Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow ИСТОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ. СОВРЕМЕННЫЕ ЗАПАДНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
Посмотреть оригинал

Новая культурная история: предмет и методы исследования

Начнем с одной из наиболее интересных и известных работ, относимых к новой культурной истории. Речь идет о книге американского историка Р. Дарнтоиа «Кошачье побоище и другие эпизоды французской культурной истории», впервые опубликованной в 1984 году (3.9). Работа состоит из нескольких глав; остановимся на первых двух. В главе «Крестьяне рассказывают сказки» содержится попытка проникнуть в менталитет крестьян эпохи Старого Порядка во Франции. Автор начинает с того, что приводит хорошо известную сказку, но в той версии, в которой ее действительно рассказывали детям крестьяне в ХУП веке.

Однажды мать попросила маленькую девочку отнести немного хлеба и молока бабушке. В лесу девочка встретила волка, который спросил, куда она идет. Она ответила: «К бабушке домой». «Какой тропинкой ты пойдешь, тропинкой булавки или тропинкой иголки?» «Тропинкой иголки». Волк избрал тропинку иголки и добрался до дома первым. Он убил бабушку, слил ее кровь в бутылку, разрезал ее мясо на куски и сложил их в тарелку. Затем он оделся в ее ночную рубаху и стал поджидать в кровати. Тук-тук. «Заходи, моя дорогая». «Здравствуй, бабушка. Я принесла тебе немного хлеба и молока». «Поешь немного сама, дорогая. В буфете есть мясо и вино». Девочка съела, что ей предложили, и пока она ела, котенок сказал: «Девчонка! Пить кровь и есть мясо своей бабушки!». Потом волк сказал: «Разденься и забирайся ко мне в постель». «Куда мне положить передник?» «Брось в огонь, он тебе больше не понадобится». О каждом предмете своего туалета - о лифчике, о юбке, о нижней юбке, о носочках - девочка спросила то же самое, и каждый раз волк отвечал: «Брось в огонь, это тебе более не понадобится». Когда девочка легла в постель, она сказала: «Бабушка, какая ты волосатая». «Это, чтобы было теплее, дорогая». «Бабушка, какие у тебя широкие плечи». «Это, чтобы было легче носить хворост». «Бабушка, какие у тебя длинные ногти». «Это, чтобы чесаться, дорогая». «Бабушка, какие у тебя большие зубы». «Это, чтобы было легче съесть тебя, дорогая». И он съел девочку.

Этот вариант сказки о Красной Шапочке восстановлен Даргоном по сохранившимся записям фольклористов, сделанным в XIX веке, и, как видим, он отличается от хорошо известной версии Ш. Перро. Перро, придворный короля Людовика XI У, сделал сказку приемлемой для великосветских салонов. В народном варианте сказка выглядит гораздо натуралистичнее и грубее: у Перро нет ни крови, ни мяса бабушки, да и процедура раздевания в первоначальном варианте, указывает Дарнтон, напоминает стриптиз. У сказки нет счастливого конца: в ней не упомянуты спасители-дровосеки. В ней присутствуют элементы чепухи (дорога булавки и дорога иголки).

Д арнтон отвергает интерпретацию сказки, данную психоаналитиками, в частности, Э. Фроммом. Он, например, указывает, что красная шапочка и бутылочка, которую девочка несла (для Фромма символы менструации и девственности), просто отсутствуют в оригинальном варианте. Отвергая психоаналитический подход Дарнтон видит в сказке о Красной Шапочке и других сказках того времени средство для проникновения во внутренний мир крестьян. Он делает это на основе достаточно широкого обзора социальной жизни крестьян, выстроенного на трудах таких историков, как, например, Э. Лсруа Ладюри. Для большинства крестьян жизнь была борьбой за выживание. Социальные историки подсчитали, что в ХУШ веке 45 % людей, рожденных во Франции, нс доживали до возраста десяти лет. Лишь очень немногие достигали взрослого возраста при живых родителях. Средняя продолжительность брака была 15 лет, в два раза меньше, чем в современной Франции.

Сказки французских крестьян показывают, что мир груб и опасен. Они служат предупреждением. Холя в некоторых из них щедрость, честность и храбрость вознаграждаются, они совсем нс воодушевляют на то, чтобы возлюбить врага или подставить другую щеку. Скорее они учат тому, что нельзя доверять первому встречному. Кто-то может оказаться принцем или добрым волшебником, но больше шансов столкнуться с волками или ведьмами. Даже гостеприимная соседка может оказаться ведьмой. Соседи могут шпионить за тобой и обворовать твой огород, хотя ты очень беден. Если мир жесток, деревня злобна, а среди людей полно мошенников, что делать? Сказки не дают точного ответа, но иллюстрируют правшу пословицы «С волками жить - по-волчьи выть».

Вторая глава, «Бунт рабочих», определила название всей книги. В ее основе опубликованные воспоминания рабочего по имени Николас Кантат о своем ученичестве в конце 1730-х гг., когда он с приятелем находился в услужении у состоятельного буржуа. Подмастерья были крайне недовольны своим положением, особенно питанием. Они были вынуждены есть на кухне, причем часто им давали старое гнилое мясо, от которого отказывались даже кошки. Между тем мошки были для хозяев дороже всего. В доме было 25 кошек, среди которых Серая, любимица хозяйки. Мяуканье кошек не давало подмастерьям спать, тогда как рабочий день начинался между 4 и 5 утра. Однажды они решили покончить с этим, и поскольку один из них обладал чудесной способностью подражать мяуканью, в течение нескольких ночей, забравшись на крышу к окну хозяев, он устраивал настоящий кошачий концерт, совершенно не давая им спать. Буржуа и его жена решили, что в их кошек вселились ведьмы. Будучи крайне религиозными, они, однако, не пригласили священника, а дали подмастерьям приказ избавить их от животных. Это указание подмастерья выполнили с полным удовольствием. Кантат охотно описывает, как они уничтожили несчастных кошек, организовав над некоторыми подобие суда, завершившееся повешением. Для рабочих все это было развлечением и поводом для веселья.

Дарнтон замечает, что мы не способны воспринять ритуальное убийство беззащитных животных как хорошую шутку, «и это является показателем той дистанции, которая отделяет нас от рабочих доиндустриальной Европы». Понимание этого отличия служит для него отправным пунктом для проникновения в чуждую для нас культуру. Дарнтон пишет: «Когда вы осознали, что в вашем распоряжении есть что-то: шутка, пословица, церемония - имеющее определенное значение для людей той эпохи, вы получаете возможность для того, чтобы ухватить чуждую знаковую систему и распутать ее».

Дарнтон указывает: первое объяснение, приходящее в голову большинству читателей, что убийство кошек было выражением бунта против хозяев. Действительно, он ссылается на исследования и архивы, свидетельствующие, что в до индустриальную эпоху отношения между хозяевами и рабочими были далеки от идеальных, хотя именно такими ранее представлялись многим историкам. И все же это объяснение представляется Дарнтону недостаточным. Почему именно кошки? Почему их убийство было поводом для веселья? Ответ на этот вопрос лежит за рамками отношений в сфере труда.

Автор подробно обращается к фольклорной и культурной традиции, к тому, какое значение имели кошки в народной и карнавальной культуре. Более того, кошки воспринимались как нечто, связанное с волшебством, еще со времен древних египтян. Мучить животных, чаще всего кошек, было распространенным развлечением для низов в Европе раннего нового времени. К тому же кошки воспринимались как существа, тесно связанные с ведьмами и ведовством. Кошки занимали особое место в доме, воспринимались как некое олицетворение личности хозяина или хозяйки. Сказка о Коте в сапогах - подтверждение этому. Убить кошку значило навлечь несчастье на хозяина. Если кошка уходит из дому или больше не запрыгивает на постель больного хозяина или хозяйки, этот человек скоро умрет. Наконец, значение кошек связано с самым интимным аспектом домашней жизни: с сексом. Во многих языках слово «киска» имеет определенное сленговое значение. Кошки сопутствуют женской плодовитости и сексуальности. В рассказах даже есть упоминания о том, что съесть кошку - значит получить шанс забеременеть.

Дарнтон замечает, что нельзя достоверно знать, чем руководствовались подмастерья, совершая «великое побоище», но то, что в их сознании отразилась упомянутая культурная традиция, представляется для него несомненным. Книга Дарнтона заставляет пересмотреть определенные стереотипы, свойственные оценкам века Просвещения. Она показывает, что ментальность низов определялась преимущественно традицией, а нс новыми идеями ХУШ века.

Обратимся к статье Р. Дарнтона «Братство: взглад еретика», которая является не только продолжением его исследований в области культурной истории Франции, но и хорошей иллюстрацией того, что получило название «лингвистического поворота» (2.2). Источником для нее послужил дневник Ж. Мснетра, одного из санкюлотов Парижа, которые «делали» Французскую революцию. Как известно, Французская революция провозгласила своим лозунгом «Свободу, равенство, братство». Дарнтон выясняет, в каком контексте Менсгра упоминает слово «братство». Выясняется, что в описании своей жизни он применяет этот термин практически в одном смысле: как групповое насилие над женщиной. Кого Дарнтон называл «еретиком»? Очевидно, самого себя, ибо его исследование заставляет усомниться в некоторых фундаментальных принципах, положенных в основу идеологизированной и официальной истории Французской революции.

Какие тенденции обнаруживаются в развитии новой культурной истории в настоящее время? Как отмечает Р. Бирнаски, за двадцать пять лет в этой области исторических исследований было опубликовано множество работ, преимущественно затрагивающих дискурсивную идентичность, коллективную память, казуальные повествования (4.3). Многие новейшие труды направлены на выяснение того, как культура вписывается в социальный контекст, при этом речь отнюдь не идет о возвращении к экономической и политической логике. Культура рассматривается преимущественно не как инструмент вдохновения; предметом изучения является то, как она «работает».

Этот автор выделял два главных подхода, доминировавших в новой культурной истории. Первый он называет «формализирующим» и связывал с именами Р. Дарнгона, Л. Хант, К. Гинзбурга и других историков, которые исходят из того, что значение определяется синхроническими отношениями между знаками в знаковой системе. Предлагается переосмыслить культуру как некий код, который одновременно реализуется и трансформируется в практике. Понятие культуры как знаковой системы заставляет предполагать, что действия людей могут быть объяснены лишь на основе текста. Следовательно, практика, «делание» представляет собой манипулирование знаками в специфических формулировках.

Второй подход Р. Бирнаски называл «сущностным». Под ним понимается принятие концепций «знака» и «знакового чтения» как части естественного содержания мира, а не исторически генерированных «путей видения». Наиболее известным представителем этого подхода является американский историк К. Гиргц, который писал, что культура - это не та сила, которая определяет социальные события, поведение, институты и процессы, а то, что представляет собой контекст, через который они могут быть точнее описаны. Поворот в современной культурной истории наметился, когда историки осознали, что оба подхода могут сочетаться, поэтому сейчас они воспринимаются как отдельные с трудом. Раньше культура рассматривалась как набор ценностей и норм, объясняющих изменения как постепенный и длительный продукт социальной эволюции, или, наоборот, ее понимание фокусировалось только на крупных интервенциях (таких, как неожиданный контакт между цивилизациями) либо на творческой гениальности отдельных лиц. «Культурный поворот» привел к тому, что результаты исторических процессов воспринимаются одновременно как глубоко структурированные культурой и зависящие от локальных событий.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы