РОССИЯ И АЗИАТСКИЕ НАРОДЫ

В 1856 г., на заре реформистского периода царизма, одним из первых актов видного представителя этого периода, только что назначенного министром иностранных дел кн. Горчакова, было представление Александру II памятной записки, в которой Горчаков доказывал, что в Европе перед Россией не стоит крупных задач, но что, наоборот, в Азии перед ней громадное поле деятельности, и что будущее России лежит в Азии. «Я с этим совершенно согласен»,— надписал на этом меморандуме Александр II. Мысль о крупных политических задачах, стоящих перед Россией в Азии, была не новостью: еще Петр Великий по окончании войны, которую он вел много лет на Балтийском и Турецком фронтах, в последние годы своей жизни направил внешнюю политику России на путь экспансии у Каспия и сближения с Китаем; точно так же Екатерина II, после орловского и потемкинского периодов балканской политики, в последний, зубовский период своей политической деятельности, перенесла экспансионные стремления своей политики в Персию. Но то была романтика на дворянской почве; поворот же, наступивший во всей системе внешней политики России в 1856 г., был связан с глубоким поворотом в самом материальном содержании ее азиатской политики.

До того времени азиатская политика России диктовалась частью экспансионными стремлениями военного дворянского самодержавия, частью тенденциями народной колонизации. В западноевропейской литературе о России тесная связь между последней и Азией составляет привычное общее место, в особенности у писателей французской школы типа Вопое, сосредоточивающей свое главное внимание на реакционных, так называемых самобытных, чертах традиционной русской культуры, точно так же у авторов английской школы типа Стифена Грехэма, прославляющих в России все первобытное, средневековое, мистическое и традиционное. И те и другие постоянно подчеркивают, что конфигурация страны и географические условия сливают воедино Россию и Азию, что нет географического барьера между Европейской Россией и Сибирью, между русским юго-востоком и Средней Азией. Действительно, история России и двух третей Азии представляет почти сплошь одно нераздельное целое. В ходе истории эти части земного шара выдвигали поочередно два центра образования государственности: то центр монгольский, кочевнический, то центр великорусский, земледельческий. Еще в киевский период русской истории, как отмечал в свое время нежинский профессор Затыркевич, в южнорусских княжествах тесно слились земледельческий и кочевнический элементы. В княжеских имениях, как выражался летописец, жили «псари и половцы». Кочевники составляли значительную часть военных сил южнорусских князей. Татарские ханы были непосредственными предшественниками и, как отмечал Костомаров, во многом прообразами московских царей. И те, и другие играли роль центров государственного сплочения единой восточноевропейской и западно-северной азиатской равнины. В то же время одним из главных, может быть, даже главнейшим фактором всей русской истории была никогда не прекращавшаяся до XIX столетия народная колонизация; рядом с внутренней колонизацией, приводившей к тому, что массы русского народа в течение многих столетий представляли «текучий элемент», среди которого неподвижными точками опоры были лишь князья, а позднее царская государственность, непрерывно продолжалась колонизация внешняя, причем отсутствие географического барьера открывало пред ней неизмеримые пространства Востока. Крестьянская колонизация задолго предшествовала распространению царской государственности, и воеводы или губернаторы появлялись в стихийно завоеванных переселенцами новых пространствах гораздо позже появления на этих пространствах мужицких пионеров или купцов-хищников. Государственная экспансия русской политики в Средней Азии в течение XIX столетия была завершением государственного объединения, сначала ханского, затем царского, единой равнины этой части земного шара. Точно так же продолжавшаяся волна крестьянской колонизации в лице бесчисленных беглых крепостных вплоть до XIX столетия была непосредственным продолжением многовекового колонизационного движения русских крестьянских масс.

Азиатская политика Александра II представляет, однако, новые начала, первые систематические шаги буржуазного капиталистического империализма. Архивы азиатского департамента министерства иностранных дел могли бы открыть историкам, как постоянно затирались в николаевский период представителями старой, узкой царской государственности стремления нарождавшегося русского буржуазного капитализма к экспансии в Азии и насколько систематически эти стремления легли в основу политики царизма в период его попыток приспособления к требованиям буржуазного общества в то царствование, в котором главной фигурой вскоре сделался «Чумазый»[1] и в котором представители древних княжеских родов, оскудевших в результате «великой сполиации»[2], стали конкурировать между собой для нахождения теплых местечек в правлениях акционерных компаний. Ранее политика торгового дома Ралли в Персии и тому подобных первых представителей нарождавшегося буржуазного капитализма отличалась неподвижностью, ибо общая система царской политики николаевского периода не давала ей возможности развернуться. Вторая же половина XIX столетия была периодом развития как миткалевой азиатской политики, так и металлургической азиатской политики России, а также их конфликтов между собою и причудливого переплетения с мировыми капиталистическими антагонизмами.

Насаждаемый все время в значительной степени искусственно, ради государственных интересов русский капитализм искал защищенных рынков, где он был бы оберегаем от встречи с европейскими или американскими конкурентами. Но протекционизм, лежавший в основе азиатской политики царизма, изменил свой характер на переломе между первой и второй половинами XIX столетия. Неподвижный в общем характер азиатской политики Николая I сменяется при его преемнике непрерывным активным продвижением вперед и вовлечением все новых частей азиатского материка в ограждаемую от конкуренции область действия русского капитала. Вся внешняя политика Николая I была сосредоточена на двух основных целях, иногда между собой сталкивавшихся: поддержке охранительной системы в Европе и сохранении русского протектората над восточными христианами. Международная солидарность старых абсолютных монархий, военно-стратегические интересы охраны подступов к русским берегам и традиционная дворянско-завоевательная романтика на Ближнем Востоке были ее основными стимулами. Ради приличия официальные документы николаевского царствования ссылались на нужды русской торговли точно так же, как его официальная правительственная литература охотно распространялась о развитии жизненных сил России, но фактически правительство Николая I было заинтересовано преимущественно в том, чтобы Канкрин или Вронченко могли давать достаточно денег на те или другие дорогие его сердцу полки. Промышленность и торговля играли для него подсобную роль. Для общих же целей николаевской политики существенную роль играло соглашение с Англией, которую Николай I надеялся оторвать от ненавистного французского короля-гражданина[3] и по соглашению с которой он надеялся урегулировать в благоприятном для себя смысле ближневосточные дела. Соглашение с Англией 1841 г.[4], этот блестящий триумф самого талантливого из николаевских дипломатов, очаровательного стилиста и остроумца старой школы барона Бруннова, раскрывает основные пружины дипломатии этого царствования. Оно оформило систему буферных государств в Азии. Продолжением этого соглашения являются личные переговоры Николая 1 в Лондоне в 1844 г. Когда же в феврале 1848 г. барон Бруннов ночью получил известие о парижской революции, он рано утром поскакал лично к Пальмерстону, чтобы выяснить последнему, что Россия и Англия, подав друг другу руку, могут и должны урегулировать мирным образом судьбы человечества. Пальмерстон, впрочем, не был тем партнером, который был бы желателен для николаевской политики, но вечное стремление к завершению всей политической системы царствования путем соглашения с Англией отразились на всем ходе деятельности николаевской дипломатии. Это же стремление постоянно налагало цепи на азиатскую политику Николая I и при его в действительности небольшом интересе к нуждам нарождавшегося в России капитализма в значительной мере парализовало наступательные поползновения в этой области. Вплоть до последовавшего в конечный момент царствования краха заигрываний с Англией азиатская политика Николая I находилась под влиянием соглашения 1841 г. Всякое наступление в Азии испугало бы Англию и повредило бы основным стремлениям мировых путей Николая I. Дипломатическая офензива Муравьева-Амурского на Дальнем Востоке совпадает с конечным моментом царствования, причем даже в тот момент Муравьев получал лишь слабую поддержку из центра. Хотя соглашение 1841 г. заведомо не распространялось на Среднюю Азию и русская дипломатия охотно садилась на большую лошадь на тему о том, что Англии нет дела до того, как Россия поступает в Средней Азии, однако на деле Николай 1 и в этой области не хотел пугать Англию, и происходившее при нем продвижение в киргизских степях вызывалось военно-стратегическими потребностями, необходимостью вернуть захваченных кочевниками пленных и т. п., причем, старые культурные области Туркестана оставались вне области его действий и даже основание Верного[5] произошло уже в момент ссоры с Англией. В Персии воинственная политика первых лет царствования, этот пережиток старой романтики, была основательно оставлена и сменилась борьбою интриг Англии и России при шахском дворе, не противоречившей и соглашению 1841 г., как не противоречил ему и русско-персидский торгово-промышленный договор[6].

