Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow ИСТОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ. СОВРЕМЕННЫЕ ЗАПАДНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
Посмотреть оригинал

Расцвет психоистории и ее место в современной историографии

Началом современного этапа в развитии психоистории называют 1958 год когда в этой области произошли два знаменательных события. Во- первых, президент Американской исторической ассоциации Л. Лангер в ежегодном послании к членам этой организации, называвшемся «Новое предназначение», призвал к углублению исторического понимания через использование концепций и достижений современной психологии. Во- вторых, в том же году была опубликована книга Эрика Эриксона «Молодой Лютер», ставшая образцом для многих психоисториков.

С этого времени и на протяжении двадцати лет наблюдался подъем психоистории, чему способствовал ряд причин. Он происходил на фоне устойчивого интереса к психоанализу как таковому'. Этому способствовала либерализация жизни в западном обществе, одним из проявлений чего была так называемая «сексуальная революция». Другую причину можно искать в контексте собственно исторической науки. Привлечение методов психологии и психоанализа в историографию обычно рассматривают как попытку «онаучить» историю, приблизить ее к естественным наукам. В литературе приводятся цифры, свидетельствующие о динамике публикаций в области психоистории. Если до второй половины 50-х гг. количество таких работ было примерно одинаковым, достигая от 10 до 30 книг и статей, то в 1960 -64 гг книг было 49, а стал» 64; в1965 - 69гг65и150;в1970 - 74гг 112 и 290, а в 1975 - 79 гг 122 и428 соответственно. Общее количество защищенных диссертаций выросло с 1958 по 1978 год в 4 раза, тогда как количество диссертаций по психоистории за этот же период возросло в 30 раз. Публикации по психоистории печатаются в самых разных журналах, от исторических до медицинских, в том числе в специальных изданиях, выходящих в США,- «The Journal of Psychohistory» и «Psychohistory Review».

Появление тысяч психоисторических работ не разрешило, а наоборот, сделало более острыми многие вопросы, касающиеся данного жанра истории. Какого рода источники необходимы для создания психоисторических интерпретаций? Можно ли получить достаточную информацию без того, чтобы «укладывать человека на кушетку в медицинском кабинете»? Не является ли психоисторический анализ неизбежно ограниченным вследствие преуменьшения значения внешних: социальных, экономических и культурных факторов, в связи с фокусированием внимания более на патологии, чем на позитивных моментах, или в связи с приданием слишком большого значения опыту раннего детства при игнорировании более поздних влияний на личность и ее поведение? Насколько теория психоанализа, разработанная в конце XIX - начале XX века в Вене, применима к людям других культур и к другим историческим эпохам? Какое влияние в действительности оказывает на личность и поведение опыт детства? В какой степени историк может положиться на теорию психоанализа? Наконец, какие критерии позволяют критически оценить предлагаемые психоисторические интерпретации?

В основе дебатов о возможностях психоистории лежат различные мнения о ценности и значении биографического жанра. В самом деле, если рассматривать историю как результат действия объективных исторических сил, не зависящих от воли и устремлений людей, то личностному фактору в ней остается немного места. Если в истории нет места индивидуумам, то в ней нет места и психологии. В историографии существуют влиятельные школы, которые по своей сути антибиографичны. Марксизм ставит социальные отношения неизмеримо выше, чем изучение личностей. А. Б. Давидсон в очерке о таком мастере биографического жанра, как В. Г. Трухановский, отмечает слова, произнесенные еще в 1931 году на заседании Общества исгориков-марксистов: «Нас интересуют не люди, а идеология», и продолжает: «Все ограничения касались не только биографий «буржуазных» политиков и государственных деятелей. И даже не только биографического жанра в целом. Они распространялись на все, что на Западе именуют «человеческим фактором» (2.1).

Антибиографические тенденции обнаруживаются не только в марксизме. Скептицизм разделяют квантитатисты и социальные историки, считающие, что изучение личностей отражает попытку создания «элитарной» истории, не является репрезентативным и не отражает повседневного опыта простых мужчин и женщин; носит характер анекдота.

Традиции школы Анналов присущ интерес к долговременным структурным изменениям, тогда как биографический жаир воспринимается как проявление старомодной, традиционной, политической истории.

Большинство психоисториков отвергают такие аргументы. Героями биографического жанра совершенно не обязательно должны быть «великие личности». Можно писать биографии как исследования восприятия, верований, действий, опыта людей, даже если признано, что они не сыграли никакой значимой исторической роли Обвинения в «элитизме» неуместны потому, что исследования в других областях историографии тоже могут быть посвящены людям элиты. Так, методы количественной истории применялись для исследования членов парламента Великобритании или американских политических, военных и культурных лидеров. На возражения, что психоистория сводит историю к сумме биографий, ее представители заявляют, что на самом деле их подход вносит вклад в историю социальных групп, движений, социальных институтов и народов.

Многие современные психоисторики занимают умеренную позицию, признавая, что возможности применения психоанализа в истории определенным образом ограничены. Один из них, П. Гэй, предлагает различать психоисторию и «психоаналитически информированную историю» (3.18). Сторонником последнего варианта он считает себя. По его мнению, есть два пути применения историками методов психоанализа. Эго возможно, во-первых, коща речь идет об изучении сексуальности, агрессии, детства, а также снов и обмолвок. Во-вторых, хотя об этом говорить гораздо сложнее, историк может осторожно попробовать применять технику психоанализа, если имеет в своем распоряжении подходящие источники. Конечно, настоящий психоанализ прошлого невозможен, даже если сохранились документы личного происхождения. Для него нужен прямой контакт между психоаналитиком и пациентом. Но все же в некоторых случаях сохранились записи снов и связанных с ними ассоциаций - в таких редких случаях можно осторожно попробовать применить психоанализ.

В качестве примера П. Гэй говорит об изучении проституции в Европе в XIX веке. Этому посвящены многие работы социальных историков, однако не затрагивалась тема отношения к проституции со стороны респектабельных людей (не клиентов). Известно, например, что У Гладстон после поздних дебатов в палате общин привозил к себе домой проституток, молился с ними, наставляя их на лучшую жизнь. О них пекся Ч. Диккенс, убедивший миллионершу баронессу Коутс основать заведение дтя юных проституток, где те могли найти поддержку, чтобы не идти на панель, а затем покинуть страну и достойно выйти замуж. По мнению П. Гэя, этот широко распространенный тогда феномен стремления спасти падших женщин может быть объяснен собственными сексуальными фантазиями этих людей в отношении своих матерей.

Большое число трудов психоисториков посвящено нацистскому движению, Третьему рейху и личности самого Гитлера. Можно охарактеризовать некоторые из них с тем, чтобы увидеть различные варианты применения психоаналитических методов. Одна из первых интерпретаций принадлежит Э. Эриксону, который рассматривает «Мою борьбу» Гитлера как им сотворенный миф, как легенду о тяжелой и горькой юности, о тираническом отце-чиновнике и преданной любящей матери. Гитлер изобразил себя талантливым и чувствительным сыном, желавшим стать художником, вопреки воле отца отвергшим буржуазные добродетели. Психологи преувеличили значение отношения Гитлера к отцу. На самом деле, он хотел не повторить ошибки Наполеона и не стал кайзером или президентом. Он выбрал образ фюрера, то есть старшего брата, который остается молодым и тогда, когда добился высшей власти. Он - как предводитель банды, сплотивший своих парней требованием, чтобы его обожали, творческим насилием, показным вовлечением их в преступления, после чего пути назад не было. По Эриксону1, выдающейся способностью Гитлера было умелое использование им своих фантазий и применение их в политических целях для создания движения, в котором массы последовали за ним.

Для большинства работ психоисториков, посвященных Гитлеру и написанных в 70-х гг., характерен акцент на его способность к разрушению и саморазрушению. Возможно, самая знаменитая из них - книга Эриха Фромма «Адольф Гитлер. Клинический случай некрофилии» (1.10). Главными объектами разрушения были для Гитлера города и люди. Эту страсть Фромм выводил из развившейся у Гитлера в раннем возрасте кровосмесительной наклонности, отягощенной некрофилией. Его фиксация на матери была изначально лишена любви и тепла. Явные проявления некрофилии Гитлера уходят корнями в сформировавшуюся в первые годы его жизни злокачественную инцестуальную склонность. Взрослым он никогда не любил женщин, напоминавших ему мать. Привязанность к реальной матери выражалась у него как привязанность к крови, земле, нации, в конечном счете - к хаосу и смерти. Основным материнским символом для него стала Германия, которую он должен спасти от порчи (сифилис, евреи), но, на более глубоком уровне, он был движим желанием разрушить Германию - мать. Как считал известный психоисторик П. Ловенберг, концепция Фромма не вполне состоятельна. Нет сомнения, что Гитлер был одной из самых разрушительных и смертоносных фигур в истории человечества: это очевидно из всех его действий. Непонятно, что нового несет постоянное приклеивание к нему ярлыка «некрофильский». Гипотеза Фромма не добавляет ровным счетом ничего к тому, что хорошо известно о Гитлере. В другой работе Э. Фромм обратится к Гиммлеру, в личности которого он видел проявление случая садизма, под которым понимается стремление к абсолютной и неограниченной власти над другим человеческим существом. С этой точки зрения, причинение физической боли - лишь частное проявление стремления к всемогуществу. В то же время мазохистская покорность и готовность подчиняться являются не противоположностью садизма, а частью симбиотической системы.

Особое значение придается психоисториками антисемитизму Гитлсра. П. Ловенбсрг указывал на его параноидальный характер, нашедший отражение в политической программе и риторике, но бывший по сути психическим. Все негативное и садистское в его психике было направлено против евреев. Сам он оставался чистым и благородным. Евреи были как бы проекцией его собственных отрицательных свойств. Эти свойства нужно было изгнать из себя и разрушить вне себя. Уничтожение евреев носило характер параноидальной защиты, было крайним проявлением его садистских и конструктивных фантазий. После 1940 года, с уничтожением евреев, паранойя переориентировалась на внешние цели: СССР и США. Физическое состояние Гитлера, постоянная боязнь рака желудка заставляли его торопиться, чтобы обогнать смерть. Мания величия была для него средством защиты: он может подчинить весь земной шар (3.47).

Касаясь современного состояния психоистории, можно разделить мнение: она нс оправдала надежд, что станет основой для создания «новой научной истории», и утрачивает те позиции, которые занимала 20 - 30 лет назад. Тем не менее, неверно игнорировать ее воздействие на ход исторических исследований. Возможно, без психоистории не было бы новой культурной истории. Понятно, что два направления имеют различное в методологическом плане происхождение, что они основаны на разных методиках; очевидно, что новые культурные историки отнюдь не считают бессознательное основой истории. Однако психоистория была и остается стимулом для обращения к внутреннему миру человека прошлого, что является одной из основополагающих тенденций в современной историографии.

Примером связи новой культурной истории и психоистории может служить тема снов. Как известно, психоанализ придаст исключительное значение толкованию сновидений как проявления бессознательного. Недавно журнал «History Workshop Journal» посвятил специальный номер этой теме. В частности, в нем было опубликовано интервью с одним из самых известных современных психоаналитиков, X. Сегал, которая высказала достаточно осторожное суждение относительно использования свидетельств о сновидениях в исторических исследованиях. Она подчеркнула, что «язык снов» является сугубо индивидуальным и одновременно культурноисторическим феноменом. Символика снов в значительной мере определяется исторически. Новые времена порождают новые символы; одновременно происходит пересмотр их значений. Что касается снов в истории, то никто не может быть абсолютно уверен в правильности их истолкования, однако определенная свобода суждений и предположений должна существовать. Психоаналитику следует быть в этом отношении гораздо более осторожным, чем психоисторику, чтобы не навредить пациенту (4.27).

Опубликованная в этом номере журнала статья П. Кроуфорд посвящена снам женщин в Англии в раннее новое время (4.4). Рассказы об увиденных снах часто включались в дневники, письма и другие источники частного характера. Хотя инструмент толкования снов, предложенный Фрейдом, по мнению автора статьи, здесь вряд ли подходит, но он помогает понять общее и очевидные различия между людьми того времени и нами. Воспоминания о снах позволяют судить об уровне эмоциональных отношений женщин с другими людьми, особенно внутри их семей, с мужьями и детьми, об их религиозном и духовном состоянии. Другими словами, записи снов - это средство понять жизнь и внутренний мир женщины той эпохи.

Вопросы для обсуждения

1. Какое влияние оказали взгляды 3. Фрейда на развитие исторических исследований?

Z Какие причины вели к падению популярности психоистории в последние годы? Аргументируйте Ваше мнение.

3. Обсудите и выскажите мнение, какие методы психоистории применимы в современных исторических исследованиях.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы