Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow ИСТОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ. СОВРЕМЕННЫЕ ЗАПАДНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
Посмотреть оригинал

пятая Микроистория

Понятие «микроистория» сегодня широко применяется в историографической литературе. К сожалению, ясности, что под этим подразумевается, нет. Иногда к микроистории ошибочно относят биографические труды или публикации по локальной истории. Как заметили авторы статьи об использовании в микроистории опыта социальных наук, «определений микроистории немногим меньше, чем авторов работ, принадлежащих к данному направлению» (1.6). Мы исходим из того, что микроистория близка новой культурной истории: объект изучения у них сходен. Если говорить в самом общем виде, то речь идет об изучении ментальности, о понимании характера ценностных представлений у людей в прошлом. Особенность микроистории в том, что она ориентирована на единичное и казуальное. Микроистория не претендует на глобальные обобщения или на широкий охват материала. Предметом рассмотрения является случай, то, что произошло с конкретным человеком или в небольшой общности людей. В этом смысле можно говорить, что микроистория изучает повседневную жизнь. В то же время повествования не совсем обыденны: они о том, что было исключительно важным в судьбах простых людей, о которых идет рассказ. В методологическом отношении развитие микроистории связано с влиянием концепций постмодернизма.

Рассматривая жанр микроистории, вернемся к книге В. Гэтрэлла «Виселица» (3.17). Один из ее разделов написан как микроисторическое исследование, что стало для автора поводом, чтобы высказать свое суждение в дискуссии по поводу этого направления. Гэтрэлл замечает, что микроистория имеет корни в отношениях соседства в местном сообществе и основана на чувстве места и на конкретном случае. Особенно важно, что она всегда обращается к воображению.

Однажды июньским вечером 1829 года Элизабет Кургон из местечка Колбрукдейл в графстве Шропшир после того, как ее родители улеглись спать, впустила в свой дом некоего Джона Нодена, и эта пара занялась любовью в гостиной. Через два дня Элизабет объявила констеблю, что была изнасилована. Эго привело к расследованию, в ходе которого обсуждалась ее личная жизнь. Молодому человеку угрожала смертная казнь. В августе состоялся суд, приговоривший Нодена к повешению. В историю были вовлечены многие, как соседи, так и другие лица, пытавшиеся убедить судью в невиновности Нодена и обращавшиеся с петициями к государственному секретарю Роберту Шлю и к самому королю Георгу IV. Эти документы позволили историку проникнуть во внутренний мир жителей Колбрукдейла, понять отношения между ними, а также систему господствовавших в том сообществе ценностей.

Люди из Колбрукдсйла понимали произошедшее иначе, чем судьи. Они не согласились с вердиктом, подозревая, что основанием для обвинения Нодена стала ревность. По закону для суда не имела значения репутация женщины, но сообщество думало по-другому. Его представление о произошедшем событии было патриархальным. В. Гэтрелл не только стремился восстановить картину того, что на самом деле произошло в доме Куртонов и как складывались отношения Элизабет и Джона, но рассматривает эту историю на фоне жизни сообщества, что включает характеристику хозяйственных занятий людей, образа их жизни и ее условий, развлечений. Например, в книге подробно описывается дом Куртонов, и это позволяет воспринимать то, что в нем произошло, более живо и зрительно. Присутствует и гендерный подход Автор прослеживает характер отношений между мужчинами и женщинами, значение секса, причем подчеркивается, что внебрачные половые отношения были обычным делом для женщин того класса, к которому принадлежала Элизабет. Один из соседей, хирург Эдвардс, утверждал, что у нее было, кроме Нодена, еще четверо мужчин, что она страдала венерическим заболеванием, а цель обвинений состояла в том, чтобы заставить его жениться. Гэтрелл указывает на то, что социальное и гендерное поведение людей во многом определяется тем, что они жили в переходном обществе, расположенном на границах между сельской и промышленной Англией.

Для В. Гэтрелла значение микроистории очевидно. Он оспаривает мнение тех, кто видит в микроистории не более, чем собрание анекдотов, например, французского историка-марксиста М. Вовеля. Именно микроистории позволяют соприкоснуться с живой реальностью прошлого. Через микроистории лучше виден микрокосм простых людей, а также то, как они на своем низовом уровне воспринимали воздействие власти. Гэтрелл признает, что труды в жанре микроистории могут вызвать интерес в случае, если следуют в русле современных главных течений в историографии, но именно они лучше всего доказывают творческий и субъективный характер академических построений. Микроистории чаще всего базируются на судебных источниках. Суд над одним или несколькими членами сообщества представляет тот редкий момент, когда «протоколируется» его жизнь. Именно тоща воспроизводится скрытая правда, именно тогда «молчащие» озвучивают мотивы, интересы, негласные ценности и представления.

Одним из создателей микроистории считается выдающийся итальянский историк Карло Гинзбург, долгое время работавший в США. Его имя стало известным после публикации в 1966 г. первого большого труда «Ночные битвы. Ведовство и аграрные культы в XVI и XVП вв.» (под этим названием книга была переведена на английский) (3.19). Тема ведовства и ведовских процессов приобрела в последние десятилетия исключительную популярность в историографии. Ее рассматривают с различных перспектив, но одна из важнейших - подходе точки зрения новой культурной истории: верования являются одной из основных составляющих менталитета. Гинзбург стал пионером в этой области. Книга, основанная на архивах римской инквизиции, посвящена изучению менталитета крестьян области Фриули. Судебные протоколы содержат сведения о необычной фриулийской секте, члены которой называли себя беиаидаити и видели свое предназначение в противодействии ведьмам и черной магии.

В марте 1575 г инквизиция получила сведения о том, что некто Паоло Гаспарутто излечил больного ребенка и заявил его отцу, что того схватили ведьмы, но бенандаити были рядом и сумели отбить из рук ведьм. Г аспарутто также признался местному священнику в том, что несколько раз в год они отправляются вместе с ведьмами в разные места, даже в окрестности Вероны, где «сражаются, играют, прыгают, катаются на различных животных и проделывают между собой разные вещи, и эти женщины бьют мужчин, находящихся с ними, колосьями сорго, в то время как у мужчин были только пучки сладкого укропа фенхеля». На допросе Гаспарутто подтвердил эти сведения и дополнил их новыми деталями: когда ведьмы, колдуны и бродяги возвращаются с игрищ усталые и вспотевшие, они проходят вдоль домов, и если возле них есть чистая вода в ведрах, то выпивают ее, если же воды нет, то спускаются в погреба и опрокидывают все вино. Он предупреждал, чтобы каждый держал воду в доме под рукой. Следовательно, есть добрые колдуны, как сам Гаспаругто, называвшие себя бенанданти, которые предотвращают зло, идущее от ведьм. Характерно, что отец заболевшего ребенка обратился к Г аспарутто именно потому, что знал о его принадлежности к бенанданти, то есть знание о существовании такой группы было частью верований местных жителей и их представлений о том, как происходит шабаш ведьм. В 1640 г. один из подследственных говорил, что всем хорошо известно, что если не бенанданти, ведьмы уничтожили бы у крестьян весь урожай.

Гинзбург замечает: мы склонны считать, что участие в шабашах привиделось этим людям во сне. На самом деле, все подвергнутые допросам бенанданти нисколько не сомневались в реальности сборищ, на которых присутствовали «духом». Были и ведьмы, показавшие на следствии, что участвовали в шабаше именно физически, а не во сне. В этой книге, написанной в стиле новой ^льтурной истории, прослеживаются элементы микроисторического подхода: через инквизиционные документы автор обращается к судьбам и взглядам отдельных людей.

Более полно такой подход нашел отражение в самой известной книге К. Гинзбурга «Сыр и черви. Космос мельника XVI века» (3.21). В предисловии к ней автор указывал, что наткнулся на сведения о мельнике Доменико Сканделла по прозвищу Меноккио случайно, когда работал в городе Удине с инквизиционными архивами. Через несколько лет ему удалось вернуться к соответствующим архивным делам, и выяснилось: сохранившиеся источники позволяют узнать, что Меноккио читал и говорил, как он думал, что он чувствовал: страх, надежду, иронию, страсть, отчаяние. По мнению Гинзбурга, Меноккио очень похож на нас, но и отличается многим. Анализ отличий позволяет реконструировать культуру, в которой он жил, и социальный контекст, в которой она приобрела свою форму. Документы следствия дали возможность установить, какие книги читал Меноккио, каким было его отношение к книжной письменной культуре, а главное - каким образом в сознании этого человека сочеталось влияние того, что он узнал из книг, и устной крестьянской культуры XVI в. Таким образом, исследование Гинзбурга, изначально сфокусированное на индивидуальном, более того, на очевидно необычном, выходит на постановку общей гипотезы относительно характера народной культуры в доиндустриальной Европе. Подобное сочетание индивидуального и общего, движение от частного и казуального к более общей постановке проблемы в жанре новой культурной истории является характерным признаком микроистории и отличает ее от исторического анекдота.

Гинзбург затрагивает вопрос о значении микроистории, подчеркивая, что в век квантитативных исследований обращение к индивидуальному кому-то покажется абсурдным. Свою позицию Гинзбург формулирует следующим образом: хотя обращение к теме «низов» в истории получило самое широкое распространение в современной историографии, низшие классы - по-прежнему молчащее большинство. Исследования, основанные на квантитативных, демографических и социологических методах, не позволяют услышать голос человека прошлого. В то же время источники дают возможность нс только рассуждать на уровне абстрактных масс, но и отдельных личностей, и было бы абсурдом игнорировать ее. Риск не выдержать искушения и скатиться просто к историческому анекдоту существует всегда, но он оправдан. В случае с Меноккио дело обстоит следующим образом. Он, конечно, не был «типичным», «среднестатистическим» крестьянином, фигурой которого оперирует квантитативная история, но его отличие от большинства было ограничено рамками культуры. Другими словами, имея дело с особым случаем (это так в деле Меноккио), историк обнаруживает, что было свойственно культуре большинства.

Гинзбург указывал, что феномен Меноккио стал возможным благодаря двум важнейшим историческим событиям: изобретению книгопечатания и Реформации. Книги пришли в соприкосновение с устной традицией, в которой он вырос, и дали ему слова, при помощи которых он сумел выразить свои пуганые идеи и фантазии. Реформация придала ему храбрости для выражения того, что он чувствовал, окружающим: приходскому священнику, односельчанам, инквизиторам, хотя он и не мог лично обратиться, как мечтал, к папе, кардиналу и монархам. Феномен Меноккио возник в той исторической ситуации, в которой письменная культура переставала принадлежать исключительно образованным, а религиозный дискурс уже не был монополией духовенства. Во многих случаях Гинзбург сопоставлял тексты книг, с которыми был знаком Меноккио, с его показаниями на следствии, и это предоставило историку возможность увидеть, как мельник интерпретировал то, что он узнал из книг, и предложить свое объяснение обнаруженных различий. Прослеживая логику развития мировоззрения Меноккио, Гинзбург приводил пример с английским крестьянином - стариком, утверждавшим, что Бог - это добрый старик, Христос - приятный молодой человек, душа - большая кость в теле, а будущее - красивое зеленое поле, на которое попадут те, кто хорошо себя ведет. Крестьянин не был несведущ в христианских доктринах, он просто облекал их в образы, которые соответствовали его личному опыту, устремлениям и фантазиям. То же видно в признаниях Меноккио на следствии, хотя в случае с ним дело обстоит сложнее: его мировоззрение отражало как восприятие им книжной культуры, так и разрушение традиционных религиозных представлений под влиянием радикальных реформационных течений.

На следствии Меноккио заявил, даже под пытками, что не может назвать имен тех, кто разделял его взгляды или сочувствовал им. Ему был вынесен смертный приговор, хотя местная инквизиция и откладывала приведение его в исполнение. Однако давление из Рима было невозможно игнорировать, и Меноккио был казнен в назидание другим примерно в то же время, когда бывший монах Джордано Бруно был сожжен на костре. Борьба с инакомыслием явилась одной из составляющих политики конгрреформации Гинзбург замечает: есть документ, подтверждающий, что Меноккио был действительно казнен. Некто Донато Сератино сообщал инквизитору Фриули, что, оказавшись в Порденоне вскоре после казни Сканделлы, совершенной по приговору Священного трибунала, он встретил человека по имени Марко, утверждавшего, что со смертью телесной умирает и душа. «Мы многое знаем о Меноккио, - замечает Гинзбург, - но об этом Марко, также как и о многих других, умерших без следа, мы не знаем ничего».

В следующей большой работе «Экстазы. Расшифровка шабаша ведьм» К. Гинзбург возвращается к теме ведовства, изучая ее в рамках новой культурной истории (3.20). Представление о шабаше в общих чертах выглядит так: ведьмы и коддуны, мужчины и женщины, встречались по ночам, обычно в уединенных местах, в полях и горах. Говорили, что они натирали свои тела и летели к месту шабаша на шесте или метле, иногда на спинах животных или вовсе в них оборотившись. Те, кто принимал участие в шабаше в первый раз, должны были отречься от христианской веры, осквернить святое таинство и выразить почтение дьяволу, присутствовавшему на шабаше в человеческом или (как чаще думали) в животном или полуживотном обличье. Затем следовали празднования, танцы, сексуальные оргии. Перед возвращением ведьмы и ведуны получали вредоносные мази, изготовленные из жира детей и других подобных ингредиентов. Как сформировалось такое представление о шабаше? Что за ним скрывалось? На эти вопросы Гинзбург дает свой ответ.

Многие историки полагают, что признания жертв ведовских процессов, часто сделанные под пыткой, отражали то, что хотели услышать охотники на ведьм. Гинзбург показывает, что последние адаптировали в практике ведовских процессов те стереотипы, которые ранее использовались для дискредитации прокаженных и евреев. И все же, по мнению этого исследователя, описания ночных полетов и битв, распространенные на огромной территории Евразии, имеют более глубокие корни. Он обращается к известной концепции Мюррей, утверждавшей, что шабаши имеют реальную основу в сохранившихся с дохристианских времен праздниках в честь плодородия. Не принимая эту точку зрения полностью, Гинзбург видит в ней рациональное зерно и полагает, что правильно говорить о фольклорных корнях шабаша. Исходя из этого, он делает попытку проследить происхождение взглядов на природу' шабаша, которых придерживались гонители, проанализировать исторически мифологию и ритуалы, трансформировавшиеся позднее в народные представления о шабаше. Стереотипное представление о шабаше представляется Гинзбургу неким компромиссом, в котором сочетаются как черты культуры образованных, так и традиционных верований низов.

Всем известна сказка о Золушке в изложении Ш. Перро. Нет нужды напоминать, сколь важное место занимают в ней магические действия. Удивительно, что близкие по смыслу сказки распространены на всей территории Евразии, включая Индию и Китай. Одно из отличий от Перро в том, что роль спасительницы девочки выполняет не добрая волшебница - ее крестная, а животные или рыбы, загубленные при участии злой мачехи. Девочка хоронит их кости - в этом прослеживаются черты древнего ритуала захоронения костей священных животных. Вся интрига в сказке о Золушке разворачивается вокруг удивительно маленького размера ступни девочки. Гинзбург связывает это с древним обычаем, существовавшим в высших классах Китая, где ступни девочек с раннего детства связывали.

Хотя «Экстазы» нельзя отнести к жанру микроистории, как и в «Ночных битвах», в ней присутствуют элементы этого подхода, что обогащает работу, наполнят ее конкретикой, делает представление о народных верованиях более полным. Например, в той части книги, в которой говорится об оборотнях-вервольфах, отмечена их функция как борцов против сил зла. Здесь правомерно проводится аналогия с итальянскими бепандаити. Гинзбург отталкивается от документа 1692 года го города Юргенсбурга в Ливонии, повествующего о человеке восьмидесяти лет по имени Тисе, которого допрашивали по подозрению в идолопоклонстве и который признался, что он оборотень. Три раза в год, заявил он, оборотни Ливонии, приняв обличье волков, отправляются в ад за моря (позднее он уточнил: под землю), чтобы сражаться с дьяволом, колдунами и ведьмами. На кон во время этих сражений поставлено плодородие полей: если злые силы не будут побеждены, наступит голод. Тисе пояснил, что много лет назад колдун - крестьянин по имени Скайстан, ныне покойный, сломал ему нос. Хотя судьи предлагали старику признаться, что он вступил в соглашение с дьяволом, он продолжал настаивать, что такие оборотни, как он, главные враги дьявола и после смерти, несомненно, попадут в рай.

Классическим примером работы, выполненной в жанре микроистории, считается «Возвращение Мартина Герра» американского историка Н. 3. Дэвис (3.10). История, положенная в основу этой книги, хорошо известна: она произошла в Южной Франции в середине ХУ 1 в. Источником для ее воссоздания явилось сочинение судьи Тулузского парламента Ж. де Кораса, вовлеченного в то удивительное расследование. Семья Дагерров (так сначала звучала их фамилия) переселилась в деревню Артигат го страны басков, когда Мартин был еще ребенком. Уже после исчезновения Мартина, овдовев, его мать вышла замуж за Пьера, брата покойного мужа. Дагерры преуспевали: женой Мартина стала Бсртранда де Роле, происходившая го состоятельной семьи с крепкими корнями. Брак был не вполне удачным, так как в течение нескольких лег молодой супруг страдал импотенцией и только затем излечился при помощи знахарки. Когда у них родился сын, прекратились насмешки и забавы, поводом для которых была бездетность. Трудно сказать, что именно заставило Мартина Герра покинуть деревню, возможно, его обвинили, будто он украл небольшую часть урожая зерна у своего отца. Сама эта история могла быть показателем противоборства разных поколений крестьянской семьи.

Во всяком случае, Мартин Герр ушел из Аргигага и, как выяснилось, воевал на стороне испанского короля. Через несколько лет после его исчезновения в селении появился человек, заявивший, что он и есть Мартин

Герр. Как выяснилось позднее, это был некто Арно дю Тиль, по прозвищу Пансет («брюхо»), человек с прекрасным аппетитом, любитель карнавалов, маскарадов, танцев и других развлечений. Сначала односельчане и члены семьи, включая Пьера Герра и саму Бсргранду, опознали в нем Мартина, но через несколько лег начались раздоры, и Пьер Герр заявил, что этот человек - самозванец. Дело дошло до суда, и хотя Бертранда до последнего стояла на стороне мужа, а голоса свидетелей разделились, местный суд в городе Рексе приговорил Мартина-вгорого к казни. Тот подал апелляцию, и рассмотрение дела было перенесено в тулузский парламент. Снова начались допросы, и когда, исходя из принципа, что лучше оставить ненаказанным виновного, чем наказать невиновного, суд уже склонился в пользу подсудимого, появился настоящий Мартин Герр, одноногий ветеран, и это сняло все сомнения.

Такова история Мартина Герра, и она оставалась бы просто историческим анекдотом, если бы Н. 3. Дэвис не привнесла в нее новое содержание. В центр внимания был поставлен вопрос о мотивах поступков действующих лиц. Что двигало ими? Что заставило Бертранду обмануться, и была ли она обманута? Хитрил ли Пьер Герр, когда сначала «узнал» пришельца? Стал ли он разоблачать его потому, что увидел в его действиях угрозу своей собственности и роли главы семейства? Чем руководствовались односельчане, встав в конфликте на ту или другую сторону? Следовательно, речь идет о понимании ментальности французских крестьян XVI в. Обращаясь к социальной сфере, Н. Дэвис прослеживает отношение крестьян к хозяйственной деятельности, которую они вели, изучает отношения между поколениями, социальную роль полов и другие актуальные вопросы. Таким образом, на фоне истории Мартина Герра воссоздана картина жизни крестьян в определенную историческую эпоху.

Н. 3. Дэвис выстраивала свою версию произошедшего, определенным образом объясняя поступки действующих лиц, выдвигая предположения, как строились отношения между ними после того, как правда была выяснена. Характерны, однако, слова, которыми заканчивается книга: «Я думаю, что приоткрыла истинное лицо прошлого, но, может быть, Пансет снова меня обманул?» Эти слова раскрывают методологические позиции автора, характерные для исследователей, работающих в рамках микроистории: история субъективна, и историк не может претендовать больше, чем на создание собственной версии произошедшего.

Микроисторический подход нашел отражение в другой известной книге Н. 3. Дэвис - «Женщины на краю. Три жизни в XVII веке» (3.11). Героини этой книги - три обыкновенные женщины, оставившие после себя записи о своих жизнях: проживавшая в Голландии вдова еврейского купца Гликл Бас Юда Лейб, монахиня - урсулинка Мари Гайяр, переселившаяся во французскую Канаду, и натуралист Мария Сибилла Мэриан, избравшая местом своего пребывания Суринам. Эго не просто биографии трех женщин в обычном смысле, а скорее попытка понять их ментальность. Автор пытается проследить факторы, влиявшие на их представления и деятельность: происхождение, религию, значение семейных ценностей. По словам Н. 3. Дэвис, ее задача в том, чтобы «уловить тональность их голосов».

Вопросы для обсуждения

  • 1. Определите основные черты, свойственные микроистории как современному направлению в исторических исследованиях.
  • 2. Какие черты сближают микроисторию и новую культурную историю?
  • 3. Обсудите в группах и решите, в чем ценность микроисгории. Может быть, это просто набор исторических анекдотов? Аргументируйте Вашу точку зрения
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Популярные страницы