Глубокие перемены, происшедшие во всей политике царизма в момент Парижского мира, сильнейшим образом отразились и на его азиатской политике. На место политики принципов и международной поддержки охранительной системы князь Горчаков, сообразно с новым моментом всей мировой политической конъюнктуры, выбросил лозунг реальной политики, политики «национальных интересов». Как ни была затруднена во всю первую половину царствования Александра II его внешняя политика отсутствием сильной армии и удовлетворительных финансов, перестройкой всей военной системы и многих важнейших областей государственного и общественного строя, тем не менее, освобождение от требований поддержки охранительной системы придало внешней политике царизма в этот момент гораздо больше свободы по отношению к его мировому сопернику — Англии. Разумеется, и при князе Горчакове тонкая игра профессиональной дипломатии остерегалась грубого вторжения слишком ярких событий, и не в меру быстрое наступление в Азии было сдерживаемо министерством иностранных дел, как могущее опрокинуть тонкие и сложные расчеты на европейской арене. Но в общем и целом активность и непрерывное продвижение вперед резко отличает азиатскую политику Александра II от традиций его принципиального предшественника. В первые годы нового царствования, когда кружок новаторов, пытавшихся вернуть новую молодость монархическому строю путем его приспособления к требованиям новой буржуазной общественности, группировался вокруг наиболее выдающегося члена семьи Романовых еще не погрязшего в алкоголизме Константина Николаевича, Горчаков в долгих ночных беседах с последним вместе с ним увлекался мечтами об ожидавшем Россию национальном величии на почве новой гражданственности, освобожденного крестьянства, земства, нового суда, реформированной армии и флота, а также и мечтами о грандиозных перспективах продвижения России на азиатском материке и развития ее промышленности при помощи азиатских рынков. Проводником новой наступательной политики в Китае сделался самый двуличный из обманщиков романовского дипломатического гнезда Игнатьев, сумевший придать этому наступлению видимость дружелюбия и защиты Китая против нападений западноевропейского империализма. Основной потребностью русской политики в Азии было оберегание азиатских рынков России от непосильной конкуренции, и именно поэтому царское правительство могло выступать как друг Китая против стремившейся раскрыть его для сбыта своих товаров европейской промышленности. В официальной дипломатической литературе царизма этот реальный интерес прикрывался идеологией необходимости тесной дружбы с Китаем ввиду громаднейшей сухопутной границы с ним и невозможности военной охраны всей этой границы. Но основной движущей пружиной этой политики было совпадение в данном случае с интересами царизма интересов самого традиционного китайского правительства, всеми силами стремившегося сохранить свою страну закрытой от вторжения агентов и влияния европейского капитала. Разыгрывая роль великодушного друга, царское правительство в отплату за это получило территориальные приобретения, новые права судоходства и право содержания своих консульств в главнейших пунктах соседних китайских областей, что открывало китайский рынок русской промышленности. С развитием в Китае реформистского движения в конце XIX столетия эта система превратилась в политику защиты реакции внутри Китая.

Те же мотивы действовали и в персидской политике Александра II, причем здесь его дипломатии приходилось иметь дело с невыносимой и насквозь развращенной тиранией Каджарских шахов[7], и поддержка последних против вторжения европейского капитала и его агентов превратилась в покровительство наихудшим формам реакции и во всестороннее консервирование неподвижности Персии. Венцом этой политики были секретные договоры, обязывавшие шахское правительство не дозволять европейскому капиталу строить в Персии пути сообщения современного типа, причем русское правительство, несмотря на многочисленность обращавшихся к нему прожектеров вроде знаменитого Рейтера[8], со своей стороны не построило в Персии ни одной железной дороги, кроме небольшой дороги в Шиитские святые места и связавших Закавказье с центрами Персии шоссейных дорог.

Наиболее активной была политика Александра II в Средней Азии, где в ней следует различать два периода. Продвижение первого периода, шедшее старыми путями от прежних кордонных линий, Оренбургской и Сибирской, завершилось взятием Ташкента, Ходжента и Самарканда, после чего второй период, открывший совершенно новые пути наступления, начинается занятием Красноводска в 1869 г. В это время происходили в Петербурге неофициальные переговоры с англичанином Форсайтом, имевшие целью успокоить подозрительность английского правительства и дать возможность русскому правительству воспользоваться новыми путями наступления в Средней Азии, не наталкиваясь на крайние меры сопротивления со стороны Англии. Хотя в достаточной мере неопределенное и свидетельствовавшее о плохом знании географии соглашение 1873 г.[9] с «мало-английским» министерством Гладстона развязало руки царизму в Туркестане и хотя долго со страниц английской печати не сходила Хива, как позднее Фергана, а в наступлении царизма в этой области английскими политиками усматривалась страшнейшая опасность, тем не менее, продвигаясь вовремя и останавливаясь вовремя, политике царизма удалось в 70-х и 80-х годах завершить округление своих среднеазиатских владении, избегнув столкновения с Англией. Когда английский вассал на афганском престоле Шир-Али попытался освободиться от невыносимой зависимости, царизм сделал попытку оказания ему поддержки, но у русского правительства руки были еще коротки, и после бесполезной агитации на тему о величии белого царя оно могло в конце концов лишь предоставить убежище свергнутому с престола и изгнанному англичанами из Афганистана Шир-Али. Когда наконец после знаменитых скобелевских завоеваний в Средней Азии царские отряды дошли в 1885 г. до Кушки и, как казалось Англии, грозили «ключу Индии» Герату, там впервые в Средней Азии два мировых соперника, Россия и Англия, столкнулись лицом к лицу в сражении, где не только афганские, но и английские военные, забравшиеся в Пендэ, были обращены в бегство превосходными силами генерала Комарова. Вопрос о мире и войне висел на волоске, и потребовалось все искусство традиционной дипломатии, умевшей в потоке слов притуплять политические обострения и отсрочивать столкновения в лице одного из последних виртуозов этого традиционного искусства русского посла в Лондоне Сталя, чтобы превратить вопрос о войне между Россией и Англией в чисто канцелярский вопрос об афганском разграничении, переданный технической разграничительной комиссии на местах. Завоевание Средней Азии было доведено до конца. Афганистан на время остался брошенным Англии куском, передовым укреплением ее Индии, и мировые соперники в этой местности размежевались. Последовали другие столкновения— на «Крыше Мира», Памирском плоскогорье, где русские полковники уже овладели вершинами Гиндукуша и долинами, открывавшими доступ в страны, которые входили в состав Индостанской географической системы. Английские полковники проникли на ту же Крышу Мира, где встретились со своими русскими соперниками, и столкновения между Выгхазбандом и другими военными английскими авантюристами и их русскими собратьями опять-таки поставили на очередь вопрос о войне и мире между мировыми соперниками. В момент похорон Александра 111 ловкому принцу Валлийскому удалось обмануть наивного Николая II, и уже бывший в русских руках горный хребет, открывавший доступ в Индию, был передан вассалу Англии Афганистану, составив для нее новое и твердое укрепление.

«Мы отброшены на тридцать лет назад», — говорили в азиатском департаменте. Памирское соглашение 1895 г. завершило собою размежевание соперничавших колоссов в Средней Азии, и раздел между ними этой части азиатского материка подготовил почву для нового периода англорусских отношений, для англо-русского союза. Десятилетие дальневосточных авантюр Николая II, окончившееся известной катастрофой[10], лишь отсрочило наступление этого нового периода.

При видимости создания в России капиталистического империализма, направленного на Азию, в действительности само положение России лишь количественно отличало ее от положения азиатских государств по отношению к передовым капиталистическим странам. Искусственно насаждаемый русский капиталистический империализм был в значительной степени вывеской для просачивания и для просовывания щупальцев западноевропейского капитала. По существу русский народ был одним из народов, эксплуатируемых передовыми капиталистическими странами, каковыми в еще большей степени являются азиатские народы. По своему экономическому положению русский народ был, если можно так выразиться, первым из азиатских народов и наиболее могучим объектом европейской эксплуатации. По существу царизм был агентом, приказчиком питающего и поддерживающего его западного капитала точно так же, как какой-нибудь индийский раджа, только в гораздо большей степени, является лишь ширмою английского господства.

До периода грюндерства[11] и бешеного вторжения иностранных капиталов в Россию при Витте европейский капитал больше всего интересовался снятием сливок с русского народа через посредство государственных и железнодорожных займов. В составленном для Николая II в момент его восшествия на престол очерке политики Александра III выставляется два мотива для заключения франко-русского союза: 1) отказ Германии в 1890 г. от продления секретного договора о «взаимном политическом страховании» с Россией и 2) конверсии Вышнеградского и перенесение русских государственных займов на французский денежный рынок на условиях, считавшихся русским правительством весьма для себя выгодными. Период грюндерства повел к противоположению интересов металлургической промышленности, насквозь переполненной иностранными капиталами, и традиционной отечественной текстильной фабрикации. Резкое столкновение между ними произошло наконец в Персии, где мысль о постройке трансперсидской железной дороги, этого любимого детища, пропитанного иностранными капиталами, русского металлургического империализма, глубоко противоречила традиционной отечественной политике и потребностям отечественного текстильного производства. Вслед за Францией и Бельгией скупщиком естественных богатств России и главным хозяином ее крупного капитала все в большей степени выступает Англия, и точно так же в Персии слившийся с русским металлургическим империализмом аналогичный английский империализм также резко столкнулся с либеральной политикой английских текстильщиков. Делом рук англо-русского металлургического империализма было соглашение 1907 г., подчинившее Тибет Англии, подтвердившее прежнюю зависимость Афганистана от Англии, подготовившее подчинение Монголии и Урянхая[12] России и наперекор русской политической традиции сохранения неделимой Персии разделившее ее между Англией и Россией, — этот яркий признак назревшего нового, главнейшего из всех мировых антагонизмов — англо-германского, затмившего англо-русский, и в то же время все более глубокого слияния искусственно насажденного русского капиталистического империализма с питавшим его изнутри западноевропейским. К моменту мировой войны русские трудящиеся массы были лишь в несколько меньшей степени таким же объектом эксплуатации мирового капитала, как и дальше стоящие от Европы трудящиеся массы азиатских стран. Недаром среди персидских федаев[13] уже играли видную роль русские революционеры.

Именно как народ, эксплуатируемый капитализмом передовых стран, русский народ мог скорее и легче вступить на путь социальной революции. В России достаточно успел развиться капитализм, чтобы создать передовой, глубоко европейский и насквозь революционный пролетариат. Но по общей экономической конструкции стран она являлась страной эксплуатируемой, и тем легче было для ее трудящихся млсс восстать против ига капитализма и вступить на путь социалистической революционной борьбы. По существу, хотя и в меньшей степени, тот же процесс проникновения современных форм хозяйственной жизни происходил и в чисто азиатских странах. Можно сказать, что начавшейся в октябре 1917 г. социальной революции предшествовал еще не закончившийся процесс нивелировки, вовлечения трудящихся масс более отсталых стран в единую орбиту пролетарских экономических условий и пролетарского развития. Вступивший первым на путь социальной революции, русский пролетариат является протагонистом, указывающим дорогу трудящимся массам чисто азиатских стран, которые инстинктивно чувствуют основное единство, связывающее их по самому существу их экономического положения с революционными трудящимися массами России, которых идейное революционное влияние на азиатские трудящиеся массы неизмеримо глубоко и только в дальнейшем ходе истории будет во всей своей силе оценено. Тесные политические и партийные связи, существующие между представителями трудящихся масс Китая, Японии, Кореи и Персии и трудящихся масс России, — это лишь внешние признаки гораздо более глубокого единства, создаваемого общностью положения этих масс, как «человеческого навоза» для процветания западноевропейского и американского мирового сверхимпериализма. Будучи европейским революционным пролетариатом. русский пролетариат есть в то же время первый из азиатских, восстающих против капиталистического ига трудящихся народов, показывающий дорогу своим собратьям, уже идущим за его зовом и чутко прислушивающимся к его голосу. Если империалистический выразитель царской политики мог с полным правом говорить, что будущее России лежит в Азии, то в начавшемся ныне пролетарском периоде человеческой истории это единство исторический жизни русских и азиатских трудящихся масс выразится и начало уже выражаться в современной единой революционной борьбе против международного ига империалистической олигархии за мировой социализм, при котором уже не будет эксплуатирующих и эксплуатируемых классов, эксплуатирующих и эксплуатируемых стран, при котором уже не будет противоположения Европы и Азии.

? Вестник Н К.ИД» № 2, 13 августа 1919 г.

  • [1] «Чумазый» — так презрительно называла русская аристократия рабочий класс.
  • [2] «Великая сполиация» (от франц. Spoliation — обнищание,разорение). Так дворяне называли отмену крепостного права в России, проведенную в 1861 г., поскольку она вела к упадку помещичьегоземлевладения.
  • [3] Королем-гражданином иронически называли французскогокороля Луи Филиппа, поставленного у власти крупной буржуазиейи правившего страной на основе конституции в 1830—1848 гг.
  • [4] В 1841 г. Россия заключила договор о режиме черноморскихпроливов с Англией, Австрией, Пруссией и Францией.
  • [5] Город Верный (ныне Алма-Ата) был основан в 1854 г.
  • [6] Речь идет о русско-иранском 1829 г. и англо-иранском 1891 г.торговых договорах, положивших начало экономическому закаба-лениюИрана.
  • [7] Каджарские шахи — династия иранских шахов, правившаяв Иране в 1796—1925 гг.
  • [8] Английский подданный барон Рейтер получил в 1872 г. приподдержке правительства Великобритании монопольное право настроительство в Иране железных и шоссейных дорог.
  • [9] Соглашение 1873 г. явилось попыткой урегулировать русско-английские противоречия по среднеазиатским вопросам путем установления границы между сферами влияния России и Великобритании в Средней Азии. В 1895 г. было заключено новое соглашениео разграничении в области Памира, по которому разрешались основные спорные вопросы между Англией и Россией.
  • [10] Имеется в виду русско-японская война 1904—1905 гг., закончившаяся поражением царской России.
  • [11] Грюндерство (от нем. grunder — учредитель) — массовое создание капиталистами предприятий и акционерных обществ в периодоживления капиталистического производства.
  • [12] Урянхай — прежнее название Тувы (ныне Тувинская автономная область).
  • [13] Федаями назывались члены добровольческих отрядов изкрестьян и городской бедноты, сыгравшие важную роль в иранскомреволюционном движении.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >