Неправовой закон - преграда на пути реализации прав человека

Истоки концепции неправового закона мы связываем с именем отечественного ученого В. С. Нерсесянца, его монографией «Право и закон», в которой было указано на необходимость различения права и закона[1]. Он подчеркивал, что законы фашистских режимов, возможно, были безукоризненны с точки зрения процедуры их принятия, но своим содержанием противоречили духу права, его принципам[2]. В Кампучии с 1975—1979 гг. более трети восьмимиллионного населения страны было уничтожено кликой Пол Пота. Убивали за такие «преступления», как сон в дневное время, за то, что человек задавал слишком много вопросов, слушал «некоммунистическую музыку», за то, что человек стар и слаб, за «нежелательное происхождение», или за то, что слишком образован[3]. И все это осуществлялось на основе законов страны, принятых в установленном порядке. Подобные деяния противоречат международному праву, его принципам.

Как только мы начинаем осмысливать идею «различения права и закона», сразу встает образ фактических неписаных прав в отличие от юридических, они присваиваются стихийно в процессе взаимодействия людей. Фактические права слиты с действием и не закреплены в законе[4]. Л наряду с юридическим правовым законом пробивается лик неправовых законов при досрочном голосовании, а также избирательные «карусели», когда десятки сотен одних и тех же людей по нескольку раз голосуют по открепительным талонам на ряде избирательных участках, «безразмерное» использование урн на вынос — приемы, позволяющие добавить заинтересованной стороне несколько десятков тысяч голосов в пользу «своих» кандидатов в депутаты[5]. Не потеряли актуальности для исследования так называемые «грязные» избирательные технологии: подкуп или идеологическая обработка людей.

Известны общие критерии правового закона: 1) право справедливо;

2) право учитывает интересы разных групп; 3) право устанавливает формальное равенство.

Актуальная профессионально-этическая проблема обнаружения и отмены действия неправого закона сегодня только ставится. Однако не заставили себя ждать противники этой идеи: Д. И. Каждан утверждает: «Может ли теория правового закона служить делу повышения эффективности юридической практики? Полагаем, что ответ должен быть отрицательным»[6]. Ему вторит А. И. Экимов, поставив вопрос о том, кто вправе судить: является ли тот или иной закон правовым или неправовым[7]. Якобы «убедительный ответ на этот вопрос науке так и не удалось найти»[8]. И для того, вероятно, чтобы поставить окончательно крест на исследовании проблемы, говорится не только об ее «утопичности, но и об определенной потенциальной опасности данной концепции»[9].

Вот так одним махом «разрешили» фундаментальную философскую, этическую и юридическую проблему, на изучение, постановку и организацию которой требуются многие годы и политические условия в стране, да и в мире в целом.

Уже сегодня можно считать, что неправовой закон — это несправедливый закон, который несет бедствия рядовым гражданам. Если следователь, прокурор, судья, политик исполняет неправовой закон, значит он обязательно наносит ущерб правам и интересам граждан. К неправовым законам мы относим: 1) законы, которые признаны Конституционным Судом РФ противоречащими Конституции РФ; 2) законы, в которых употребляется выражение «на усмотрение» (следователя, суда, прокурора и т.н.);

  • 3) законы, в которых использованы расплывчатые оценочные суждения;
  • 4) законы, в которых закреплены права антиличности (или антиправа личности), т.е. права, которые разрушают нравственно, физически, психически личность. Речь идет о праве на преступление, на проституцию, на употребление наркотиков, о праве на гомосексуальные браки и т.п.

Выражения «на усмотрение», оценочные суждения позволяют индивиду применять произвол. Дело в том, что произвол — эго не то, «что хочу, то и ворочу». Произвол — это не преступление и не правонарушение. Субъективный произвол руководителя — это ничем не регламентируемые, но преследующие сиюминутный, своекорыстный, нередко ближайший частный интерес требования и действия в отношении исполнителя. Произвол ставит преграды на пути реализации прав и свобод других граждан.

В качестве примера неправового закона рассмотрим ст. 405 УПК РФ, которая была признана неконституционной Постановлением Конституционного Суда РФ от 11 мая 2005 г. № 5-11. Согласно ст. 405 УПК РФ недопустим поворот к худшему при пересмотре судебного решения в порядке надзора. Эта статья просуществовала три года. Потерпевшие от преступлений были лишены права на жизнь (в результате их убийства), права на судебную защиту, права на правосудие, давала возможность обвиняемому максимум шансов добиться изменения в свою пользу приговора, вынесенного судом первой инстанции. Выполнение требований ст. 405 УПК РФ не соответствовало положениям ч. 4 ст. 2, ст. 15, 17—19, ч. 1 ст. 21, ст. 45, ч. 1 ст. 46, ст. 52, ч. 3 ст. 55, ч. 3 ст. 56, ч. 3 ст. 123, ст. 126 Конституции РФ[10].

Следует подчеркнуть, что признаки неправового закона, которые здесь рассмотрены, не являются исчерпывающими. Еще предстоит определить критерии неправовой законодательной нормы, а также неправового подзаконного акта. Для последнего вероятно характерно установление новых правил — запретов в отношении большого числа людей, что зачеркивает само назначение подзаконного акта, принятого во исполнение конкретного закона, не подменяя и не изменяя его. Неправовая законодательная норма, по-видимому, своим содержанием устанавливает в первую очередь возможность двойной, тройной морали, непоследовательность, неустойчивость в выборе нравственного и правового идеала.

Обращает на себя внимание ч. 1 ст. 51 Конституции РФ: «Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников...» Можно ли эту законодательную норму считать неправовой? Представим себе ситуацию: ваш сын (дочь, просто родственник) совершил тяжкое преступление, вы оказались свидетелем случившегося и будучи, например, юристом (политиком, депутатом) скрываете информацию от следователя, отказываетесь свидетельствовать, т.е. давать правдивые показания. Что же получается, «чужого» вы стараетесь как юрист-следователь за тяжкое преступление полно наказать, а своего сына (дочь, родственника) оградить от справедливого наказания? Это ли не двойная мораль? Это ли не двойной этический и юридический непрофессионализм?

Интересны в этом отношении публикации, связанные с оценкой поведения П. Морозова, появившиеся в 1990—2000 гг.[11] Некоторые деятели культуры считали, что П. Морозов предал своего отца-преступника, когда на суде раскрыл правду о действиях последнего. По нашему мнению, правовая законодательная норма не может провоцировать стойкие проявления у людей двойной морали, а также противоречить господствующей юридической идеологии, которая признает тяжкое уголовное преступление, совершенное любым индивидом, опасным деянием для общества и государства.

С точки зрения выделения более конкретизированных признаков неправового закона проанализируем аргументы Конституционного Суда РФ о признании в 2005 г. ст. 405 УПК РФ неконституционной. «Грубо нарушая интересы и права потерпевших от преступления, она благополучно просуществовала три года»[12]. Из выступления заместителя генерального прокурора и Постановления Конституционного Суда РФ видно, что ст. 405 УПК РФ не позволяла оспорить неправосудное решение, создавала условия для существенного нарушения уголовно-процессуального закона судами нижестоящих инстанций, а также при фиксировании наличия судебной ошибки, не давала возможности удовлетворить протест прокурора и допускала оставление несправедливого приговора без изменения[13].

Кроме того, в силу абсолютного запрета, установленного в ст. 405 УПК РФ, на пересмотр судебного решения по основаниям, ухудшающим положение осужденного (оправданного), суд надзорной инстанции лишался возможности рассмотрения жалобы потерпевшего, его представителя и рассмотрения представления прокурора по существу. Создавалась парадоксальная ситуация, когда право потерпевшего и его представителя, а также прокурора ходатайствовать о пересмотре вступившего в законную силу судебного постановления по основаниям, ухудшающим положение осужденного, становилось формальным, так как сводилось только к возможности обратиться в суд надзорной инстанции с соответствующим ходатайством и заведомо ие предполагало его удовлетворение.

Анализ законодательных источников показывает, что можно говорить и о частных признаках неправового закона, конкретизирующих его общие критерии, а именно: законодательная правовая норма не может содержать формулировки, провоцирующие появление у людей двойной морали, противоречить положениям господствующей юридической идеологии, а также способствовать принятию судом несправедливого, неправосудного решения, повлечь нарушение закона пусть даже в отношении одного человека, не должна создавать запрет на возможность пересмотра в порядке надзора приговоров, лишать заинтересованных лиц права добиваться исправления возможных ошибок, допущенных судом при постановлении приговоров, оставлять любое юридическое право без механизма исправления существенных ошибок, допущенных судами первой, кассационной и апелляционной инстанций, правовой закон не предполагает создание такой ситуации, когда один нормативный акт предоставляет юридическое право человеку, а другой накладывает запрет на его реализацию.

Вероятно, признаки неправового закона имеют многоуровневый и ситуационный характер, а также зависят от той схемы жизненных отношений, которые он регламентирует. Рассмотрим опыт прошлого, когда в избирательных кампаниях использовались сомнительные технологии.

Широко применялся прием, назовем его условно «создание вакуумных зон для произвола». Так, в частности, было юридически разрешено облегченное досрочное голосование без оговаривания каких-либо условий его проведения. «Некоторые муниципальные образования предлагали гражданам продуктовые наборы, если они придут и проголосуют за несколько дней до выборов. Граждане приходили в муниципалитет, получали наборы, вместе с ними бюллетень для голосования, им говорили за кого стоит голосовать. Число вот так досрочно проголосовавших людей достигало на некоторых участках треть общего числа избирателей. В итоге избирателей, которые пришли в день голосования и проголосовали по всем нормам, оказалось меньше, чем “досрочных”. И кандидаты, победившие в день голосования, проигрывали тем, которых избирали досрочно, вместе с получением “продуктового набора”»[14]. Закрепление в законодательной норме юридического дозволения на применение досрочного голосования без указания конкретных условий его проведения — это вакуумная зона, которой открыта возможность для руководителя-доминанта чинить субъективный произвол, а именно: дать бесплатно продуктовые наборы и порекомендовать, за кого проголосовать, действия в законе не прописанные, а значит, не наказуемые юридически, но какой эффект!

Другой пример использования приема «создание вакуумной зоны для произвола» — манипуляция с урнами «на вынос». «Это когда два члена берут урну для голосования и отправляются якобы по квартирам людей, которые сами по состоянию здоровья прийти на выборы не могут. Возвращаются с урнами, забитыми бюллетенями доверху. Как показывает опыт прошлого, число проголосовавших таким образом — точнее, якобы проголосовавших — может достигать 10—15%. Согласно основным поправкам количество урн “на вынос” и избирателей, голосующих таким образом, никак не ограничивается. Хоть все 100% могут проголосовать таким образом»[8]. Субъективный произвол руководителя-доминанта выражается здесь в сборе большого количества фальшивых бюллетеней за нужного кандидата.

Наконец, третий случай реализации приема «создание вакуумной зоны для произвола». Речь идет о поездах с шахтерами, когда составы в день выборов останавливались, едва ли не на каждой станции, люди выходили, шли на избирательный участок, говорили, что вот — где в день выборов оказались вне дома, но хотели бы проголосовать, их включали в дополнительный список, они голосовали «как нужно» и ехали дальше. Так было сфальсифицировано, по оценкам наблюдателей, несколько десятков тысяч голосов[8]. Субъективный произвол руководителя-доминанта здесь выражается в том, что одни и те же люди много раз голосуют на разных участках в пользу одного кандидата.

Во всех трех фактах произвол юридически не наказуем, так как не урегулирован законом, а значит, эти действия нс подлежат рассмотрению в суде, но несут в себе скрытый, замаскированный обман государства, избирателей и самого кандидата. Верно, на наш взгляд, указывают А. II. Соколов и В. М. Бочаров: «Характеристиками неправового закона может являться отсутствие морального компонента (долженствование), свободы, равенства, справедливости, прав и свобод человека, гуманизма, целесообразности, све- щснности (религиозности), формально-смысловой четкости и определенности, наличие лишь нормативного начала (по принципу “закон есть закон, как приказ есть приказ”) что ведет к отсутствию в реализации правового закона самоограничения, самообязывания, самозаконности, четко вырисовывается лишь юридический позитивизм»[17].

Однако «созданием вакуумных зон для произвола» не ограничиваются поправки к законам о выборах. Следующий прием условно назовем «поощрение политической пассивности». Речь идет о понижении порога явки. «Теперь выборы считаются состоявшимися при участии не менее 20% избирателей. То есть пришел один из пяти избирателей и половина пришедших проголосовала за какого-то из кандидатов — это достаточно. Получается, что власть может быть избрана десятью процентами избирателей. Что это за власть такая? А на местном уровне допускается, что выборы могут быть признаны действительными вообще при пятипроцентной явке»[18].

И последний прием, который мы назовем условно — это «отсечение основной массы народа (включая и представителей среднего класса) от участия во власти» связан, в частности, с оценкой подлинности списков избирателей, собранных кандидатом в свою поддержку.

Собранные кандидатом подписи сверяются со списками жильцов, которые годами не обновляются. Люди переезжают, выходят замуж, меняют фамилии, все эти изменения крайне нерегулярно вносятся в списки, с которыми сверяются подписные листы... То есть благодаря этой операции появляется возможность практически любого неугодного кандидата до регистрации нс допустить[8].

Следовательно, к признакам неправового закона должно отнести специальные приемы, используемые при составлении содержания законодательной нормы, в частности прием «создания вакуумных зон для произвола», прием «поощрения политической пассивности», прием «отсечения основной массы народа от участия во власти», а также неправовой закон характеризует отсутствие в нем морального компонента (допустим, наличие скрытого обмана).

Анализ документов Конституционного Суда РФ позволяет выявить многие другие более частные признаки неправовой нормы и способы того, как правовой юридический закон превращается в неправовой. Так, например, противоречащее Конституции РФ содержание закона может быть замаскировано в примечании и обнаружено только при рассмотрении жалобы, поступившей от граждан.

Речь идет о том, что в примечании к Списку работ по ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС было закреплено правовое препятствие для присвоения статуса участника ликвидации последствий чернобыльской катастрофы и соответственно для реализации нрава на возмещение вреда и предоставления мер социальной поддержки в отношении лиц, принадлежащих к одной категории, находящихся в одинаковых или сходных ситуациях, в равной мере подвергшихся воздействию радиации (см. Постановление Конституционного Суда РФ от 1 апреля 2014 г. № 9-П). Правовое препятствие заключалось в том, что был введен исключительно формальный критерий, который служил единственным основанием для отказа, а именно: статус участника ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС предоставляется лишь при условии выполнения этих работ по указанию государственных органов исполнительной власти. Данное требование, установленное Верховным Советом РФ в 1993 г., не учитывало особенности осуществления государственного управления в СССР (в том числе в период проведения работ по ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы).

Граждане Ю. И. Кузичев и С. А. Плотников, от которых поступила жалоба, эти работы выполняли в составе студенческих строительных отрядов по направлениям комсомольских органов, согласованными с исполнительными и распорядительными органами государственной власти и партийными организациями. Конституционный Суд РФ постановил: признать примечание к Списку работ, относящихся к работам по ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС, проведенным в период с 26 апреля 1986 г. по 31 декабря 1990 г. в зоне отчуждения Российской Федерации (утвержден постановлением Верховного Совета РФ от 13 августа 1993 г. № 5625-1), не соответствующем Конституции РФ, ее ст. 19 (ч. 2), 42, 55 (ч. 2 и 3) в той мере, в какой содержащееся в нем нормативное положение не позволяет относить предусмотренные данным списком работы, которые в указанный период выполнялись членами студенческих строительных отрядов в населенных пунктах, находящихся в зоне отчуждения, к работам по ликвидации последствий катастрофы но Чернобыльской АЭС и тем самым препятствует признанию осуществлявших такие работы граждан участниками ликвидации последствий чернобыльской катастрофы и предоставлению им права на возмещение вреда и меры социальной поддержки.

Похожая ситуация имела место по делу о проверке конституционности ст. 2 Федерального закона «О внесении изменений в Федеральный закон “О статусе военнослужащих” и об обеспечении жилыми помещениями некоторых категорий граждан» (см. Постановление Конституционного Суда РФ от 22 ноября 2013 г. № 25-П). Н. Т. Терентьев 30 августа 2010 г. был уволен с должности начальника изолятора временного содержания подозреваемых и обвиняемых отдела внутренних дел по Мамонтовскому району Алтайского края в связи с ограниченным состоянием здоровья (п. «з» ч. 7 ст. 19 Закона РФ «О милиции») при выслуге в календарном исчислении 20 лет 5 месяцев 28 дней. 23 мая 2011 г. Н. Т. Терентьев обратился в администрацию Мамонтовского района Алтайского края, как состоящий с 5 марта 2003 г. на учете в качестве нуждающегося в улучшении жилищных условий, с заявлением о включении его в состав участников программы «Выполнение государственных обязательств по обеспечению жильем категорий граждан, установленных федеральным законодательством» федеральной целевой программы «Жилище» на 2011—2015 годы, однако получил отказ со ссылкой на то, что он был уволен со службы после 1 января 2005 г. Дело в том, что Терентьев Н. Т. был принят органами местного самоуправления на учет в качестве нуждающегося в улучшении жилищных условий в период службы, относится к той же категории граждан, которые были уволены со службы до 1 января 2005 г. Это означает, что при предъявлении указанным лицом гарантий жилищного обеспечения недопустима дифференциация, осуществляемая по формальному признаку лишь с учетом даты увольнения со службы, как неоднократно указывал Конституционный Суд РФ. Любая дифференциация, приводящая к различиям в правах граждан в той или иной сфере правового регулирования, должна отвечать требованиям Конституции РФ, в том числе ее ст. 17 (ч. 3), 19 (ч. 1 и 2) и 55 (ч. 3). Конституционный Суд РФ пришел к заключению, что ст. 2 Федерального закона «О внесении изменений в Федеральный закон “О статусе военнослужащих” и об обеспечении жилыми помещениями некоторых категорий граждан» не соответствует Конституции РФ.

Таким образом, рассмотренные нами примеры позволяют выделить еще один частный признак неправовой нормы: закрепление в юридическом законе дифференциации между гражданами и приравненными к ним лицами, относящимися к одной категории и находящихся в одинаковых или сходных обстоятельствах, в результате которой устанавливаются различия в правовом положении этих лиц, что препятствует реализации их конституционных прав.

Правовая законодательная норма может превратиться в неправовую, если правоприменительная практика изменяет смысл нормы. Такое случилось в отношении абз. 1—8 ст. 3 Федерального закона от 12 января 1996 г. № 10-ФЗ «О профессиональных союзах, их правах и гарантиях деятельности». Министерство юстиции РФ, органы прокуратуры и суды истолковали эту статью как определяющую структурное построение профсоюзов, содержащую якобы исчерпывающий перечень видов профессиональных организаций и не допускающую возможность создания профсоюзов других видов, создания в их структуре не предусмотренных ею подразделений. Такая интерпретация смысла статьи повлекла за собой ограничение права профсоюзов самостоятельно решать вопросы, касающиеся их внутренней структуры, и признание Конституционным Судом РФ противоречащими федеральному законодательству и соответственно недействительными отдельных положений уставов, принятых на съездах этих профсоюзов в демократической процедуре (см. Постановление Конституционного Суда РФ от 24 октября 2013 г. № 22-П).

Отсюда можно сформулировать признак — требование к правовой норме: она не должна выполнять функцию словаря и содержать перечень основных терминов, которые используются в законе, а содержать конкретное повеление законодателя в отношении регулируемой деятельности.

Обращает на себя внимание ситуация, сложившаяся с гражданином М. В. Кондрачуком но поводу наследования им имущества умершего брата в связи с отказом от наследства в его пользу матери наследодателя. Суд апелляционной инстанции пришел к выводу, что отказ матери наследодателя от наследства в пользу истца противоречит ст. 1158 ГК РФ. Кравчук М. В. считает, что абз. 1 п. 1 ст. 1158 ГК РФ нарушены его права в том, что он позволяет однозначно определить круг лиц, в пользу которых можно совершить отказ от наследства, допуская тем самым в правоприменительной практике различные подходы к решению этого вопроса (тем более что решением районного суда исковые требования гражданина М. В. Кравчука были частично удовлетворены) и, следовательно, допускает возможность необоснованного исключения некоторых лиц из круга наследников по закону (см. Постановление Конституционного суда РФ от 23 декабря 2013 г. № 29-П). Конституционный Суд РФ признал абз. 1 п. 1 ст. 1158 ГК РФ не соответствующим Конституции РФ, ее ст. 1 (ч. 1), 18, 19, (ч. 1 и 2), 35 (ч. 4), 46 (ч. 1 и 2), 55 (ч. 3), в той мере, в какой данное законоположение в силу неопределенности своего нормативного содержания допускает возможность неоднозначного истолкования и значит произвольного применения института направленного отказа от наследства. На основании изложенного юридическая норма должна быть признана неправовой, если она допускает возможность неоднозначного истолкования ее смысла.

Таким образом, общие критерии неправового закона конкретизируются в более частных признаках, выходящих на практику правоприменения, и требуют дальнейшей расшифровки.

  • [1] Нерсесянц В. С. Право и закон. М., 1983.
  • [2] Нерсесянц В. С. Философия права: либертарно-юридическая концепция // Вопросыфилософии. 2002. № 3. С. 6—8.
  • [3] Ольков С. Г. Общественные болезни. Тюмень, 1996. С. 170—171.
  • [4] См. об этом: Грибакина Э. Н. Фактические права. Екатеринбург: Изд-во УрГЮА, 2011.
  • [5] Умбакина Э. Н. Указ. соч.
  • [6] Каждан Д. И. К проблеме правового закона // Право и политика. 2009. № 5. С. 965.
  • [7] Экимов А. И. Политические интересы и юридическая наука // Государство и право.1996. № 12. С. 7.
  • [8] Там же.
  • [9] Каждан Д. И. Указ. соч. С. 965.
  • [10] Келлеров С. Статья 405 У НК РФ признана неконституционной // Законность. 2005.№ 7. С. 7.
  • [11] См., например: Вепритский В. Третье нашествие Павлика Морозова. URL: http://www.rg.ru; Павлик Морозов и деньги Сороса // Аргументы и факты. 2004. № 45.
  • [12] См.: Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 2005. № 7. С. 2.
  • [13] См.: Кехлеров С. Статья 405 УПК РФ признана неконституционной // Законность.2005. № 7. С. 2-7.
  • [14] Рыжков В. Грязные технологии в чистом виде // Совершенно секретно. 2005. № 8.С. 16-17.
  • [15] Там же.
  • [16] Там же.
  • [17] Соколов A. Бочаров В. М. Правовой закон — «стержень» правового государства //Правовая культура. 2008. № 2 (5). С. 54—55.
  • [18] Рыжков В. Грязные технологии в чистом виде // Совершенно секретно. 2005. № 8.
  • [19] Там же.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >