Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow История Востока

Государство и общество

Колониально-капиталистическая трансформация, силовыми методами решительно взламывавшая традиционное хозяйство и вынуждавшая государство взять в свои руки и даже возглавить перевод экономики, насколько это было практически возможно в той или иной стране, на рыночно-капиталистические рельсы, не могла достаточно быстро изменить то, что именуется человеческим фактором. Эта тонкая субстанция - социологи ныне обычно именуют ее человеческим капиталом - зависит от традиции, норм поведения и образа жизни, от различных социопсихологических и ценностных установок, привычек и ориентации населения. В этом смысле отличие социума в восточных странах от гражданского общества в странах Запада было огромным, принципиальным, во многих отношениях решающим.

пример

На Западе труженик веками приучался к тому, чтобы стать рабочим, т.е. тем, кто продает свою рабочую силу на свободном рынке. И без такого труженика капитализм не мог развиваться во всю свою мощь, это было условием его существования и развития.

На Востоке такого труженика не было и не могло быть, ибо даже издревле существовавший здесь наемный труд, в том числе и функционировавший на казалось бы добровольных договорных началах, на деле всегда был опутан густой паутиной внеэкономических связей, вне которых индивид существовать здесь просто не мог. Это было нормой, традицией, стереотипом поведения, элементом привычного образа жизни, как такого же рода элементом были корпоративные связи, делавшие работника несвободным. Иной характер, другая система политических, экономических и социальных отношений вели к тому, что работники, трудившиеся на предприятиях вроде бы вполне современных, действующих в рамках рыночно-буржуазного сектора, по сути являли собой, а во многом являют и сейчас, вчерашних крестьян традиционно-восточного типа. Они с ног до головы опутаны привычными социальными, экономическими и, главное, внеэкономическими (административно-политическими, корпоративными) связями. При этом давление избытка населения - фактор, все более ощутимый в развивающихся странах и механически во все возрастающих масштабах воспроизводящий именно привычные традиционные формы отношений, - отнюдь не способствует возникновению нормальных для функционирования западного капитала условий, особенно таких, как свободный рынок рабочей силы, свободный выбор места работы и т.п.

В самом деле, многое в традиционной экономике Востока в наши дни переменилось. Изменился характер производства, особенно в больших городах, оно стало машинным и крупномасштабным. Изменился характер труда. На смену прежним подданным, обязанным государству налогами и отработками, на смену батракам и наемникам, опутанным разного рода традиционными обязательствами, пришли, даже где-нибудь в Южной Африке, обычные рабочие, получающие за свой труд заработную плату (на государственном предприятии - из казны). В немалой мере изменился и характер экономических связей. На смену традиционным связям между всесильным государством и бесправными подданными, опосредованным централизованной редистрибуцией и принципиально не имевшим отношения к свободному рынку и такому же товарообмену, тем более к буржуазной частной собственности, пришли связи товарно-рыночного типа, пусть даже не вполне последовательные.

Казалось бы, сдвиги огромные. Но, как только что отмечалось, на деле все было не вполне так, как может показаться при анализе с использованием лишь привычного у нас политэкономического инструментария. Социологический анализ свидетельствует о том, что совсем иной человеческий фактор создает принципиально другую ситуацию, в том числе и в экономике. В исторических трудах, особенно отечественных, специалисты долгие годы не видели, старались не замечать этой разницы. Много и охотно писали, например, о рабочем движении, о профсоюзах, забастовках в странах Востока, о будто бы революционных выступлениях там пролетариата. Конечно, все это было, но в другой социальной среде, при иных политических реалиях, при господстве непривычных традиций и типов личности, при непохожих на европейские формах соединения производителя со средствами труда (формах, опосредованных на Востоке внеэкономическим принуждением). Все это, не стоит забывать, не только выглядело иначе, но и играло другую роль как в реальной жизни, так и в процессе развития. И здесь опять нужно сказать несколько слов о государстве.

Конечно, колониальный капитал адаптировался к местным условиям, даже умело использовал их, приспосабливал для своих нужд. Однако при этом он должен был вынужденно меняться сам, изменять в какой-то степени и себя. Для такого рода изменений были естественные пределы, за которыми современный капитал переставал быть независимым и ориентирующимся на свободный рынок конкурентной борьбы капиталом. Далеко не случайно колониальный капитал всегда стремился ограничить сферу своего функционирования добывающими промыслами и обрабатывающими предприятиями (вынужденно необходимыми и трудоемкими), тогда как создание капиталоемких производств, особенно тяжелой промышленности, обычно выпадало на долю государственного сектора. Что же касается государственного сектора, то он хотя и был в зависимости от рынка, но не страдал от конкуренции и не гнался за экономической эффективностью и конкурентоспособностью, покрывая убытки дотациями. Более того, он поддерживал на плаву тем же способом либо посредством льготных тарифов национальную промышленность капиталистического типа, которая всегда оказывалась слабейшей частью современного сектора, ибо не только не имела необходимого опыта, но и сталкивалась с теми же препятствиями: несвободными работниками, традиционным рынком, внеэкономическими связями и т.п.

Словом, речь далеко не только о том, что структурно чуждый традиционному Востоку капитализм развивался с трудом и приживался нелегко, что-то ломая и изменяя, как-то приспосабливаясь и постоянно идя на компромиссы. Дело даже не только в том, что хуже всего приживался частный национальный капитал, постоянно нуждавшийся в щедрой поддержке со стороны государства. Главная сложность состояла в том, что слишком многого и тем более быстро капитал, в том числе в его преимущественно государственной форме, достичь не мог по той простой причине, что традиционное восточное общество к этому не было готово, даже пройдя через многие десятилетия, а кое-где и века колониализма.

Конечно, на протяжении веков колониализма кое-что в этом направлении было достигнуто. Занял свои позиции колониальный капитал с его рынком, передовыми форпостами, торговыми факториями, плантациями и т.п. Активно вовлекались в сферу колониально-капиталистического рынка определенные слои местного населения, компрадоры и аутсайдеры. Частично приобщались к тому же социальные верхи, особенно правящие. Но всего этого было явно недостаточно для достижения серьезных результатов в деле буржуазно-индустриального преобразования Востока. Недостаточно прежде всего для преобразования общества, для трансформации восточного социума, специфического с точки зрения европейского стандарта. Как ни медленно шел процесс индустриализации Востока, темпы его намного превышали темпы трансформации социума. А ведь вестернизация как цельный и плодоносящий процесс замены на Востоке прежней структуры власти-собственности новой, буржуазно-демократической и рыночно-частнособственнической могла идти лишь с фундамента, т.е. со становления основ гражданского общества. Возникал драматический разрыв между необходимостью (общество должно было уметь управлять промышленной экономикой) и реальностью. Именно этот разрыв и вынуждено было, пусть на время, но подчас на долгое, заполнить государство.

Почему же общество восточного, даже уже по большей части смешанного типа и после длительного периода колониализма и радикальной внутренней трансформации всей структуры оказалось, как правило, не готово к успешному своему существованию в рамках капитализма, в частности к необходимому для этого становлению гражданского общества и к самоуправлению? Быть может, период колониализма оказался для этого все же недостаточным? Едва ли. Индия прожила в качестве британской колонии около двух веков, а Япония колонией не была вовсе. И хотя колониализм сыграл, не мог не сыграть своей роли, дело, видимо, все же не только в этом. Возможно, имела значение сила сопротивления нововведениям? Безусловно, этот фактор нельзя не принимать во внимание, а кое-где, как в шиитско-мусульманском Иране, он активно действует и в наши дни. Но Иран - крайний случай. А что же следует считать средним, типичным?

Оставляя в стороне ту модель, которая связана с низким исходным уровнем развития (это касается в первую очередь Тропической Африки, хотя и не только ее), обратим еще раз внимание на то, что процесс индустриализации заметно опережал много более сложный процесс адаптации к вызванным им же переменам в образе жизни людей. Конечно, некоторые слои местного населения и тем более отдельные преуспевшие индивиды в силу ряда объективных причин быстрее остальных заимствовали чужой опыт, а получив европейское образование и необходимую профессионализацию, сближались с западным стандартом (как правило, не теряя при этом связи с родной почвой и традициями). Это способствовало адаптации общества в целом, но ненамного. Основная часть населения в большинстве стран Востока даже после деколонизации (а в ряде случаев после этого в еще большей степени, нежели прежде) не только не была готова к необходимой адаптации, но и решительно выступала против нее. Здесь играли роль и привычка, консервативный традиционализм крестьян, и приверженность к собственной системе ценностей, апробированному веками образу жизни, и естественное противодействие нажиму извне, со стороны чужих, пытающихся навязать свою волю. На Востоке люди не знакомы с европейской демократией, не ощутили ее преимуществ, не приспособлены к правовым нормам, свободам, индивидуальным гарантиям европейского типа и вовсе не стремятся к ним, а то и активно не хотят иметь с ними что-либо общее. Здесь привыкли к иерархии и неравенству, к веками сложившимся стереотипам бытия, к давлению верхов, всесилию власти, вообще к силе, которую уважают.

Пожалуй, именно в этой связи стоит еще раз напомнить о поголовном рабстве. Теперь эта формула предстает пред нами не столько как красочная метафора, символизирующая всесилие власти и государства. В гораздо большей степени она символ слабости, неразвитости, отсутствия гражданского общества, общества самостоятельных и ценящих свое достоинство, свои свободы индивидов. Именно вместо общества и был феномен, именуемый поголовным рабством. Речь идет не о рабстве в юридическом или экономическом смысле этого слова, а о некоем социопсихологическом феномене.

Ленин, замаравший свое имя преступлениями, до того как-то весьма разумно написал, что никто не виновен в том, что родился рабом, однако раб, довольный своим положением, способен вызвать презрение и достоин называться холуем и хамом. И хотя эта его фраза относилась к России (Россия в этом плане, к сожалению, тоже Восток, причем без оговорок), важна сама идея.

Только с позиций тех, кто был знаком с преимуществами антично-буржуазного либерально-демократического Запада, можно осознать и оценить ту ситуацию, при которой рабы, т.е. лица, лишенные свободы и не имеющие возможности оценить ее, не только удовлетворены своим положением, но и не желают отказываться от привычного образа жизни (имеющего, к слову, свои преимущества, особенно с точки зрения гарантированного обеспечения жизненного минимума). Это и есть то, что следует назвать сервильным комплексом и что сыграло и все еще играет свою роль в истории Востока и, увы, в судьбах нашей страны. Иными словами, виноват не человек как таковой (тот, кто удовлетворен положением раба или, скажем мягче, бесправного подданного), виноват веками апробированный стиль жизни, весь строй, вся командно-административно-распределительная система, при которой ведущая сила не народ, а государство. Народ же довольствуется тем, что имеет, более того, склонен обоготворять власть и неустанно благодарить ее за ее щедрые деяния. Эта привычка прошла через века, дошла до наших дней и во многом определяет современные стереотипы отношений на Востоке.

пример

В частности, это касается феномена обоготворения носителя высшей власти. Неважно, как он называется, королем, императором, президентом, генсеком или лидером революции. Важно, что для своих традиционно ориентированных подданных он и сегодня является не только законным носителем власти, но и символом ее. Не имеет значения, как он пришел к власти с точки зрения принятых в Европе процедур: законно или нет, демократическим путем или иначе. Кто взял власть, тот и достоин ее, тот и хозяин. А по отношению к хозяину все остальные - его слуги, если не рабы. И хотя понятие "раб" здесь соотносится не столько с полным бесправием, сколько с феноменом холуйства, само по себе все это далеко не безобидно, ибо отсутствие человеческого достоинства в европейском смысле этого слова играет весьма немаловажную роль в создании определенных социопсихологических установок, замедляющих процесс адаптации населения к западному стандарту и даже препятствующих выработке таких личных качеств и личностных отношений, без которых упомянутая адаптация просто невозможна.

Здесь уместно снова остановиться на восточном крестьянине как социальном феномене. Неевропейский крестьянин никогда не был мелким буржуа и не является им в массе своей и сегодня (за редкими исключениями типа пенджабских фермеров, которые к тому же далеко не всегда мелкие буржуа). Даже торгуя на рынке, крестьянин на Востоке всегда был общинником и коллективистом. Причем не только по формальной своей принадлежности к какой-либо социальной корпорации, что существенно, но и социопсихологически. Он не превращался в буржуа потому, что жил в условиях, несовместимых с буржуазными. Он не имел ни прав, ни гарантий, ни привилегий собственника, не знал свободного рынка и конкурентной борьбы, но зато всегда зависел от власти и был опутан сетью внеэкономических связей. Неудивительно поэтому, что восточный крестьянин, в принципе хорошо знакомый с рынком и издревле соприкасавшийся с товарно-денежными отношениями, знавший и аренду, и наемный труд, а то и жесткие ростовщические проценты, оказался неприспособленным к условиям капиталистического рынка. Его можно сравнить с современным большинством людей старшего поколения, воспитанных в старых привычках, которые не готовы усвоить или с трудом воспринимают в наши дни реалии компьютерного века. Неудивительно и то, что, не имея соответствующего опыта, крестьянин быстро разоряется в мире чистогана, пополняя собой ряды пауперов и оказываясь тем самым тяжелым грузом для государства, вынужденного брать на себя заботы о его хотя бы минимальном жизнеобеспечении. Впрочем, сказанное касается и значительной части горожан, тех же выбитых из жизни и перебравшихся в города бедняков и пауперов. Правда, адаптируются горожане в силу оторванности от деревенских корней и разнородности контактов в городе несколько быстрее. Но строить иллюзии не приходится. В том, что касается элементарного потребительского стандарта, адаптация идет полным ходом, но далеко не так обстоит дело со всем остальным, что порождает множество проблем.

Ко всему сказанному важно добавить и еще один очень существенный фактор, о котором уже шла и еще будет идти речь. Это проблема прироста населения. Как ни относись к колониальной экспансии (а на Востоке до нынешнего дня к ней обычно относятся более чем сурово, клеймят колониализм и даже некий неоколониализм), нельзя не заметить, что вместе с ней в страны Востока проникали европейская культура, более высокий уровень цивилизации, включая современную систему здравоохранения, просвещения, социальной защиты. Следствием этого, в частности, были распространение и постепенное усвоение элементарных представлений о санитарии и гигиене, квалифицированной врачебной помощи. Такие новые условия бытия быстро сказались на изменении темпов прироста населения. Демографический взрыв, повлекший за собой резкое увеличение населения на Востоке, особенно заметное в XX в. (несмотря на мировые войны и массовые репрессии по отношению к мирному населению в странах европейского Запада, включая Россию), привел к тому, что трансформирующийся Восток не просто оказался перенаселенным, но начал вынужденно воспроизводить бедность, даже просто нищету, к тому же ориентированную на традиционный стандарт. Это, естественно, стало серьезным тормозящим адаптацию фактором, не говоря уже о том, что перенаселенность вызвала новые проблемы, справиться с которыми большинство стран Востока (особенно это касается Африки) практически не в состоянии. Естественно, что забота о решении всех проблем, включая вызванные сложностями адаптации и перенаселенностью, легла на плечи государства, которое одно только могло, да и то лишь при наличии постоянной и быстро растущей помощи извне, со стороны все тех же бывших колонизаторов, как-то гарантировать минимальный жизнеобеспечивающий стандарт.

Восточное государство и без того издревле было так или иначе занято именно этим. Но в новых условиях трансформирующегося и активно индустриализирующегося Востока проблема необходимости прокормить резко возрастающее население вызвала серьезные внутренние противоречия. С одной стороны, государство должно содействовать развитию, ибо в этом будущее страны, залог ее существования в дальнейшем. Для этого государство должно создавать благоприятствующие свободному рынку условия, что объективно ведет к экономическому расслоению населения и к выбиванию из привычной жизненной колеи все новых миллионов не приспособившихся к изменившемуся стандарту жизни людей, прежде всего из числа беднейшего крестьянства. С другой стороны, государство вынуждено заботиться о сохранении в определенных рамках элементов традиционной структуры и связанных с ней институтов, так как только это способно реально обеспечить минимальный стандарт для угрожающе растущего населении.

пример

Стоит еще раз напомнить в этой связи о ситуации в кастовой Индии, где огромное количество низкокастового населения по привычке вполне удовлетворено нищенским существованием и не стремится к лучшему. И это далеко не самый худший вариант.

Эта объективная позиция восточного современного государства, находящегося между Сциллой капиталистической индустриализации и рыночного хозяйства и Харибдой традиционно ориентированных людей, количество которых все возрастает, во многом объясняет шараханье в политике развивающихся стран, особенно из числа слабейших. В ходе политических переворотов на передний план выходят то одни, то другие лидеры с различными установками и рецептами в поисках выхода из нелегкого положения. Одни исходят из того, что задача сохранения минимума и гарантий для большинства наиважнейшая и что выполнить ее можно лишь привычными жесткими административными методами с ориентацией на традиционные формы существования. Логика такого рода ориентации ведет к отрицанию чуждого структуре капитализма и, как следствие, к попыткам ориентации на альтернативную модель развития, представленную в XX в. преимущественно в одном варианте - советско-коммунистическом, тоталитарно-марксистском. Другие видят выход в предоставлении статуса наибольшего благоприятствования капитализму во всех его модификациях, сознавая при этом всю сложность ситуации и болезненность трансформации, связанной с радикальной ломкой привычного стандарта, но обещающей успехи в будущем.

Как хорошо известно, метания в политике и ориентации тех или иных современных восточных государств вело к их переориентации, а порой и ко вторичной, обратной переориентации с одной модели развития на другую. Однако в итоге большинство из них вполне резонно избрало ориентацию на капиталистический стандарт, который после крушения СССР и демаоизации Китая оказался единственным из реально возможных. И здесь стоит сделать весьма определенный вывод: капитализм на современном Востоке не является и в силу структурных причин не мог, как на Западе несколькими веками ранее, быть итогом некоего динамично развивавшегося, но в основе своей стихийного саморегулирующегося процесса, лишь иногда подправляемого, корректируемого политикой государства. Но эта проблема - выбор пути развития - заслуживает специального и более обстоятельного рассмотрения. Обратимся к ней.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы