Лекция двенадцатая КУЛЬТУРА ФЕОДАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА

Межрегиональный характер земледельческого типа культуры

Понятие «феодальное общество» используется мной не в традиционном для нашей историографии экономическом смысле — как обозначение системы производственных отношений, основанных на форме собственности на землю и на земледельца, а как целостно-системная характеристика общественного бытия, в основе которого лежит тип производстваземледелие, то есть строй материальной культуры. Именно он стал господствующим в рассмотренном выше историческом соревновании трех путей движения человечества, выявив свое безусловное превосходство над кочевым скотоводством и еще не оттесненным с переднего края производственной практики ремеслом. Земледелие как системообразующая сила на этом этапе развития человечества породило оптимальную для него форму политической организации общественного бытия — монархию; традиционный тип духовной культуры, выросшей из нового, преодолевшего более или менее последовательно язычество, монотеистического строя религиозномифологического сознания; соответствующий — канонический — тип художественной культуры.

Хотя данный способ самоорганизации общественного бытия утвердил свое господство на всем земном шаре — скотоводческие популяции сохранялись лишь в некоторых регионах Азии, Африки и Южной Америки как явно рудиментарные формы бытия, так же как унаследованный от скотоводов-кочевников-воинов образ жизни «морских кочевников» — викингов, — его западно-европейский, восточно-европейский, ближневосточный и дальневосточный варианты существенно отличались друг от друга. Отличие это объяснялось тем, что западно-европейский феодализм имел «за своими плечами» античную цивилизацию и при всех попытках уничтожить ее материальные, духовные и художественные остатки сделать это оказывалось невозможным. Восток Европы был связан с античным наследием в гораздо меньшей степени, только через влияние Византии, а культуры Дальнего Востока не имели даже такой наследственной связи с ремесленно-торговой и гуманисти- чески-демократической культурой античного полиса, сохраняя прямую генетическую связь с канонизированными традициями собственной древностью. В истории Китая «эпоха раннего средневековья», как именуют ее историки — начиная с III века, является непосредственным продолжением китайской древности; «...сходство между этими двумя историческими этапами не может не броситься в глаза» — пишет М. Е. Кравцова, а Ф. П. Фицджеральд позволяет себе даже называть время с IX — до III вв. «эпохой феодализма». В уже известном нам исследовании истории науки Дж. Бернал писал, имея в виду Персию, Индию, Китай в эту эпоху: «По своей экономической и политической структуре все эти восточные государства не так далеко ушли от того типа цивилизаций начала бронзового века, который давно существовал на их территории... Эти государства никогда не переживали сильной экономической и политической борьбы, вызываемой товарно-денежной экономикой и рабством, которая сначала создала, а затем разрушила классическую цивилизацию».

К этому суждению следует добавить, что и в дальнейшем, когда Запад преодолел состояние феодального средневековья и в мучительной, кровавой борьбе двинулся дальше, к научно-технической цивилизации и капиталистической экономике, Восток сохранял верность традициям, восходившим к эпохе бронзы, что из века в век увеличивало разрыв между ними и Западом, а с XVIII века — и между Россией, которую замысел и воля Петра I устремили догонять Европу в ее движении из феодального общества в капиталистическое и из традиционной культуры к культуре, непрерывно обновляющейся. Вспоминается в этой связи мудрое замечание А. И. Герцена, сделанное в полемике со славянофилами (повторенное, кстати, спустя сто лет другим проницательным мыслителем — Г. П. Федотовым), что если бы не реформы Петра, Россия оставалась бы и в его время на уровне Персии или Китая.

Вполне естественно с материалистической точки зрения, что в древности, при всех особенностях культур восточных стран и Западного Средиземноморья, объяснявшихся и исходными качествами их первобытного бытия, и своеобразием природных условий, порождавших «экологию культуры» (Дж. Стюард), между ними было так много общего, что Т. П. Григорьева могла сопоставить китайское «Дао» и греческое «Логос» как два фундаментальных для этих типов ментальности понятия: «Логос — цель бытия.., а Дао — путь к этой цели». Но и на феодальной ступени истории между культурами Запада и Востока еще не возникли те глубинные различия, которые будут порождены ренессансным и постренессансным периодами развития европейской цивилизации; неудивительно поэтому, что в исследовании «Восточных мотивов в средневековом европейском эпосе» — так называлась монография Г. Потанина, вышедшая еще в XIX веке, — идея «единства» эпоса обоих регионов мотивировалась тем, что «...в то отдаленное время... не было той разницы в культуре между Центральной Европой и степями Средней Азии, какая появляется позднее».

Вот почему могли возникать такие интернациональные сообщества какие описал Марко Поло, прибывший в Китай, во дворце Хубилая: «Здесь и горбоносый сириец Мар-Сергис, завершивший покорение Сунского (Южного) Китая; бухарец Насыр-ар Дин, бестрепетно отразивший нападение боевых слонов царя Мян (Бирмы) и приведший под власть великого хана татуированных людей, стрелявших отравленными стрелами; суровый турок Зульфакар, разыскавший среди холмов пустыни Гоби онданик — руду для выделки первосортной стали; ближайший советник и личный врач государя итальянец Изолио, по прозвищу Айсе, а также хранитель казны, хитрый и прозорливый перс Ахмед. Были при дворе уйгуры — отменные толмачи и разведчики, лихие наездники кипчаки, аланы — несравненные оружейники и бойцы, хмурые горцы Афганистана, суздальский князь Григорий — вождь десятитысячного войска копейщиков-урусутов (русичей), мусульмане из Кашгара и Хорезма. Впрочем, присутствовали здесь и китайцы — военные, звездочеты, писцы, финансисты. Великий хан Хубилай был равнодушен к происхождению и терпим к любой вере».

Обобщая «культурологические характеристики» Запада и Востока в Новое время, содержащиеся в ряде работ европейских и японских ученых Б. С. Ерасов построил такую бинарно-оппозиционную таблицу:

Запад — рыночные и правовые отношения, выделение личности, пользующейся правами и свободами. Восток — межличностные (коммунальные, коммунитарные, общинные, аскриптивные) отношения, нормативные контроль через религиозные принципы и государство. Для классического Запада характерна классовая дифференциация. Для Востока — родоплеменные, сословные, клановые, этнические связи.

Запад

Восток

Политические характеристики

Гражданский, демократический

Патриархальный, авторитарный, деспотический

Культурные характеристики

Материализм

Духовность

Секуляризованный

Религиозный

Реализм/Прагматизм

Идеализм

Объективизм

Субъективизм

Плюрализм

Монизм

Рациональность

Интуитивность

Разум (Логос)

Путь (Дао)

Динамизм/Развитие/Движение

Инертность/Стабильность

Прогресс

Застой/Косность

Искусственность

Естественность

Покорение природы

Адаптация к природе

Право

Мораль

Научность

Сакральное знание

Свобода

Порядок

Равенство

Подчинение

Воля

Фатализм

Индивидуализм

Подавление личности

Антропоцентризм

Теоцентризм

Окончание таблицы

Запад

Восток

Исторические характеристики

Историзм Линейное время

Застойность/Неисторизм Циклическое время

Сам Б. С. Брасов отверг подобное внеисторическое противопоставление Запада и Востока, но не разделил, хоть она ему и более симпатична, точку зрения сторонников «теории локальных цивилизаций», абсолютизирующих особенности каждой конкретной культуры того и другого региона, в силу чего «сами понятия “Запад” и “Восток” становились безосновательными», и склонился к историческому рассмотрению «динамики Запада и Востока»; основной вывод из такого подхода к проблеме состоял в том, что «...вряд ли западное общество сильно отличалось от азиатского вплоть до формирования зрелого индустриального общества» и что «...специфическая рациональность Запада, выражаемая в его философии и культурных ориентациях, давшая основу современной науке и хозяйственной деятельности», сложилась только в этом обществе, начиная с эпохи Просвещения.

Как видим, речь должна идти не о кажущейся исторически близорукому взгляду сторонников теории «локальных цивилизаций» замкнутости бытия автономно рождавшихся, развивавшихся и гибнувших культур Востока и Запада, а о нелинейном характере развития данного исторического типа культуры, который, при всем действительно присущем ему многообразии конкретных форм и на Западе, и на Востоке, оставался единой по глубинным ее характеристикам традиционноканонической культурой феодального земледельческого общества.

Нельзя не видеть и того, что весьма ограниченные пределы имеют инварианты «Запад» и «Восток», ибо в Средние века различие между разными регионами внутри того и другого могло быть более существенным, чем глобальное противостояние этих регионов. Г. С. Поме- ранц, например, вообще утверждает, что «...никакой единой Азии нет, есть три великие коалиции культур, три азиатских проекта мировой культуры» — это цивилизации Индии, Китая и Ирана; с другой стороны, раскол христианской цивилизации Запада вначале на католическую и православную ее ветви, а затем на еще более ожесточенно противостоявшие друг другу католическую и протестантскую — вплоть до их вооруженного противоборства еще в наши дни в самом центре Европы, — говорит об относительной культурной цельности «Запада».

Характерно решительное утверждение индийского мыслителя XIX века С. Вивекананда: «Человек Востока рожден мечтателем, фантазером... Он хочет мечтать о нереальном... Он хочет уйти за пределы настоящего... Ум Востока смотрит с презрением на этот вещественный мир...», тогда как «голос Европы» восходит к «голосу древних греков, которые «...любили прекрасное, но только во внешних проявлениях»; но уже из заключения: «Голос Азии — голос религии. Голос Европы — голос политики» явствует, что дело тут совсем не в «рождении», а в воспитании, то есть в культуре, а значит — в истории. Поэтому средневековье еще не знает идеи несовместимости Запада и Востока, оно являет взору исследователя истинно диалектическую картину региональных различий и типологического сходства всех основных модификаций культуры эпохи феодализма. Это сходство и объясняет их активные культурные связи — они сказались в полной мере в становлении культуры Византии, «историческим уделом» которой, по выражению 3. В. Удальцовой, стало «...скрещение азиатских и европейских влияний с преобладанием в отдельные эпохи то одних, то других»; в формирование византийской литературы вносили свою лепту, хотя и в разной степени, «...не только греки, но сирийцы и копты, армяне и грузины, малоазийские племена и славяне, народности Крыма и латинское население Иллирика...»

Особенно интересно, что в конце XI—XII вв. «...творческие импульсы исходят из далекой и мудрой Индии через посредство сирийцев, и главным образом арабов». И вот общее заключение историка: «...Византия была своеобразным «золотым мостом» между Востоком и Западом», сделавшим возможным «плодотворный синтез» этих культур. Прекрасный пример, иллюстрирующий этот вывод, — новелла Симеона Сифа о счастливом купце, герой которой — «идеал активного человека»: он «...должен приобретать богатство честным путем, распоряжаться им разумно, избегать бедствий и раздавать милостыню бедным». Оказывается, что это сочинение — «своеобразная сокровищница практической мудрости» — впитало в себя «...этические представления и разнообразные культурные влияния многих народов Востока и Средиземноморья (Индия, Иран, Арабо-Мусульманский мир и Византия)». Примечательно, что тот же образ «моста» использовал Е. М. Мелетинский, говоря о том, что «...мифология финикийцев, а также хеттов и других анатолийских народов, была в известной мере мостом между месопотамским Востоком и греческим Западом», и о «контакте с египетскими традициями» эллинистической Греции, при всех различиях характера их мифологий.

Подобные культурные контакты, взаимные влияния, даже синтезы в разных историко-культурных ситуациях и в разных сферах — политической, художественной, философско-теологической, научной — были возможны в средневековье только благодаря однотипности данных культур... Именно поэтому византийское искусство могло стать не только «...непререкаемым эталоном для искусства православного мира — грузинского, сербского, болгарского, русского», но и образцом для художников и «латинского Запада, и мусульманского Востока». Известно, какое большое влияние оказала в эту эпоху арабомусульманская культура на западно-европейскую; подробно описывая это влияние, Дж. Бернал заметил, что, хотя различие языков и «резкая враждебность религиозных воззрений» ставили на этом пути серьезные препятствия, однако препятствия эти отступали на задний план перед «внутренним сходством культур», ибо «...обе основывались на платонической и неоплатонической мысли. Были незнакомы слова, но не мысли». Поэтому полемика Дунса Скота и Фомы Аквинского представляется ему просто «продолжением спора, начатого аль-Газали и Аверроэсом». Историк научной мысли отваживается даже на более радикальный вывод: «Было бы логичным рассматривать период с IX по XIV век как объединенное арабско-романское усилие примирить религию и философию и завершить классическую картину мира». Вместе с тем «...наиболее важные изобретения — хомут лошади, часы, компас, рулевая стойка ахтерштевня, порох, бумага и книгопечатание,., по-видимому, пришли с Востока, а большая их часть — в конечном счете, из Китая».

Замечательный знаток средневекового искусства О. А. Добиаш-Рож- дественская в уже упоминавшемся ее исследовании говорит о том, что средиземноморский греко-римский мир был «...пропитан цивилизациями древних восточных монархий», а в основе крестовых походов лежали не только внешние религиозные мотивы, вызывавшие к тому же «растущее разочарование», но и «возрастающий интерес к новому, неведомому миру», «мощная тяга странствий и сношений с далеким Востоком». И в итоге, по свидетельству хроникера XII века Фульхерия Шартрского, многие крестоносцы оседали на Востоке и легко ассимилировались здесь, «обратив Запад в Восток»: «...кто был римлянином или франком, стал здесь галилеянином.., кто жил в Рейсе или Шартре, стал гражданином Тира и Антиохии. Мы уже забыли места нашего рождения... Многие из нас приобрели здесь на наследственном праве дома и слуг, многие женились на сириянках, армянках и даже сарацинках, получивших благодать крещения... Они говорят на разных языках, но понимают друг друга». Уже от своего имени О. А. Добиаш- Рождественская подчеркивает — нам это особенно важно учесть — что «...христианский гость... начинает разбираться в том культурном наследстве великого античного Востока, которого хранителем и передатчиком стал сарацин» и «острота столкновения двух культур» постепенно преодолевалась. Это было возможно именно потому, что при всех их различиях эти культуры были однотипными и, следовательно, неальтернативными.

Существенны в данной связи наблюдения и обобщающие суждения другого крупнейшего знатока средневековой культуры, прежде всего мусульманской, В. В. Бартольда: «История Передней Азии и Европы рассматривалась в средние века, — утверждает он, — как одно целое», и только сложившееся в XVII веке «...деление мировой истории на древнюю, среднюю и новую привело к взгляду на «Восток» как на мир, оставшийся в древности вне влияния греко-римской цивилизации, в новейшее время — вне ее возрождения». И далее: «Некоторые исследователи доказывали, что история Дальнего Востока представляет картину развития культуры, совершенно не зависимого от Запада, тогда как культура Европы и Ближнего Востока восходит к одним и тем же основам... Дальний Восток может быть рассматриваем как особый культурный мир, гораздо более далекий от ближневосточного, чем последний от грекоримского». Историк приводит такие примечательные факты, как создание христианской церкви в Персии, повлиявшей на распространение христианства в Средней Азии и в Китае, как изучение в Персии греческой философии, как труд Павла Перса, автор которого «...доказывал преимущество знания перед верой», как перевод на сирийский язык в VIII веке обеих поэм Гомера, как привлечение мусульманскими правителями греческих мастеров для сооружения светских и даже культовых сооружений. Различие конфессий и особенности национальных культур не мешали им в эту эпоху «учиться друг у друга»: «...христианин мог иметь учеником мусульманина или язычника, и наоборот»; «Армения и Грузия, между которыми еще в начале VII века произошел церковный разрыв, уже по религиозным побуждениям поддерживали культурные связи с греческим миром, но подвергались также влиянию мусульманской культуры, арабской и персидской». Весьма любопытно приводимое здесь замечание одного из русских историков церкви, что «...в эпоху крестовых походов духовенство и народ желали лучше возвращения ига магометанского, чем продолжения власти латинян». Аналогично и легендарное восклицание византийского вельможи и военачальника: «Лучше видеть царствующей в городе турецкую чалму, чем латинскую тиару!»

Противоположность социокультурных состояний, условно обозначаемая данными географическими понятиями, не является изначальной в истории человечества — ив древности, и в средние века очевидные отличия европейских культур от культур некоторых народов Ближнего, Среднего и Дальнего Востока, с которыми приходилось соприкасаться грекам, римлянам и народам, заселившим Западную Европу после разгрома Римской империи, рассматривались как конкретные особенности того или иного народа, а не различия культурных регионов «Запад — Восток». Показательно в этом смысле и заимствование европейцами в начале второго тысячелетия многих достижений культуры Арабского Востока и Китая, и взаимоотношения Древней Руси и Поля, которые были военным противоборством не по причине коренного различия культур, а по чисто экономическим и политическим причинам, что объясняет и возможность их широких культурных связей, описанных О. Сулейменовым в его историкокультурологическом исследовании «Аз и Я»; поэт приводит примечательное суждение одного из историков Древней Руси: «Даже прославленный «добрый страдалец за Русскую землю» Владимир Мономах женил двоих своих сыновей ... на половчанках. Тут уж не приходится говорить о каком-то расовом или культурном антагонизме»; О. Сулейменов заключает уже от своего имени: «Без преувеличения можно сказать, что почти все влиятельные княжеские рода в Киевской Руси состояли в кровном родстве со Степью». Свидетельством тесных культурных связей Руси с Полем является насыщенность русского языка тюркизмами, органически вошедшими в нашу речь. Показательна и сама возможность союзов русских князей с татаромонгольскими ханами в собственных междоусобицах.

Одну из глав своей книги «Алхимия как феномен средневековой культуры» В. Л. Рабинович назвал «Восток на Западе или Запад на Востоке», посвятив ее рассмотрению проблемы взаимоотношений этих регионов в сфере науки, философии, культуры в целом; и хотя он, опираясь на суждения С. С. Аверинцева и В. С. Библера, специально оговорил невозможность диалога культур «до соответствующей взаимной их подготовленности», которой в средние века, разумеется, быть не могло, он все же заключил, что при всех различиях европейско-христианского и арабо-исламского миров, их автономность «...конечно же, не столь категорична, как в шпенглеровских построениях», ибо их реальные контакты в XII—XIII веках свидетельствуют «о начавшейся совместимости этих культур». Начавшейся, но затем, добавлю я, надолго прерванной уходом Запада с той общей платформы, на которой в феодальном обществе их взаимопонимание было все же возможно, оказалось невозможным, когда одна из них ушла с этой платформы мифологиче- ски-религиозного традиционализма, а другая на ней оставалась и упорствовала в этой психологической и идеологической позиции.

Из сказанного следует, что широко распространенное представление о некоей расовой, биологически предопределенной противоположности и несовместимости Востока и Запада — напомню широко известное суждение Р. Киплинга: «Запад есть Запад, и Восток есть Восток, / И им не сойтись никогда», неосновательно (правда, Т. П. Григорьева, ссылаясь на продолжение этого текста, заключает, что поэт говорит тут не вообще о невозможности «встречи» Запада и Востока, а только о невозможности их встречи до тех пор, «...ока не предстанут Небо с Землею / На страшный Господень суд»... Но это ведь и значит, что «никогда»!).

В высшей степени показательна для адекватного понимания проблемы «Запад — Восток» история японской культуры. Ее блестящий знаток, влюбленная в нее и многократно ее описывавшая Т. П. Григорьева не ограничивается традиционным ее противопоставлением европейской культуре (разумеется, не в пользу последней), но для обоснования своей позиции привлекает современные научные подходы — и принцип дополнительности, и идеи синергетики, способные будто бы доказать имманентную «душе» восточного человека и наиболее яро выраженную у японцев ее противоположность психологии представителей западной культуры. Между тем, даже если согласиться с теми психофизиологами, которые обосновывают эту противоположность функциональной асимметрией человеческого мозга, делающей возможной правополушарную доминанту у восточного человека и левополушарную у западного, то и в этом случае необходимо признать, что это различие детерминировано не биогенетически, а историко-культурно — именно сохранявшимся в большинстве стран Востока до XX века земледельческим образом жизни, который порождает соответствующее отношение к природе, тогда как Запад пошел, начиная с эпохи Возрождения и все более активно и последовательно в XVII—XX веках, по пути научнотехнического прогресса, который радикально изменил господствовавшие в средние века психологию, мировоззрение, и прежде всего отношение к природе: пользуясь известным образным противопоставлением, природа стала тут «не храмом, а мастерской».

Нетрудно увидеть и по религиозно-философским текстам японских мыслителей, и по произведениям японских поэтов и рисовальщиков, прямую связь их восприятия природы с практикой людей, живущих ее плодами, зависящих от ее благорасположения и потому обожествляющих ее, соединяя в одно неразрывное целое эстетическое, этическое и религиозное к ней отношения. О стойкости такого миросозерцания в его противоположности новоевропейскому — ведь еще в XIX веке европейцам был закрыт въезд в Японию, дабы они не могли оказывать тлетворного влияния на национальную самобытность ее культуры! — говорит метафорическое обоснование конституционного строя, которое было изложено в конце столетия ученым Като Хироюки: «Государь — Небо, подданные — Земля, если Земля пожелает возвыситься над Небом, то все рухнет».

Т. П. Григорьева справедливо заключает, что «...у японцев не возникла антропоцентрическая модель» бытия, в силу чего сохранялось подчинение человека «мировому ритму» и не сформировалась «склонность к абстрагированию», — но дело тут не том, что «...китайцы или японцы “не доросли” до научного понимания потому, что иначе видели мир», а именно потому они «иначе видели мир», что это видение было порождено законсервированной на Востоке земледельческой практикой, от господства которой Западный город ушел в Новое время, сформировав основанное на науке, а не на мифологии, видение мира, до которого восточные народы действительно «не доросли» до конца XX века.

Я не обсуждаю сейчас вопрос о том, хорошо это или плохо, — как все в истории, значение этого прогресса было диалектически противоречиво, и за научно-технический прогресс общество заплатило — и продолжает платить! — немалую цену, — но, как свидетельствует история, за консервацию земледельческой доминанты хозяйства и порожденного ею мифологически-традиционалистского сознания цена оказалась тоже немалой — во всяком случае, и Япония, и Китай, и Индия, а в наши дни даже один из последних оплотов феодализма Иран, пошли по пути вестернизации, и естественное стремление каждого народа сохранить при этом в своей культуре черты национального своеобразия не меняет того положения, что движение от культур восточного типа к культурам западного типа является объективной закономерностью истории человечества. Т. П. Григорьева пишет: «Все ориентировано на человека в западном мире, а человек несчастен, душа томится. На Западе порядок, водворяемый людьми, разошелся с порядком Природы, что обернулось экологическим беспределом, саморазрушением цивилизации, пренебрегшей законами Бытия, следовавшей своей собственной логике. Этого не произошло в Японии...» В таком случае совершенно непонятно, почему Япония стала осваивать в XX веке — и весьма активно! — опыт американской цивилизации и продолжает это делать во всех сферах культуры, от производства автомобилей до кинематографического производства, а прогремевшая на весь мир террористическая деятельность секты «Аумсинрикё» вряд ли может рассматриваться как образец гармонии человека с природой... Не стоит закрывать глаза и на то, что всего полвека тому назад эта страна стала соратницей гитлеровского фашизма и ее действия во второй мировой войне скорее, говорили о достигнутом единстве с Западом, нежели о решающем значении в этих действиях некоей восточной специфики.

Все это лишний раз доказывает, что национальные и, тем более, региональные (восточные, как и западные) черты ментальности и поведения не врождены народам, но складываются и стираются, развиваются и исчезают в ходе их, народов, практической жизни, и природа этих специфических психологических и деятельностных структур культурно-историческая, а не биогенетическая. Поэтому в условиях феодального бытия национальные особенности народов Запада и Востока, как и общие черты того и другого региона, не перевешивали духовной и поведенческой общности традиционного типа культуры.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >