Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow ИСТОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ. СОВРЕМЕННЫЕ ЗАПАДНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
Посмотреть оригинал

Новая социальная история. Предмет и направление исследований

Для истории был всегда характерен интерес не только к политическим событиям, войнам, дипломатии, не только к деятельности «великих мира сего», но и к жизни обыкновенных людей, к условиям и обстоятельствам их существования и взаимодействия в обществе. Еще Вольтер заявлял о важности изучения «нравов и быта народов», а такой знаменитый представитель классической, либеральной историографии первой половины XX столетия, как Дж. М. Тревельян, опубликовал «Социальную историю Англию», в которой писал о жизни англичан, об их литературе и религии, о традициях и занятиях спортом. Социальная история основывалась в прошлом на традиционных источниках, на повествованиях о различных сторонах жизни общества, и сама представляла вариант описания.

Новая социальная история была в большей степени се антиподом, чем преемницей. Она активно развивалась с начала 60-х гг., и именно с ней связывались основные надежды на обновление исторической науки. Новая социальная история, как и клиометрия, была вызвана стремлением к сциентизации, «онаучиванию» истории. Если истина в истории не может быть добыта традиционным методом критического анализа источника, то ее следует получить при помощи методов, свойственных другим социальным наукам, прежде всего, социологии. Теории и инструментарий, присущие наукам, изучающим общество на современном этапе его развития, как бы «опрокидывались» в прошлое. Не удивительно, что новая социальная история переживала расцвет в 60-х - 70-х гг. XX века, на фоне различных движений протеста на Западе, а ее многие представители прямо связывали себя с «новыми левыми» в историографии.

В США, где новая социальная история развивалась особенно быстро, она с самого начала приобрела радикальный характер и несла оттенок социальной критики. В центре внимания исследователей оказалась история женщин, черного населения, этнических групп, различных меньшинств. Акцент как бы ставился не на общество в целом, а на его отдельные части. В методологическом плане это неизбежно означало отход от теорий консенсуса, на протяжении десятков лет остававшихся краеугольным камнем американской историографии. Главным объектом изучения стали бедные, обездоленные, лица без собственности. Не случайно, многие фразы «новых левых» стали своего рода лозунгами . «История, перевернутая вверх дном», «Слушая косноязычных» и др.

Даже в 90-х гг., когда пыл дебатов заметно утих, а новая социальная история получила всеобщее признание, она продолжала вызывать неприятие у правых. При обсуждении общенациональных стандартов школьного исторического образования правая пресса заявляла, что нетрадиционные взгляды на американское прошлое подрывают преподавание истории западной цивилизации. По словам американского автора П. Стеарнса, правые ополчились на включение в практику преподавания тем, заимствованных из новой социальной истории: «По крайней мере в классной комнате история должна бьггь наполнена духом согласия, она должна представляться результатом целенаправленной и успешной деятельности героев, и даже сопоставление с мнением других групп является отвлекающим и унизительным» (4.34).

В Англии подобные споры также имели место, хотя и не достигали остроты, подобной той, которая отмечалась в США. В мае 1994 года в газете «Сан» в статье «Славное прошлое Британии изгоняется с уроков» был подвергнут критике проект новой школьной программы по истории за то, что «вместо изучения фактов об Азенкуре, пороховом заговоре и наполеоновских войнах, дети с 5 до 14 лет должны столкнуться с множеством мнений по таким разделам социальной истории, как «повседневная жизнь», «различия в благосостоянии, образе жизни и культуре» или «общественный протест». Историю будут учить через социологические, этнические и гендерные перспективы. Не будет уроков о национальных героях, подобных Клайву, Уолфу, Веллингтону или Флоренс Найтингейл, а военные события 1914-18 и 1939-45 гг. будут изучаться как часть мировой истории».

Наиболее характерной чертой, присущей новой социальной истории, является изучение социального поведения людей в самых разных его аспектах. В этом смысле можно говорить, что она антропологична, то есть направлена на человека. Здесь уместно привести слова американского историка Д. Ратмэна: «Новый социальный историк проникал в спальни, чтобы изучить интимные подробности, присаживался к постели больного для выяснения социальных последствий болезни, надеясь достичь ощущения характера и размера долговых сетей, заглядывал через плечо лавочника, когда тот вносил записи в конторскую книгу. Историк - или скорее его компьютер - поглощали том за томом протоколы, цензы, городские адресные книги и тому подобное, учитывая, классифицируя и соотнося число детей, родственников домочадцев, семей, профессий, прядильных фабрик и ткачей. Кто был грамотным, а кто нет; кто черный, кто белый; кто двигался в социальном, экономическом, в пространственном отношении, а кто оставался на месте; кто и когда имел электричество, а кто нет. Старый девиз газетчика - кто что сделал, когда и где? - обратился в бесчисленные графики и таблицы» (2.9).

В этом высказывании обнаруживается еще одна черта, присущая трудам подавляющего большинства представителей новой социальной истории: обращение к массовым источникам, использование квантитативных методов их обработки, что позволяет увидеть тенденции, уловить закономерности социальной динамики. В этом смысле новая социальная история антиантро по логична: ее предмет не в индивидууме с его особенностями, представлениями, намерениями, чаяниями, а в массовом поведении людей. Большинство социальных историков с долей подозрения относится к метатеориям (таким, как марксизм, теории модернизации или цивилизационные теории), абстрактно определяющим, как развивается мир. На частую критику в адрес новой социальной истории, будто ес слабость в отсутствии должной теоретической основы исследований, Д. Ратмэн отвечает так. «Новый социальный историк» скорее индуктивно, чем дедуктивно движется по восходящей от небольших наблюдений и небольших теорий (изобилующих в наших исследованиях для тех, кто имеет желание посмотреть) в конечном счете к теориям среднего и более высокого уровня».

Труды, относимые к новой социальной истории, разнообразны не только по тематике, но и по методам исследования. Это создает возможность для различных их классификаций. Одна из них угадывается в статье Д. Ратмэна, который фактически выделяет две тенденции: одну, развивающуюся на основе преимущественного использования квантитативных методов, и вторую, проявившуюся под воздействием этнографии, в частности, трудов американского ученого К. Гиртца, утверждавшего, что на основании «плотного описания», изучения особых феноменов возможно раскрыть движущие силы той или иной культуры, как сам он сделал в отношении культуры острова Бали с помощью анализа петушиного боя. Впрочем, большинство исследователей относит идеи Гиртца скорее к сфере не социальной, а новой культурной истории.

В литературе по новой социальной истории встречается деление на труды, написанные на макроуровне и микроуровне (хотя сами термины вряд ли можно считать удачными). В первом случае подразумевается изучение социальных сдвигов в масштабах широких социальных групп населения, в том числе классов, во втором акцент делается на социальном поведении людей.

Примером исследований на макроуровне могут служить работы, написанные в рамках историографической дискуссии, посвященной открытости британской элиты в раннее новое время. Начало дискуссии было положено работой известного английского историка Л. Стоуна, написанной в соавторстве с Дж. Стоун, «Открытая элита? Англия, 1540 -1800» (3.58). На основании данных по трем графствам авторы заключали, что приток в английскую аристократию был очень незначительным, элита оставалась закрытой, а те, кого можно считать «присоединившимися», рекрутировались главным образом из групп, уже связанных с аристократией. Среди них нс было выходцев из буржуазии, а были только выходцы из джентри, должностные лица и люди с профессиональным статусом.

Среди недавних работ, связанных с изучением этого вопроса, можно назвать статью М. Маккахилла, в которой содержится сравнительный анализ притока людей со стороны во французское дворянство и английскую аристократию в ХУШ веке (4.22). Рассмотрев взгляды различных историков, он указывает, что, в отличие от Франции, в Англии основой могущества аристократии была земля, а главный доход поступал с ренты. Владение землей не означало автоматической принадлежности к аристократии, новые землевладельцы интегрировали в элиту лишь через второе-третье поколения. Оспаривая выводы Стоуна, Маккахилл приводит данные, что в пропорциональном исчислении количество лиц, вошедших в элиту в Англии в ХУШвеке, было даже несколько выше, чем во Франции. В то же время во Франции новое дворянство «рекрутировалось» из людей разного социального происхождения, в том числе из купцов, финансистов, мануфактуристов. Главным отличием между двумя странами в этом отношении автор статьи считает то, как влиял приток на элиту. Во Франции это вело к расслоению дворянства, выделению в нем различных групп, тогда как в Англии аристократия оставалась единой группой, а «присоединившиеся» принимали ее установки. С точки зрения Маккахилла, это исключительно важно для понимания реакции французского дворянства и английской аристократии на Французскую революцию.

Другим вариантом макроподхода в новой социальной истории являются труды немецких историков так называемой билефельдской школы, которые делали акцент на исследование социальных структур, процессов и действий, на развитие классов, слоев и групп, на их взаимоотношения и конфликты. Основу их подход а составила теория модернизации, критериями которой выступали индустриализация, научно-техническая революция, развитие образования, трансформация политической системы в направлении парламентаризма и демократии. Видный представитель «билефельдской» школы Г.-У Велер посвятил свои труды эпохе Бисмарка, придав особое значение его колониальной политике. Они проложили путь к так называемой социальной интерпретации истории колониализма и империй. Велер считал, что колониальную политику Бисмарка нельзя объяснить сугубо экономическими мотивами: социал-империализм был прежде всего средством разрешения внутренних социальных противоречий не коренными реформами, а направлением энергии в сферу внешней экспансии (1.4).

Центральной темой в новой социальной истории можно считать изучение социальной мобильности, которая рассматривается как важнейший фактор для определения социальных границ внутри общества. Очень часто социальная динамика анализируется в связи с теорией модернизации, сторонники которой утверждают, что важнейшим направлением исторического развития является движение к более открытому и менее стратифицированному обществу. Голландский историк М. Ван Ливен обратился к социальной мобильности в голландской провинции Утрехт на протяжении 1850 - 1940 гг.(4.36). Важнейшим источником для этого послужили брачные контракты, позволившие ему построить ряд информативных таблиц и выявить тенденции как в плане движения между городом и деревней, так и в плане социальной открытости. Среди факторов мобильности названы образовательные возможности, свобода в выборе профессии и выбор партнера в браке.

Более полное представление об истории Голландии дает книга М. Уинтла, в которой содержится комплексный анализ голландской истории в юнце XIX - начале XX века (3.67). Эта черта - стремление во всей полноте охватить главные факторы истории страны, от демографических до социополитических, присуща многим современным работам обобщающего характера. Социально-экономическое развитие Нидерландов отличалось существенными особенностями: в этой стране наблюдался исключительно быстрый прирост населения на фоне снижения и смертности, и рождаемости Темпы экономического развития Голландии были одними из самых высоких в мире, а сектор обслуживания в экономике был вовсе уникальным по своему объему. Рассматривая демографические сдвиги, автор книги придает большое значение условиям жизни людей, в том числе здоровью нации, снабжению продовольствием, условиям труда. В разделе по экономике внимание уделено голландской индустриализации, отличавшейся тем, что она началась поздно и не была интенсивной, особенностям разных секторов экономики, влиянию колоний. В разделе по социальным сдвигам анализируются отношения между гражданином и государством, развитие образования и социальное законодательство, процесс формирования нации, а также социальная стратификация общества.

Английский историк Н. Роджерс проследил социальную динамику крупной буржуазии Лондона в период с 1740 по 1759 год (4.30). Имея данные по 247 лицам, он выявил не толью их социальное происхождение, но и данные по заключенным ими бракам (возраст, социальное происхождение жен), обратив внимание на то, что существенная часть, примерно 1/3, не вступала в брак Был изучен характер наследств, оставленных этими людьми, и то, как они распределялись. Вывод, к которому пришел автор, состоит в следующем: после финансовой революции юнца XVII века крупная буржуазия Лондона составляла самодостаточную группу и отнюдь нс стремилась влиться в земельную аристократию. Тем не менее, она имела достаточно прочные связи с земельной аристократией, которые укреплялись через институт брака.

Исследования на микроуровне позволили новым социальным историкам глубоко раскрыть многие общественные феномены. Например, С. Кинг обратился к изучению проблемы бедности, рассмотрев ее на примере небольшого городка Кал вер ли (его население в 1821 г. составляло всего 2600 человек) в Ланкашире с середины ХУЛ века до 1820 г.(4.19). В соответствии с законом о бедных поддержка пауперов возлагалась на приходы, и анализ приходских документов позволяет применить квантитативные методы, выяснить, кто обращался за помощью, как она распределялась, проследить, какие тенденции имели место на протяжении столь длительного исторического периода. С. Кинг обращал внимание на то, что оказание помощи неимущим имело существенные особенности на севере страны по сравнению с южными графствами. Материалы исследования обобщены в десяти графиках и четырех таблицах, отражающих разные стороны темы бедности. Автор статьи определил размеры помощи, оказываемой приходом, соотнес ее с числом получавших, выявил и распределил в количественном и процентном отношении между разными категориями нуждающихся (мужчины, женщины, вдовы, дети). Он изучил динамику изменения размеров пособий, а также восстановил социальный облик тех, кто их получал: сколько было среди них местных уроженцев, сколько переселившихся, каков был возраст этих лиц и какие тенденции прослеживаются в этом отношении. Дополнительные штрихи внесены элементами case study. С. Кинг выделил два ограниченных периода: 1743 - 1762 гг. и 1788 - 1798 гг. Графики показывают, каковы были ежегодные размеры пособий (в том и другом случае берутся четыре получателя). Тем самым, создается основа для определенных выводов относительно приходской политики в этом вопросе. Автор статьи полагал, что особенностью Калверли было не столько то, что там было меньше нуждающихся или большой недостаток средств, но часто нежелание зависеть от ресурсов прихода и стремление найти альтернативные механизмы получения поддержки. Чаще всего это были родственные связи. В этом состояло существенное отличие Калверли от подобных приходов южных и восточных графств.

Социальные историки изучают поведение людей в самых разных его аспектах, в том числе и в сфере сексуальности. Французский историк А.-М. Сон обратилась к теме адюльтера в ранний период существования Третьей республики во Франции (4.33). Она отмечала, что отношение к супружеской измене в XIX веке изменилось. Кодекс Наполеона, формально провозглашавший равенство мужчины и женщины перед законом, был более строг к изменившей жене, чем к мужу. Тогда как измена жены признавалась при любых обстоятельствах, для доказательства измены мужа требовалось свидетельство, что он проживал с любовницей в фактическом браке и в отдельном жилье. Эпоха Третьей республики привлекло внимание историка, потому что тогда происходило быстрое изменение в общественном мнении и адюльтер все более воспринимался как «грех частного характера». Это нашло свое отражение в новом законе о разводе 1884 г.

В основе исследования А.-М. Сон лежит 201 дело из архивов уголовного суда, позволившее ей воссоздать коллективный портрет неверного мужа, выявить мотивы и чувства, двигавшие мужчинами. Она указывает, что местом искушения в основном был город: только в 28 % случаев мужчина жил в деревне. В основном дела касались мужчин среднего возраста: 46 % - лица от 30 до 39 лет, 30 % - сорокалетие, и только 14 % были в возрасте от 20 до 29 лет. По социальному статусу неверный муж - чаще всего рабочий или буржуа; крестьян было лишь 15 %, то есть эта цифра существенно меньше, чем количество случаев, имевших место в деревне. В четырех случаях из пяти любовница была моложе жены, в 60 % случаев эта разница была больше чем в пять лет, а в одном случае из каждых трех составляла от шести до четырнадцати лет. Менее чем в 15 % дел любовницы были замужем. Большая часть из них, семь из каждых десяти, работали (этот показатель выше, чем число работавших во Франции женщин в целом). Пары формировались по-разному: мужчины рабочие искали партнершу преимущественно в рамках своего класса. В 72 % случаев они были связаны с работницами, в 10 % со служанками ив 10 % - с мелкими торговками. Наоборот, у буржуа в половине случаев любовницами были женщины более низкого круга, как правило, работницы или служанки. То же относится и к крестьянам: в 60 % их выбор пал на служанок, наемных работниц или поденщиц. Цифры можно продолжать, но метод исследования проблемы, использованный историком, понятен. Результаты исследования иллюстрируют закономерность, отмеченную А.-М. Сон: в годы Третьей республики количество преступлений, вызванных страстью, резко сократилось. Револьвер и яд сменил адвокат, а возросшая роль развода явилась проявлением движения к полицейскому государству, основанному на дисциплинарных технологиях.

Исследования, выполненные методами новой социальной истории, могут сыграть определенную роль для ответа на спорные вопросы, давно обсуждаемые в рамках политической истории. Одним из таких является вопрос о том, действительно ли Англия разделилась в социальном отношении в годы гражданских войн середины ХУП века. Более ста тысяч человек рисковали жизнями, воюя за короля или за парламент. Есть ли связь социального статуса и экономических интересов с позицией, занятой человеком в гражданской войне? Вклад в изучение этой темы вносит статья Я. Джентлса, воссоздавшего коллективный портрет офицера армии нового образца в 1647 году (4.10). Этот историк собрал данные о 238 высших офицерах парламентской армии в ранге от капитан-генерала до капитанлейтенанта, ^живших между июлем 1647 г. и январем 1648 е Этиданные сведены в несколько таблиц, показывающих, какие чины занимали офицеры, в каких родах войск они служили, каков был их возраст, социальное происхождение (оно установлено в отношении 115 лиц из 238), откуда они происходили или где проживали Автор статьи указывает, что, вопреки его первоначальному представлению, высокий процент офицеров, даже в чине полковника, - это люди низкого социального статуса. Такое отличие становится еще более очевидным, если учесть социальный статус офицеров армии Карла I.

Обсуждение темы новой социальной истории будет нс полным, если не упомянуть о том, что в последние годы перспективы ее развития стали предметом для довольно острой дискуссии между специалистами. Под влиянием постмодернизма, в связи с «лингвистическим поворотом» и концепцией дискурса возникло мнение, что новая социальная история переживает кризис и близится к концу. Критики новой социальной истории замечают, что ее претензия на объективную реконструкцию прошлого безосновательна, так как она использует категориальный аппарат, который сам по себе является производным от сознания субъектов исторического процесса. Используя понятия, зафиксированные в истерических источниках, нельзя быть уверенным, что они адекватно интерпретируются. Тему «конца» социальной истории поднял английский историк П. Джойс (4.17). В дискуссию с ним вступили, в частности, историки Дж. Элей и К Нилд (4.6). Их основной аргумент в том, что понимаемая в самом широком контексте социальная сфера существует объективно и подразумевает определенные социальные нормы и социальное поведение. Другими словами, реальные исторические события могут быть изучены без того, чтобы обязательно учитывать по отношению к ним идеи постструктурализма.

Английский историк С. Смит склоняется к гибкой, хотя и вполне понятной трактовке влияния постмодернизма на новую социальную историю (2.12). Он указывает, что невозможно вернуться к прежним представлениям о прошлом как зафиксированной объективной реальности, которая может быть бесстрастно описана историками. В то же время он относит себя к тем, кто разделяет сомнения по поводу ценности постмодернизма.способствовшего пониманию того, как посредством языка формируется «за спинами личностей» социальное значение. Однако формирование социального опыта происходит на основе многих факторов, в том числе в связи с физическими и социальными потребностями людей, их экономическими интересами. Кроме того, в понимании значения языка необходимо придерживаться компромисса, которого постмодернисты принять не могут: язык не только порождает, но и отражает социальную реальность, а «исторические тексты могут содержать в себе целый мир, но также и являться его порождением».

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы