Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow ИСТОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ. СОВРЕМЕННЫЕ ЗАПАДНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
Посмотреть оригинал

Труды И. Фуко и их влияние на изучение истории

Родившийся в семье парижского хирурга Мишель Фуко (1926 - 1984) стал, возможно, самым провоцирующим мыслителем XX века. После его смерти прошло немало лет, но споры вокруг этого имени нс утихают. Для одних он - гуру; учитель, оставивший самый яркий след в философии и истории, для других - шарлатан, деятельность которого не имела ничего общего с историографией. В молодости разделявший увлечение многих марксизмом, Фу ко стал одним из самых известных его критиков. В СССР труды Фуко (как и постмодернистские тенденции в философии в целом) замалчивались, и только в последнее время они издаются на русском языке. Жизнь и карьера Фуко таит парадоксы. Ученый, признанный классиком при жизни, на лекции которого собирались толпы слушателей в самых престижных университетах Франции и США, в связи со смертью которого заявление сделал сам францу зский премьер-министр, он был, казалось, воплощением вызова стандартам академизма и нормам буржуазной морали. В последние годы жизни он нс скрывал своих пристрастий и, например, неоднократно давал интервью журналам для геев по тематике садомазохизма.

Завершая обучение в Высшей Нормальной школе в Париже в 1954 году, Фуко обратился к теме, которая стала для него центральной на протяжении ряда лет - теме безумия. Первоначально он рассматривал умственные заболевания как проявления разрушения личности и под влиянием марксизма искал их социальные и психологические корни. Затем подход изменился, и он обратился к происхождению современной психологии и психиатрии (а также соответству ющих концепций умственных заболеваний) исторически, через понимание опыта безумия в разные эпохи. Главным в этой области стал труд Фуко «Безумие и цивилизация», отразивший его сомнения в современной «научной» психиатрии и отход от марксизма. В нем он подошел к такому' пониманию безумия, при котором оно оказывается произвольным, по-разному классифициру емым в разные исторические периоды.

Фуко начал с утверждения, которое могло показаться неточным: к концу средневековья на Западе исчезла проказа. На самом деле лепрозории во Франции су ществовали до конца XVII века а затухание болезни затянулось на долгих три с лишним столетия после окончания крестовых походов, закрывшего главный источник инфекции. Болезнь интересу ет Фуко не как медицинская проблема, а как социальный феномен. Если раньше лепрозории были местом заключения прокаженных, то теперь их заменили другие изгои, среди которых были и те, кого считали безумными, а также бродяги, преступники и прочие маргиналы. Автор обратился к литературе и искусству Возрождения и обнаружил, что безумие не молчит. «Корабль дураков» С. Бранта и одноименная картина И Босха, Сервантес и Шекспир помогают понять феномен безумия. Когда перед смертью Дон Кихот выздоравливает на несколько мгновений, непонятно, не является ли выздоровление лишь иной формой безумия. Фуко подчеркивает, что в литературе Ренессанса в отношении к безумию присутствует элемент игры и фривольности. Из «Похвального слова глу пости» Эразма Роттердамского вытекает, что частички безумия могут быть обнаружены в каждом. В культуре Возрождения умалишенные признаются частью мира, но, как и прокаженные, часто исключаются из общества. Исключение есть элемент ритуального очищения общества. Корабль дураков - не только символ исключения, но и реальность: такие корабли, на которые заключали умалишенных, действительно существовали. И хотя дтя Фут© корабль дураков - не символ свободы, но все же некая оппозиция больнице как месту заключения.

Для Фуко безумие - это концепция, значение которой изменяется исторически, хотя некоторые одинаковые формы поведения могут идентифицироваться с ним. Он видит отличие феномена безумия в эпоху Возрождения, от классической эпохи (подразумевается период XV1I-XVIII вв.) и современного периода, начавшегося в XIX веке. Повествуя о Возрождении, автор обращался к искусству, в классическую эпоху’ его привлекла государственная политика, у словия содержания умалишенных, представления об умственных заболеваниях.

В век Разума (как имену ют Просвещение) символом безумия стала больница Фуко отталкивался от 1656 года, когда в Париже был учрежден Hospital General, нс являвшийся чисто медицинским заведением. Эго было что-то вроде тюрьмы, в которую заключались умалишенные, а также больные, бедняки, бродяги, престу пники - те, кого считали опасными для общества. Подобные исправительные дома еще раньше возникли в Германии и Швейцарии; в Англии работные дома существовали с 1690-х гг. Главной чертой всех заключенных была их «бесполезность», а также «неразумие», глупость. Таким образом, Фуко видит экономические и политические причины «великого заключения» в том, чтобы контролировать угрозу восстания со стороны безработных во время экономических трудностей, и это было выражением нового опыта, новой парадигмы безумия.

В среде «бесполезных» умалишенные не утратили собственной идентичности, однако в отличие от сегодняшнего дня безумие не воспринималось как болезнь. По Фу ко, в эпоху Возрождения безумие - это выражение зла, дело дьявола, в классическую эпоху оно не выражало ничего, кроме себя самого. Умалишенный не считался больным; в безумии не видели признаков болезни. Напротив, в животном поведении обнаруживали проявление здоровья, позволяющего умалишенным выдерживать то, что не выдержит обычный человек. Более того, животное поведение рассматривалось не как синдром болезни, а как выражение неоправданной свободы, способной подорвать естественный порядок вещей. Поэтому, например, было обычным делом сажать умалишенных в холод почти или полностью раздетыми.

Фуко останавливался на господствовавших в классическую эпоху представлениях о безумии. Происхождение безумия и раньше видели в страстях. Но если в древности считалось, что безумие есть наказание за страсти, а страсть понималась как временное безумие, то в XVII - XVIII вв. безумие, наоборот, рассматривалось как форма страсти. В нем разделяли различные виды: манию, меланхолию, истерию и ипохондрию. Истерию относили к числу умственных расстройств только с XVII века: до этого считалось, что она вызывается спонтанными движениями матки в теле женщины, и даже когда было признано, что матка имеет точное месторасположение в организме, вплоть до конца XVIII века полагали, что в ней - средоточие истерии. Возникает понимание, что причинами нервных расстройств могут стать желания Истерия и ипохондрия теперь воспринимались как заболевания, связанные с моральной чувственностью. Так прокладывался путь к психологии XIX века.

Хотя в больницах лечения, как правило, не было, за их стенами попытки лечить умственные расст ройства имели место. Главным считалось полное очищение организма и замена плохой крови на хорошую. Поэтому' могли рекомендовать вливание в малых объемах телячьей крови. Часто рекомендовались разные виды ванн, особенно холодные. Использовалась музыка, причем в отличие от современного мнения, будто она оказывает лечебно-психологическое воздействие, считалось, что она действует на тело непосредственно. Существовали и другие способы терапевтического воздействия: полагали, что, разбудив пациента, можно вывести его из бредового состояния, а выстрелом из ружья возле ребенка прекратить его конвульсии; использовалась драматизация: мужчину, который отказывался принимать пищу; потому' что считал, что умер, убедили сделать это. когда в его присутствии группа актеров, одетых, как мертвые, сидела за столом и ела.

В конце XVIII века начался современный этап в понимании и лечении безумия. Причины безумия теперь видят в другом: к нему может привести избыток свободы, как в Англии, излишнее религиозное рвение или, например, чтение романов. Одновременно сложилось представление, что бедность - результат экономических, а нс моральных факторов, поэтому умалишенные и престу пники должны содержаться отдельно. Именно тогда появляются дома для умалишенных. По Фуко, главное в них - это то, что они использовали новый вид страха и новую форму власти - власть врачебного патронажа. Книгу Фуко не без основания назвали «контрысторией психиатрии» Хотя в ней ничего не говорится о современной психиатрии, она широко использовалась представителями антипсихиатричсского движения на Западе. Для Фуко дом для умалишенных - не царство диагностики и лечения, а юридическое пространство, в котором обвиняют, суд ят и приговаривают, а единственным путем для освобождения может быть путь раскаяния.

Не удивительно, что в числе главных критиков Фуко были психиатры, возложившие на него ответственность за то, что многие их пациенты оказались на улицах, за якобы ностальгию по «золотому веку » безумных, по средневековью. С других позиций критиковал Фуко Ж. Деррида, по мнению которого о безумии вообще невозможно говорить, потому что для этого использован язык логики и здравого смысла, а не язык безумия.

Другой известной работой Фуко стало «Рождение клиники». Пожалую эта одна из его самых «исторических» работ во многом основанная на тщательной работе с архивными материалами. Автор ограничивается коротким отрезком времени в самом конце XVIII века, когда в практику медицины были внесены те новации, которые и стати предметом его изучения. В кише вводятся понятия «наблюдение», «осмотр», которые исключительно важны с точки зрения понимания его идей о природе власти и знания.

Как и многие другие труды Фуко, эта книга начинается с яркого сравнения. Сначата идет описание середины XVIII века, сделанное врачом Пьером Поммом, который лечил пациентку от истерии, заставляя ее в течение 10 месяцев принимать горячие ванны по 10-12 часов в день для высушивания нервной системы. В конце концов он увидел, как с мочой, через кишечник и посредством рвоты и выхаркивания из организма начали выделяться куски плевы, напоминавшие сырой пергамент. Меньше чем через сто лет врач Гаспар-Лорен Бейль описывает свои наблюдения во время анатомического вскрытия мозга больного, умершего от «хронического менингита». В этом тексте - описание «ложных мембран», характера их структур, того, как они отделяются, что напоминают и как выражены на них следы кровеносных сосудов.

Примеры характерны: то, что видел Помм, представляется нелепицей, полной фантазией; описание Бейлем случая вскрытия при общем параличе вполне узнают современные доктора. На чем зиждется у верснность, что Помм не мог увидеть того, что описал? Как случилось, что меньше чем за сто лет медицина столь кардинально изменилась? Для Фуко ответ заключается в том, что увиденное целиком определяется дискурсом, контекстом. Можно увидеть ровно столько, сколько задано дискурсом. Он отвергает предположение, что произошедшие изменения произошли эмпирически. Чтобы понять характер изменения, смен}' дискурса, надо исследовать сферу, в которой слова и дела, увиденное и сказанное составляют единство.

Главный тезис книги состоит в том, что в самом конце XVIII века возникла новая форма медицины, которую Фуко называет «анатомоклинической», основывающейся на двух новых формах медицинской практики: на клинике как институте, где ставится диагноз и происходит обучение, и патологической анатомии как фундаменте медицинского знания. И то, и другое нс было совершенно новым: клиники существовали уже с ХУП века, вскрытия осуществлялись более или менее регулярно с ХУ1 века, но современная форма медицина представляет собой именно сочетание, комбинацию этих компонентов. Болезнь воспринимается теперь нс как патологическое звено, появляющееся в любом месте тела, а как болезнь тела. Другими словами, изменилась не практика исследования пациента, а то, что был способен увидеть доктор. В философском плане Фуко ставится проблема сущности связи восприятия и языка.

«Безумие и цивилизация» и «Рождение клиники» заставляют усомниться во многих устоявшихся представлениях об общественном прогрессе. То, что связывалось с гу манитарными мотивами, находит у Фуко объяснение в значении дискурса для формирования практики индивидуумов и обществ. Прогресс не однозначен: психиатрия возникла из заключения и наказания, медицина в форме патологической анатомии сделала поворот к смерти. Эти книги - не просто рассказ о возникновении домов для умалишенных и клиник, это отход от традиционной интеллектуальной истории к истории дискурсов, практик и структур.

На фоне этих двух книг следующая большая работа Фуко «Порядок в еще iг» может показаться неожиданной. В предыдущих книгах затрагивался один аспект истории науки - история медицинской практики. «Порядок вещей» - это история гуманитарных знаний в современном западном мире, от эпохи Возрождения до формирования современных научных представлений. У нее есть подзаголовок «Археология гуманитарных наук». Действительно, метод Фуко здесь в чем-то напоминает археологию. Как археолог игнорирует то, что находится на поверхности места, где ведутся раскопки, так и Фу ко при движении в глубь эпох отбрасывает современные концепции и представления.

Как и в других случаях, начало книги призвано удивить читателя. Фу ко приводит сведения о китайской энциклопедии, в которой написано, что «вес животные подразделяются на: (1) принадлежащих императору; (2) бальзамированных; (3) ручных; (4) молочных поросят; (5) сирен; (6) выдуманных ; (7) бродячих собак; (8) включенных в данную классификацию;

(9) бешеных; (10) бесчисленных; (11) тех, кого водят на поводке из прекрасной верблюжьей шерсти; (12) и так далее; (13) тех, которые только что разбили кувшин с водой; (14) тех, которые издалека смотрятся как мухи». Фуко замечает, что здесь мы имеем дело с системой мышления, отличной от нашей, но и наш порядок вещей может показаться кому-то невозможным.

В работе сформулированы два положения, которые вызвали отторжение у представителей традиционной истории науки и у философов. Во-первых, Фуко отбросил концепцию, в соответствии с которой современные научные представления развивались последовательно в одном направлении со времени Возрождения. Во-вторых, вызовом прозвучала мысль об «исчезновении человека», сформулированная в конце этого труда. Он утверждал, что историю последних столетий можно разделить на три отличных по своему' характеру периода определяемых эпистемами. Под эпистемой понимается набор существующих в данную эпоху’ концепций, включая представления о характере научных и иных знаний, о знаковой системе, языке. Эпистемы не являются культурным абсолютом. Напротив, их можно понять только в противопоставлении с эпистемой предыдущего периода. В западной культуре Фу ко выделил Возрождение (приблизительно XVI век), классический век (с середины XVII до конца XVIII века) и современную эпоху (от начала XIX по крайней мерс до середины XX века), причем каждый из периодов характеризуется различными концепциями знания. Например, в эпоху Ренессанса основой миропорядка является сходство, подобие, а в классический век - идентичность и различие. Под знанием Фу ко понимает некоторым образом сформу лированную истину’ о вещах, и она целиком зависит от природы знаковой системы, использу емой в данную эпоху. Поскольку важнейшей среди знаковых систем является языковая, природа знания в большой мере зависит от концепции языка, существующей на данном этапе.

Вопрос о формах репрезентативности и знаковых системах ставился и в работах «Археология знания» и «Дискурс о языке». В них центральное место занимает понятие дискурса. В этой связи ставится проблема модальности. Модальность зависит от того, с какой институционной позиции высту пает говорящий, от того, каковы его отношения с объектами дискурса. Например, утверждения медицинского характера не могут звучать одинаково в устах любого человека. Одно и то же предложение из с<|>сры медицины прозвучит отлично в устах врача и в устах плотника. На характер выражения (анонс) влияет институционное положение говорящего: его отношение к университету; больнице, лаборатории, правительственному агентству ит.д. Так Фуко подходит к мысли, что дискурс не может восприниматься как самовыражение говорящего, но только как часть системы дискурсивной практики. В этих же трудах Фу ко впервые открыто ставит вопрос о значении власти для характера дискурса.

В одной из важных статей Фуко конца 60-х - начала 70-х гг. «Ницше, генеалогия и история» сформулирован так называемый генеалогический метод, отличный от археологического. Здесь генеалогия не имеет ничего общего ни с историей семьи, ни с биологией (т е. с дисциплинами, в которых используется понятие генеалогического древа). Сам термин заимствован из работы Ницше «Генеалогия морали». По Фуко, история, воспроизводимая на основе генеалогического метода, отличается тем, что не имеет постоянных величин: «Ничто в человеке, даже его тело, не является постоянным, чтобы служить основой для самопознания или для понимания других людей». Генеалогический метод подводит к такому пониманию истории, при котором в ней есть «единственная драма - бесконечно повторяемая игра доминирования». История выглядит как ряд систем, управляемых собственными определенными правилами, называемых теперь режимами, и в истории преуспевает тот, кто сумеет лучше понять эти правила. Знания, как и мораль, есть категория историческая и контекстуальная. Знания и поиск истины для Фуко - это не противостояние режимам (как это рассматривается в гуманистической и либеральной традиции), а абсолютно необходимый элемент функционирования системы.

Эти идеи нашли полное выражение в последующих работах Фуко. «Надзирать и наказывать» многие считают самым важным из сочинений Фуко. Формально предмет изучения в нем - возникновение тюрьмы как важного института современного общества. Фуко рассматривал тюрьму как одну из стратегий и технологий, называемых им «дисциплинарными», технологий, определяющих жизнь в западном обществе с XIX века. Книга вызвала протесты марксистов, потому что дисциплине в ней придавалась собственная этиология; она не рассматривалась просто как результат определенного типа производства Книга вызвала протесты либералов, потому что поставила под вопрос представление об истории как движении к прогрессу; к более свободному и гуманному социальному порядку.

Как и во многих других случаях, Фуко начинает с неожиданного, даже шокирующего примера, помогающего, однако, понять логику «иного». 2 марта 1757 года Роберу-Франсуа Дамьену, покушавшемуся на жизнь короля Людовика XV, был вынесен приговор парижским парламентом, по которому он под стражей, в телеге, одетый в рубаху; с горящим восковым факелом в руке, должен быть доставлен для покаяния к воротам парижского собора. Затем в той же телеге его везли на Гревскую площадь, где был сооружен эшафот для казни. По приговору палач раскаленными докрасна щипцами вырывал куски мяса у него из груди, ру к, бедер; правая рука, в которой Дамьен держал нож, намереваясь совершить то, что именовалось «отцеубийством», подлежала сожжению серной кислотой, а те места, откуда вырывалось мясо, должны быть залиты смесью раскаленного свинца, кипящего масла, горящей смолы, воска и серы, после чего тело несчастного подлежало разрыву на части четырьмя лошадьми, а все, оставшееся от тела, следовало сжечь, и пепел развеять в воздухе. Фуко не ограничивается цитированием шокирующего приговора, но приводит много свидетельств очевидцев казни, из которых вытекает, что участь Дамьена оказалась ужасней, чем намеревались сделать. Достаточно упомянуть, что даже когда к четырем лошадям добавили еще двух, они не смогли разорвать тело, и руки и ноги пришлось отрубать. Хотя тело было все-таки разорвано лошадьми и палач объявил о смерти страдальца, но описания говорят, что его челюсть еще долго двигалась, будто бы он что-то говорил, а один из палачей свидетельствовал, что жертва была жива даже тоща, когда тело бросали в огонь. Шокирующая история о мучениях Дамьена заставляет на какое-то время подумать о превосходстве нашего времени и судебной практики над варварством той эпохи, тем более, что это описание резко контрастирует с приведенными вслед за ним правилами исправительного дома для малолетних преступников в Париже, составленными примерно восемьдесят лет спустя. В них ни слова о нанесении физической боли, ни слова о каком- либо дополнительном наказании, кроме самого заключения.

Фуко показывает; как изменились формы наказания преступников, сначала фокусируясь на отказе от пытки. Он отвергает объяснение отказа от пытки общей тенденцией к гуманизации, движением от варварства к цивилизации. С начала XIX века наказание утратило черты публичного спектакля и было спрятано в стенах тюрем. В средние века осуществление пыток регулировалось строгими правилами. Пытка для наказания (как в случае с Дамьеном) обязательно была публичной и была направлена на то, чтобы «пометить» жертву, нанести ей боль определенного характера. Судебная пытка применялась для установления истины и получения доказательств. Местные законы определяли характер ее применения. Были разные степени: первая состояла в том, что подследственным показывали инструменты для пытки, причем в отношении детей и стариков старше семидесяти другие степени не применялись. По Фуко, в классический период публичная казнь и пытка - это демонстрация власти, потому что любое преступление понималось как преступление против особы суверена. Применение закона рассматривалось как выражение физической силы суверена. Казнь была публичным зрелищем, в котором аудитория не могла быть пассивной; зрители были участниками ритуала, миссия которых заключалась в том, чтобы служить королю, помогая воплотить его волю. Так, в некоторых случаях закон разрешал публике бросать в осужденных грязь и отбросы, но не камни.

Фуко считал, что в эпоху Французской революции классическую систему наказания сменила иная система, которую он называет «наказанием как отражением». Она просуществовала недолго, примерно двадцать лег, до 1810 года, и только во Франции. Вместо того, чтобы «помечать» преступника, наказание использовалось, чтобы оттолкнуть других от совершения преступления. Сам характер наказания должен быть выражением зла, наступившего в результате преступления: проявившие жестокость приговаривались к физической боли, ленивые - к тяжелому труду, подлые - к позору. Система не исключала жестокости: некоторые реформаторы предлагали, например, сжигать поджигателей или перед осуществлением приговора плескать яд на лица отравителей. Главным принципом была аналогия между преступлением и наказанием. Попытку ввести эту систему в действие осуществило Учредительное Собрание в 1791 году. Смертная казнь предусматривалась только для убийц и предателей (в прошлом казнить могли за многие согни самых разных преступлений), срок заключения не мог превышать 20 лет. Почему система «наказания как отражения» просуществовала столь недолго, фактически до принятия кодекса Наполеона? Обычный ответ заключается в том, что на Европу подействовал опыт США, где возникла и особенно быстро развивалась тюрьма как социальный институт воспитания. У Фуко другой ответ: тюрьма лишь один из примеров новой системы дисциплинарных технологий.

Современные дисциплинарные технологии утверждаются во Франции с принятием Уголовного кодекса 1810 года, но самое главное, по Фуко, заключается в том, что объектом их воздействия становится не тело, как раньше, а душа. Душа - это не сверхъестественная субстанция, а то, что является продуктом технологий наказания, руководства, тренировки, принуждения; ее реальность носит исторический характер. Для Фуко душа - это просто название той области тела, где сосредоточены психика человека, его субъективное начало, сознание.

Новый тип дисциплины возник однако, не в уголовной сфере, а в сфере военной подготовки. Если до конца XVIII века считалось, что солдат прирожден для военной службы, то позднее возникает убеждение, что его формируют специальными средствами. Дисциплинарные технологии используются в армии, чтобы превратить тело в машину. Дисциплинарные технологии не новы: в них что-то от рабства, что-то от вассалитета, что-то от зависимости, что-то от монастырского порядка. Но все же главные фигуры в дисциплинарных технологиях - не армейский сержант, а заводской мастер, врач и учитель. Дисциплинарные технологии оперируют с пространством и временем. Они могут, как в военных лагерях, отрезать тренируемых от остального мира, собрать их в обособленных и установленных местах: на фабрике, в школе, в больнице. На смену рассеянной мануфактуре пришла фабрика, где весь процесс производства осуществляется в одном здании. У каждого солдата, рабочего, ученика свое место, соответствующее его рангу. Время строго разделено на минуты и секунды. Везде царит расписание. Инструкция строго расписывает порядок в школе с точностью до минут. Главнейший элемент дисциплинарных технологий - надзор,который позволяет держать наблюдаемых в подчинении. Везде, на фабрике или в классе, есть место для надзирающего. Требование надзора поставило проблему для архитекторов: теперь главное в дизайне не то, чтобы здания были заметны и из них оплывался хороший обзор, а то, чтобы внутри зданий поднадзорные были всегда видны для наблюдения.

Фуко не изображает систему подчинения как нечто сугубо негативное: она позволяет судить и оценивать каждого - она индивидуализирует. Дисциплинарная система имеет собственный судебный и исправительный аппарат: за отсутствие, невнимание, недостаток рвения, невежливость и т.д последует наказание. Но система предполагает и поощрение, главный элемент которого - разделение на ранги. Наиболее распространенной и характерной дисциплинарной технологией является экзамен. Фуко пишет, что экзамен сочетает технику наблюдения и ранжирования, что позволяет оценивать, классифицировать и наказывать. Экзамен - наиболее ритуализированная форма дисциплинарных технологий: в нем сочетается церемония подчинения и форма эксперимента. Прежде в системе обучения изготовление шедевра позволяло судить, насколько подмастерье достиг уровня, ставящего его вровень с другими членами гильдии, теперь система экзаменов предоставляла средство постоянного наблюдения и контроля за учащимися. Так возникла современная педагогика. Вид экзамена - осмотр. Если в XVII веке осмотр больных был быстрым, нерегулярным и нечастым, то с конца XVIII века «доктора поставили больных в состояние постоянного осмотра».

Фуко нс противопоставлял новый порядок вещей Просвещению. Напротив, он считал, что идеи Локка и Руссо о совершенном обществе, основанном на договоре, предвосхитили дисциплинарную систему. В идее общественного договора он видел прежде всего принуждение.

В «Над зирать и наказывать» новые формы знания рассматриваются как результат дисциплинарных технологий. Фуко не случайно использовал многозначность слова «дисциплина» (порядок, формируемый путем принуждения, и область знания и науки). Дело не только в том, что университет - это место, где применяются дисциплинарные технологии, но и в том, что сам характер знания (в меньшей степени в математике, в большей - в психологии и гуманитарных исследованиях) определяется социальной организацией общества.

Самым характерным из дисциплинарных институтов является тюрьма; школа, фабрика, больница «слеплены» с нее. В то же время создается впечатление, что именно в тюрьме дисциплинарные технологии работают хуже всего. Как ни покажется странным, тюрьма имеет корни в утопизме, а ее первый идеальный архитектурный проект был предложен И. Бентамом. Строго говоря, единственным смыслом содержания в тюрьме является лишение свободы. На деле к этому добавляются другие наказания: изоляция от общества, иногда изоляция от других заключенных, труд, смысл которого не в экономических, а в дисциплинарных мотивах.

Оказывается, суждение, что тюрьма не может исправить, а напротив, порождает новые преступления, передает криминальный опыт, приводит к рецидивам и не способна снизить уровень преступности, не ново. Об этом писали и более 150 лет назад, когда только появились современные тюрьмы. Но главная неожиданность в другом: Фуко утверждает; что видимый провал в тренировке и дисциплинировании заключенных - вовсе не провал; настоящая цель наказания тюрьмой как раз и заключается в воспроизведении преступности. История тюрьмы, по Фуко, - это не постоянная борьба за реформу тюремного дела, а иллюзия борьбы, всегда заканчивающаяся ничем. Фуко считал, что тюрьмы воспроизводят людей, способных преступить закон, и что заключение становится способом управления нелегальным, средством снизить толерантность в обществе, способом давления на других. Кроме того, система создает возможность использовать преступников как информаторов и провокаторов.

Если в XVIII веке преступность обычно понималась как результат страстей или воплощение интересов отдельных лиц, то с начала XIX века она воспринимается как то, что идет из социальных низов. Поэтому главная функция закона не в том, чтобы быть одинаково направленным ко всем общественным классам, а в том, чтобы управлять низшими классами и не допустить, чтобы их незаконные действия приобрели политический характер. Для Фуко тюрьма - это не изолированное явление на социальном ландшафте. Напротив, тюремная система пронизывает весь социальный организм. Сиротские дома и исправительные дома для несовершеннолетних, реабилитационные центры и дома для умалишенных, где заключены люди, не совершившие никаких преступлений, - все это инфраструктура, формирующая преступность. Ею порожден закон, в основе которого норма: «Мы живем в обществе, в котором всюду судьи, решающие, что нормально, а что - нет. Мы живем в обществе учителей-судей, врачей-судей, преподавателей-судей, социальных работников-судей. На них основано всеобщее господство норматива, и каждый, где бы он ни находился, отдал им на суд свое тело, жесты, поведение, способности, достижения».

Следующий шаг в разработке темы дисциплины и наказания Фуко сделал в последней большой работе «История сексуальности». В ней затронута проблема сопротивления власти, причем автор утверждал, что оно создается самой властью и как бы является частью системы. Фуко оспорил марксистскую концепцию власти как воплощения интересов правящей элиты и классовой борьбы угнетенных, могущей привести к изменениям. Он утверждает, что сопротивление приводит только к одному - воспроизведению тех же дисциплинарных технологий, причем чаще всего в их более отвратительном и жестоком варианте.

В первом томе Фуко разъясняет, почему обращается к теме сексуальности, и приводит притчу из книги Д. Дидро «Les Bijoux indiscrets» о том, что некий султан получил от джинна кольцо, при помощи которого мог заставить говорить женские половые органы, причем только правду. Фуко восклицает, «по «говорящий секс» стал одним из символов современного общества. В первой главе, называемой «Мы, другие викторианцы», он характеризует давно установившуюся точку зрения: что подавление сексуальности началось в XVII веке и достигло пика в XIX (викторианская эпоха и мораль). Подавление сексуальности обычно рассматривалось как результат влияния буржуазной морали, ограничившей сексуальность домом и супружеством. О сексе было принято молчать, и образцом считалась воспроизводящая потомство супружеская пара. За исключением тайного мира притонов, борделей и порнографии, на секс было наложено табу, о нем молчали, его как бы не существовало. Это было одним из элементов «викторианской морали». Многие авторы связывали ее с развитием капитализма секс отвлекал от работы, вел к потере времени, если его непосредственной целью не являлось воспроизводство рабочих и потребителей.

Фуко оспаривает это общепринятое мнение. Он называет его «репрессивной гипотезой» и доказывает, что именно на викторианское время пришелся размах дискурса о сексе: о нем стали говорить больше, чем когда-либо раньше. К этому времени, по Фуко, относится и возникновение сексуальности. Точка зрения Фуко может озадачить, так как принято считать, что сексуальность - неотъемлемая черта человеческой природы. Фрейд рассматривал секс как воплощение инстинкта. Фуко, конечно, не отрицал биологической природы сексуальности, но он утверждал, что сексуальность нс равнозначна половому размножению. Под сексуальностью он понимал дискурс и практику, составляющую часть западной культуры. Фуко считал, что западное общество является единственным, тде дискурс о сексе принял форму исповеди. Доминирующей формой дискурса стала scientia sexualis (наука о сексуальности), тогда как в других обществах (Китай, Индия, Япония, древний Рим) дискурс имел форму ars erotica (эротического искусства). Если в scientia sexual is господствуют правила, законы, нормы, в ars erotica - методы. Вместо запрещения и нормирования ars erotica ценит удовольствие и его разнообразные качества (самый известный пример - Кама Сутра).

На Западе главной формой дискурса о сексе стала исповедь, то есть воспоминание и описание греховных действий, слов и мыслей. В средние века монахов специально обучали, как путем обсуждения контролировать греховные желания. От исповедуемого церковь требовала детального описания греха. Продолжением превращения секса в дискурс стали произведения маркиза де Сада и анонимного автора викторианской эпохи, написавшего «Му Secret Life». Они воспринимаются в обществе как маргиналы, но Фуко исходит из того, что в их работах ярко отразилась отмеченная тенденция. В них он видел стремление идти до конца в изложении деталей греховных деяний или мыслей о них. В XIX веке основной тенденцией становится «медикализация» секса, трансформация исповеди как религиозного дискурса в дискурс медицинский. С этой точки зрения, психоанализ Фрейда представлял собой совсем нс революционный метод, а развитие традиции исповеди.

Причиной Фуко считал изменения, произошедшие в буржуазном обществе: в доиндустриальный период была велика роль женщины в производстве. Значительная часть продукции производилась на дому, поэтому в индустриальный период женщины из буржуазии оказались бесполезными. Произошла их сексуализация в том смысле, что жизненной миссией стало рождение и воспитание детей. В этих условиях многие женщины испытывают нервные расстройства, которые рассматривались как проявления истерии и связывались с половыми органами. Отсюда вытекало, что вся данная сфера жизни оказалась под строгим медицинским контролем. Второй формой дискурса стала «педагогизация детской сексуальности». Было признано, тгго дети могут проявлять сексуальный интерес, что ведет к нервным расстройствам и требует медицинского лечения и родительского контроля.

В буржуазном обществе изменилась политика власти в этих вопросах. В классический период закон одинаково карал как за неисполнение супружеских обязанностей, так и за измену. Семья создавалась как союз, соединение родов, их богатств и влияния. Закон почти не делал различия между такими грехами, как совращение, прелюбодеяние, измена, изнасилование, инцест, содомия. В XIX веке эти и другие формы сексуальных контактов, отличных от нормы, различают с точки зрения закона. Интимные отношения в семье перестают быть предметом юридического контроля. Продолжая тему власти, Фуко доказывал, что дискурс о сексуальности стал частью дисциплинарных технологий, однако дело не только в том, что посредством медицины устанавливается наблюдение и контроль над телом и сексуальностью, но и в том, что тело теперь рассматривается не как машина, а как организм, в котором протекают биологические процессы. Отсюда вытекает регулирование общественного здоровья, продолжительности жизни и размножения. Вместе дисциплинарный режим и контроль над населением Фуко называет «биовлаегью».

Первый том «Истории сексуальности» рассматривался самим Фуко как введение к целой серии работ. Этот замысел не был реализован, хотя незадолго до его смерти были опубликованы два тома, не имевшие отношения к первоначальному проекту. В «Использовании удовольствий» обсуждена тема сексуальности в Древней Греции, в «Заботе о себе» затронут римский мир второго века нашей эры. Эти труды многие считают самыми слабыми у Фуко: он коснулся исторической эпохи, где не чувствовал себя настоящим специалистом и, следовательно, был ограничен характером материалов, имевшихся в его распоряжении. Похоже, Фуко и сам был несколько удивлен тем, что обнаружил: хотя в античной традиции секс не представлялся грехом, это не означает, что в этой области существовала бесконтрольная свобода; и треки, и римляне основывались на определенных этических нормах.

Воздействие Фуко на современную историографию огромно. Им подняты темы, которые в последние два десятилетия составляют костяк исторических исследований на Западе. Преступность, болезни, история тела, история сексуальности, история семьи, история медицины - вот далеко не полный их перечень. С подходами Фуко соглашаются и их опровергают, но практически ни одна публикация по новой культурной истории не обходится без упоминания его имени.

Вопросы для обсуждения

1. В чем проявилось воздействие идей постмодернизма на современную

историографию?

  • 2 Определите понятие «дискурс» и его значение в современной историографии.
  • 3. Определите понятие «лингвистический поворот» и его значение в современных методологических дискуссиях.
  • 4. Почему М. Фуко называют самым провоцирующим мыслителем XX века и какое воздействие оказали его труды на развитие историографии?
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы