ним целую школу любви, по всем правилам и законам, со всеми малейшим фазами этого чувства: тревогами, недоумениями, признаниями, сомнениями, объяснениями, письмами, ссорами, примирениями, поцелуями и т.д. Давно никто не писал у нас об этом предмете так отчетливо и подробно...».

Любовь у Гончарова — важнейшее средство раскрытия героя и его характеристики. Александр Адуев показан как поэт и чиновник, родственник и сын. Но прав был Белинский: «полное изображение молодого Адуева надо искать не здесь, а в его любовных похождениях». Только пережитое Обломовым глубокое чувство к Ольге открыло читателю потенциал его души. С чувством к Илье Ильичу у простой женщины Агафьи Матвеевны пробудилась душа; «навсегда осмыслилась и жизнь ее: теперь уж она знала, зачем она жила и что жила не напрасно». Но и развитый, умный Штольц разобрался в своих возможностях не ранее того, как «разыгрались над ним все муки и пытки любви»: «С него немного спала спесивая уверенность в своих силах...».

Большое внимание Гончарова-художника к «процессу разнообразного проявления страсти, т.е. любви» определено уверенностью в ее главенствующем положении среди жизненных ценностей человека. Возражая в этом вопросе М. Салтыкову-Щедрину и Н. Чернышевскому, он писал: «Правду сказать, я не понимаю тенденции “новых людей” лишить роман и вообще всякое художественное произведение чувства любви и заменить его другими чувствами и страстями, когда и в самой жизни это чувство занимает так много места, что служит то мотивом, то содержанием, то целью почти всякого стремления, всякой деятельности, всякого честолюбия, самолюбия и т.д!». В романе «Обломов» эта мысль вложена в уста Андрея Штольца: «он выработал себе убеждение, что любовь с силою Архимедова рычага движет миром; что в ней лежит столько всеобщей, неопровержимой истины и блага, сколько лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении».

Согласно христианству, истина воплощена в Богочеловеке и Его благовесте («Иисус сказал ему: Я есмь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня». Ин. 14, 6). В романной «трилогии» Гончарова залогом истины выступает прежде всего одухотворенная каритативным (от лат. caritas — участие, сострадание, жалость) началом любовь между мужчиной и женщиной. Она не исключает ни страстного физического влечения к возлюбленному (его испытывают и Ольга Ильинская в одиннадцатой главе второй части «Обломова», и Вера в «Обрыве»), ни обожения его, свойственного, например, Агафье Пшеницыной или чувству Леонтия Козлова к его неверной жене Ульяне.

В гончаровской концепции Эроса вообще синтезированы и чувственный пафос «Песни песней», и утверждение Платона о тоске человеке по своей идеально-небесной половине, и мысль Данте «Любовь — та сила, что движет солнце и другие светила» («Божественная комедия». Рай, XXXIII), и романтическая трактовка любви как «космической силы, объединяющей в одно целое человека и природу, земное и небесное, конечное и бесконечное, и раскрывающей истинное назначение человека» (Л. Фризман). Однако акцент на духовно-каритативном начале любви позволяет Гончарову обогатить ее и этическим началом долга. Так, близкая к «норме» этого чувства Ольга Ильинская видится Штольцу не «просто страстно любящей женой, не матерью-нянькой», а «ма- терью-созидательницей и участницей нравственной и общественной жизни целого счастливого поколения». Если Тургенев тщетно пытался совместить любовь и долг, то Гончаров соединяет их в самой истине любви как любви-долге.

В «Обрыве» Гончаров, по его словам, «исчерпал <...> все образы страстей», как бы продолжив классификацию это чувства, предпринимавшуюся еще в древней Греции. Начинает ее изображение любви, искаженной условно-кастовыми понятиями петербургского высшего света. Выросшая в его среде красавица Софья Бе- ловодова сравнивается с холодной мраморной статуей. Тщетно пытается Райский пробудить сердце Софьи; не больше успел в этом и итальянец Милари: едва зародившийся интерес Софьи к нему угас под давлением аристократических предрассудков и требований «хорошего тона». Нежной, преданной, но безропотножертвенной была любовь к Борису Райскому простой белошвейки Наташи, «чистый, светлый образ» которой напоминал герою «Пе- руджиниевскую фигуру» (итальянский художник П. Перуджино — современник С. Боттичелли и Леонардо да Винчи). Разница в развитии и эмоциональных запросах любовников вскоре тем не менее обрекли «бедную Наташу», как по аналогии с «бедной Лизой» Н. Карамзина именует ее Райский, на потерю взаимности, а затем и смерть. Глубокой, пронесенной через всю жизнь и все же односторонней симпатией показана в «Обрыве» потаенная любовь Тита Никоныча Ватутина и «женщины старого доброго времени» Татьяны Марковны Бережковой. Связанные словом, однажды данным сопернику Ватутина, они не создали достойного их любви семейного союза. Для Марфеньки любить — значит выйти замуж, при этом с одобрения и благословения Бабушки. Простая, «как сама природа, среди которой она развилась и выросла», Мар- фенька не знает «страстей, широких движений, какой-нибудь дальней и трудной цели».

Особый вид любви представлен увлечениями Бориса Райского. Человек по преимуществу эстетический, Райский тем не менее ищет в возлюбленной не одно внешнее совершенство, а «сочетание красоты форм с красотою духа» —«венец создания». Однако во всем «управляемый фантазией», он столь же легко увлекается, как и охладевает к очередному «предмету» своего поклонения. Как «злоупотребления чувства любви» изображены в «Обрыве» «бессознательная, почти слепая страсть» провинциального учителя Леонтия Козлова к его жене Ульяне и «дикая, животная, но упорная и сосредоточенная страсть» мужика Савелия к жене его Марине, «этой крепостной Мессалине»

Разнородные виды любви характеризуют в «Обрыве» не только современное общество, но и основные периоды европейской истории: древнейший языческий (символизирован вожделениями Марины-Мессалины); дохристианскую цивилизацию Греции и Рима (представлена и холодно-мраморной Софьей Беловодовой и, напротив, откровенно чувственной, не ведающей стыда Ульяной Козловой, в которой сквозил «какой-то блеск и колорит древности, античной формы»); рыцарское средневековье (оживает в платоническом поклонении «русского маркиза» Ватутина Прекрасной даме — Татьяне Бережковой). «Роман» Марфеньки и чиновника Викентьева, названный в «Обрыве» «мещанским» (от польского mies&zanin — горожанин), олицетворяет бюргерский общественно-семейный уклад; любовь «бедной Наташи» — относительно недавнюю эпоху сентиментализма, а увлечения Райского — романтизма. Наконец, эротической позицией Марка Волохова заявлен и европейско-российский позитивизм 1860-х годов.

Сосредотачивая в себе, по мысли романиста, культурно-гуманитарное содержание исторической эволюции человечества, разновидности любви увенчиваются в «Обрыве» авторским идеалом («нормой») этого чувства. Она открывается в Вере (и в ее красоте), но не ранее того, как эта героиня ценою жестокой ошибки и нравственного страдания (своей Голгофы) очистится от искушения физической страсти к безбожнику и нехристу Волохову. Когда, говоря иначе, из Веры-«Ночи» преобразится в Веру-«Статую», однако не «холодную, непробужденную», как Софья Беловодова, а одухотворенную евангельскими заветами и ими оживленную и гармонизированную. В лице этой Веры предвосхищена, по логике романа, будущая фаза человеческой истории, в которой внешняя и неподвижная красота античности явится, обретя душу, цельной и совершенной.

Сюжет «Обрыва» драматизирован двумя коллизиями, навеянными общественной ситуацией России 1860-х годов, но, как всегда у Гончарова, универсализированными. В первом из них — конфликте отцов и детей — обаятельной представительнице патриархальной России Татьяне Марковне Бережковой противостоят ее внуки: Борис Райский и Вера, в отличие от Марфеньки наделенная от природы «инстинктами самосознания, самобытности, самодеятельности» («Она <...> многое в старой жизни находила отжившим, и ее смелый ум всюду допрашивался о том, что должно прийти на смену прежнему»). Виновными в нем Гончаров считает и Бабушку, т.е. старшие поколения страны, — за невнимание к нравственным исканиям молодежи и требование беспрекословного «послушания» (важный мотив в характеристике Бережковой), и представляющую мыслящую молодежь Веру — за гордыню, толкнувшую девушку на поиск жизненной истины в одиночку, без помощи любящей ее Бабушки. Извечный уровень этого конфликта усилен его восприятием хупожннком-романистом Райским: «все происходящее подано как высокая Драма с символическими реминисценциями религиозного характера...»; «в центр выдвигается логика развития идей, обобщенных в лейтмотивах: Греха (Вины),

Раскаяния (Покаяния) и Искупления (Воскресения-Преображения)» (Е. Краснощекова).

В конфликте втором уже Вера в качестве приверженца «вечной правды» Христа противоборствует с Марком Волоховым как проповедником «правды» новой — атеистической и антихристианской. В отличие от первого неразрешимо-антагонистический, он отразил решительное неприятие Гончаровым материалистических, революционных и позитивистских идей Н. Чернышевского и Д. Писарева, с которыми романист обстоятельно познакомился в 1863—1865 годах как цензор журналов «Современник» и «Русское слово».

Несовместимые «правды» молодых героев «Обрыва» выступают в виде полярно противоположных трактовок любви. Для Во- лохова это — взаимное физическое влечение любящих до той поры, пока один не охладеет к другому, привязанность «на срок», без каких бы то ни было нравственных «долгов», «правил» и «обязанностей». Для Веры любовь нераздельна с супружеством, а поэтому чувство бесконечное, исполненное долга «за отданные друг другу лучшие годы счастья платить взаимно остальную жизнь». Марк ссылается на зверей и птиц (из них-де «никто бессрочно не любит»), иронизирует над Райским, полагающим, «что женщины созданы для какой-то высшей цели...». Вера парирует: «Для семьи созданы они прежде всего. Не ангелы — пусть так — но не звери!»

Волохова не интересует нравственное состояние Веры после невольной для нее физической близости между ними и ее положение «падшей» в глазах общества. Правда, в последних письмах к героине он высказывает готовность «принести жертву» своим атеистическим убеждениям — обвечаться с Верой, однако не ради нее и таинства церковного брака, а в горячке своей физической страсти и для ее удовлетворения. У Веры самое чувство к Волохову зарождается с участия, желания «отвлечь его с ложного пути», вернуть заблудшую овцу в человеческое сообщество, т.е., как и симпатия Ольги Ильинской к Обломову, с каритативного импульса любви. Это объясняет стойкость героини перед воистину дьявольским предложением-ыскуи/е/шеи Волохова («Боже мой! <...>, — восклицает девушка. — Еще “удав” все тянется!..») быть счастливыми одной чувственной страстью и ее наслаждениями.

Преломление мировоззренческого поединка Веры с Волоховым через «отношения полов» не помешало ему стать в «Обрыве» новейшей вариацией вековой схватки между верой и неверием, последователями Христа и антихриста, велением нравственного долга и позицией аморалистической безответственности.

Невременный план второй коллизии романа определен не только мифосемантикой имени каждого из ее участников — веру- ющей героини и тезки евангелиста Марка, но на деле рассадника неверия Волохова. Мифологизирована топография, в которой развиваются отношения между ними. Это окрестности дворянской усадьбы Малиновки, раскинувшейся с садом на высоком берегу Волги, крутым обрывом уходящим вниз. Если в усадебном нагорье царят свет, тишина и мир, то в роше под обрывом — мрак и нарастающее с очередным свиданием героев напряжение. Контрастны и символы этих мест: часовня со строгим ликом Спасителя, перед которым склоняется, ища духовной поддержки, Вера, и дряхлая, забытая людьми беседка, в которой трижды ждет Веру Волохов. Перед нами, таким образом, метафоры, с одной стороны, библейского рая, с другой — царства тьмы и искусителя рода человеческого.

На дне обрыва свершается и грехопадение Веры, восходящее по аналогии к первородному греху Евы и Адама, за который Творец изгнал их из рая. Отлучения от любви Бабушки-России страшится и мучающаяся за свою гордую самонадеянность Вера.

Одна из последних глав «Обрыва» завершается своеобразным гимном Райского в честь русских женщин. В несколько измененном виде писатель включил в него мысли из посвящения, которое поначалу намеревался от собственного имени предпослать роману. «Восхищаясь вашей красотою, — говорилось в нем, — вашею исполинскою силою — женской любовью <...> я слабою рукою писал женщину; я надеялся, что вы увидите в ней отражение не одной красоты форм, но всей прелести ваших лучших сил». «Мы не равны: вы выше нас, вы сила, мы — ваше орудие...». «Мы — творцы в черной работе... Вы созидательницы, воспитательницы людей, вы — прямое, лучшее орудие бога...».

Гончаровская апология женщины, восходящая, как и трактовка любви, к многовековой традиции, от средневекового культа Богоматери, образа Беатриче в «Божественной комедии» Данте, поэзии трубадуров и миннезингеров, до рыцарского романа, гё- тевской идеи «Вечно Женственного» и творчества романтиков XIX века, с новой силой после образа Ольги Ильинской сказалась в фигурах Марфеньки, Бабушки и Веры. Ведь в женской половине человеческого рода, которую эти героини у Гончарова олицетворяли, сосредоточены, по убеждению выдающегося романиста, не только чистейшие устремления людей, но и основной залог их воплощения в действительности.

Последний роман Гончарова явился средоточием, по его признанию в письме 1868 года к М.М. Стасюлевичу, всех его «идей, понятий и чувств добра, чести, честности, нравственности, веры», словом, «всего, что <...> должно составлять нравственную природу человека». В другом послании к тому же адресату писатель так определил основу своих, одновременно жизненных и художнических ценностей: «апофеоз женщин, потом родины России, наконец, Божества и Любви».

В заключение некоторые итоги.

В сравнении с Тургеневым Гончарова-романиста мало занимали те быстрые идейные и психологические изменения, что «под давлением времени» происходили в русском человеке из культурного слоя. Не привлекали его и собственно социально-политические противоборства; творец «Обломова» находил их внешними, переменчивыми и преимущественно «головными», а поэтому и непоэтическими. В его романную «трилогию» современные социально-бытовые проблемы и конфликты российской жизни входили, как правило, «в их общем объеме», т.е. в их бытийном ракурсе и «коренном» для России и человечества значении.

Важнейшими среди них в «Обыкновенной истории» стали оппозиции жизни традиционной (патриархальной) и новой (на западноевропейский, индивидуалистический лад), пылкой молодости и рассудочной зрелости, чувства и разума, а также той или иной поведенческой односторонности и, напротив, чаемой художником человеческой гармонии («целости»), В «Обломове» — столкновение жизни как вечного покоя или — бесконечной же суеты и равно противостоящей обоим жизни как постоянного духовнонравственного совершенстовования и творческой общественнополезной деятельности. В «Обрыве» — борьба любви-долга и люб- т-страсти, веры (морали) и неверия (аморализма), правды Христа и мнимой правды Антихриста.

В сюжетах гончаровских романов варьируются вечные мотивы евангельского блудного сына (в «Обыкновенной истории»), удалившихся от мирской суетности, но и от своего человеческого долга пустынников (в «Обломове») или ветхозаветная история райского грехопадения первого человека (в «Обрыве»),

Локально-временными («местными», «частными») чертами и свойствами не ограничены и центральные характеры Гончарова, довлеющие по меньшей мере общеевропейским архетипам идеалиста или практициста, людей идиллических, с началом соответствующей поэтичности, или — «раздробленных» и посему сугубо прозаических, а также одухотворенных или только чувственных. И — либо пополняющих собою, в качестве их национально-русских разновидностей, сверххарактеры Вертера, Гамлета, Дон Кихота, Фауста, Дон Жуана, Санчо Пансы, Тартюфа (не таков ли статский генерал Тычков в «Обрыве», ханжа и лицемер?), евангельских сестер Лазаря Марфы и Марии, либо, как Обломов, художник Райский, Татьяна Бережкова (Бабушка-Россия) обогащающих их ряд сверххарактерами новыми, в художественном отношении конгениальными вышеназванным

Из русских писателей 1840—1860-х годов Гончарову эстетически наиболее родствен Тургенев. При указанном отличии в масштабе литературного обобщения романы этих писателей сближают апология любви как «главного в жизни» (Гончаров») и «священного пламени» (Тургенев), испытание героев любовью и испытание самой любви, т.е. ее судьбы в современном мире, центральное место в системе персонажей одухотворенного женского лица, известное сходство романной структуры, а также ориентация создаваемых характеров на классические прообразы.

Не обладая, как Тургенев, повествовательным лиризмом, Гончаров противопоставил ему своего рода повествовательный «симфонизм» и необыкновенную рельефность («живописность») изображения, а также широту и обстоятельность картин русского быта, в том числе и простонародного. Так, в числе его героев читатель найдет целую вереницу крепостных слуг. Это Евсей и Аграфена, Захар и Анисья, Василиса, Марина, Егорка-«зубоскал» и другие. Это — комические двойники центральных персонажей гончаровской «трилогии» и значительный ресурс романического юмора.

Обширная «бытопись» трех романов (и очерков) Гончарова, а, главное, умение писателя наполнить ее бытийным (в том числе — мифологическим) смыслом сделали Гончарова одним из прямых предшественников и учителей Льва Толстого. Можно, в частности, говорить о параллелизме между гончаровской типологией любви в «Обрыве» и толстовской типологией в «Анне Каренине» семей.

Исследователи различно определяли жанр гончаровского романа. В советское время его традиционно называли социальнопсихологическим; Ю. Лощиц квалифицировал его как мифологический; С. Телегин также отнес к роману мифологическому; Е. Краснощекова именовала «романом воспитания», В. Холкин — «романом существования», т.е. экзистенциональным.

Мы полагаем, что в романной «трилогии» Гончарова есть черты каждой из этих жанровых форм. Однако лишь постольку, поскольку та или иная из них «работает» на общенациональный и всемирный смысл гончаровских коллизий, сюжетов и образов. С учетом этого обстоятельства роман Гончарова правильнее всего назвать социально-универсальным.

Его хронологическое местоположение в русской литературе — между романом синкретическим («Евгений Онегин» Пушкина, «Герой нашего времени» Лермонтова и «Мертвые души» Гоголя) и универсально-синтетическим романом Достоевского и Л. Толстого. В литературе западноевропейской ему типологически близки, хотя содержательно далеко не равны, романы Жорж Санд, Ч. Диккенса, Г. Флобера.

В целом по вкладу в отечественную и мировую литературу Гончаров-художник соизмерим в русской литературе с Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Достоевским и Л. Толстым, а в мировой — с творцами «Дон Кихота», «Фауста» и «Божественной комедии».

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >