ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ ЭКСТРЕМАЛЬНЫХ СИТУАЦИЙ

В результате изучения данного раздела студент должен:

знать

  • • историю и этапы становления экстремальной психологии;
  • • понятия «экстремальные условия» и «экстремальные состояния»;

уметь

  • • анализировать изменения в личности на фоне экстремальных событий, последствия экстремальных событий (войн, революций, несчастных случаев);
  • • дифференцировать понятия «экстремальные условия» и «экстремальные состояния»;

владеть

• навыками анализа причин стремления человечества к экстремальности, анализа психологической готовности личности к экстремальному воздействию.

ИСТОРИЯ И ЭТАПЫ СТАНОВЛЕНИЯ ЭКСТРЕМАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

История — великое дело! Кто нс знает истории — будет ли то отдельный человек, или отдельный народ, ему придется в своем историческом прогрессе по нескольку раз возвращаться назад, как тому путнику, который не знает маршрута и нс хочет спросить людей.

И. А. Сикорский[1]

Донаучный период развития экстремальной психологии связан с появлением суждений, которые в некоторой степени объясняют сущность экстремальных ситуаций, психологию поведения человека в предельно трудных условиях, а также стремления к прогнозированию и управлению действиями людей в необычных ситуациях (войны, революционные движения, техногенные и природные катастрофы и т.п.).

В античной мифологии война как один из типов экстремальных ситуаций расценивалась как нечто обычное, как достижение власти, богатства, статуса; она приветствовалась, поэтами и философами воспевался героизм и храбрость участников военных действий. Так, анализируя одно из произведений древнегреческого поэта Гомера[2], мы находим следующие восторженные слова о величии войны и героизме бойцов:

Великое дело

Битвы теперь наступило: ее вы так долго желали!

В бой теперь каждый иди, в ком сердце отважное бьется!..

Если ты храбр, то да будет война тебе нынче желанной!..

Ждет Агамемнона слава великая, если троянцы

Будут разбиты и Троей священною мы овладеем',

Горе великое ждет, если будут разбиты ахейцы.

Ну же, так вспомним с тобою мы оба кипягцую храбрость!

Гомер подмечает и психологическую особенность воинов, которые облачаются в звериные шкуры с целью преодолеть страх и создать устрашающий образ для врага:

Встал Агамемнон с постели своей и в хитон облачился,

К белым ногам привязал красивого вида подошвы,

Сверху на плечи набросил до пят доходившую шкуру Рыжего льва и копье захватил в многомощную руку.

Страхом таким же и царь Менелай волновался. На веки Сон и ему не садился. Боялся он, как бы ахейцы Не пострадали,они, кто чрез влагу великую моря Ради него устремились на Трою с войной дерзновенной.

Прежде всего он покрыл леопардовой шкурою пестрой Спину широкую, взял и на голову шлем свой надвинул Медью блестящий, копье захватил в многомощную руку.

Как видим, война называется Гомером великим желанным делом, воспевается храбрость и отвага, агрессия возводится в ранг священнодействия героев.

Одновременно с этим, Гомер подмечает и обратную сторону войны: глубокое индивидуальное горе каждого, кто потерял близких.

Близко к нему подошла, обливаясь слезами, супруга,

Стиснула руку, и слово сказала, и так говорила:

«О нехороший! Погубит тебя твоя храбрость! Ни сына Ты не жалеешь младенца, ни матери бедной. И скоро Буду вдовою я, скоро убьют тебя в битве ахейцы,

Сразу все вместе напавши! А если тебя потеряю,

Лучше мне в зешю сойти. Никакой уж мне больше не будет Радости в жизни, когда тебя гибель постигнет. Удел мой —

Горести.

Пожалуй, философским смыслом войны в представлении Гомера является переосмысление стремления древнего человека к воинской славе как возможности приобрести бессмертие перед потомками. Это хорошо отражено в другом его произведении — «Одиссее». Слава заставляет жаждать еще большей славы: победы над Троей Одиссею недостаточно. Встреча с циклопом и сто свержение, победа в спортивных состязаниях — все это дает несравнимый восторг и упоение славой победителя. Однако путешествие в загробный мир вдруг заставляет главного персонажа задуматься над истинным смыслом своих подвигов. Встреча с Ахиллесом — героем, воплощавшим воинскую славу и мужество, но который в мире мертвых приобретает вдруг бестелесность и неопределенность, полностью меняет мировоззрение Одиссея. Ахиллес говорит Одиссею, что согласился бы быть даже рабом при жизни, отказавшись от статуса властелина в царстве мертвых. Тем самым автор подчеркивает, что слава и почесть ничто в сравнении с простой человеческой жизнью.

Таким образом, произведения Гомера демонстрируют нам психологию героев и модели поведения в экстремальных ситуациях, заставляют задуматься над психологией войны и трагизмом происходящего, психологией экстремальных ситуаций.

Следует отметить, что в истории цивилизации существуют и довольно продолжительные периоды мирного существования людей. Например, период власти Августа в Древнем Риме — это время стабильности, которое начинается примерно с 27 г. до н.э. и заканчивается 180 г. и.э. В этот период активно выстраиваются храмы мира, чеканятся монеты мира. Однако человеческая природа такова, что если не на войне, то в мирной жизни человеку все же необходимо реализовать стремление к экстремальности.

Этот относительно мирный период Римской империи отметился в истории всплеском гладиаторских боев, проводимых едва ли не каждый день, даже во время празднеств. Людская жажда кровавых зрелищ воплотилась в знаменитом Колизее. По всей Римской империи были построены сотни подобных театров смерти. За кровавыми поединками наблюдали тысячи и тысячи зрителей, которые нередко голосовали за смерть на арене. Колизей вошел в историю как величайший символ варварства того времени. Толпа людей стремилась наблюдать «пляску смерти» и ликовала: мучение людей, их смерть на арене приводила публику в состояние экстаза. По мнению Р. Кайуа[3], в древних обществах функция войны во многом воплощалась в праздниках.

В эпоху Средневековья бесконечные войны продолжались. Велась война и против мирных жителей. Так, именно в тот исторический период было зарегистрировано множество изобретений, связанных с убийством мирного населения: пыточные камеры, наполненные странными и одиозными устройствами для ужасных видов смерти человека. Гильотина, еще не получив своего названия, вошла в историю как самая известная машина смерти Средневековья (казнь падающим топором путем обезглавливания впервые была осуществлена в Ирландии в 1307 г.). До нашего времени дошел труд Генриха Крамера и Якова Шпренгера «Молот ведьм» (1487) — книга, ставшая руководством для отлавливания и уничтожения ведьм.

Ту историческую эпоху можно назвать одним из самых кровавых и мрачных периодов в истории человечества. Проводились крупномасштабные чистки: одна религия стремилась уничтожить другую. Преследования продолжались вплоть до XVIII в. (последнюю «ведьму» повесили в Англии в начале XVIII в.). Более 500 лет народ жил в страхе перед преследованиями инквизиции: люди гибли на гильотине, на виселицах и кострах. Даже христианская церковь начинала свою историю со смерти, что вылилось в крестовые походы — войны между христианами и мусульманами, продолжавшиеся вплоть до XVII в. Абсурдная безумная эпоха, наполненная жесточайшими убийствами «во имя Бога».

Размышляя о психологии народов, Г. Лебон объясняет происходящее в Средневековье выражением крайней нетерпимости людей друг к другу. «Эта нетерпимость проявляется тем ярче, что усваиваемые ими мнения, будучи чаще всего внушены чувством, оказываются, поэтому самому, недоступными никакой аргументации. Всякого, кто не согласен с их воззрениями, они считают злонамеренным существом, которое надо преследовать, пока нс удастся избавиться от него, хотя бы самыми насильственными мерами»[4].

Психиатр и историк Поль Реньяр, описывая эпоху Средневековья, указал на интересный психологический факт жестокости, умножающей жестокость и возводящейся в ранг подвигов, называя это «умственной эпидемией». Только так можно было объяснить некоторые исторические события. Например, один из самых жестоких судей по еретическим делам в то время в Германии Бальтазар Фосс хвастался тем, что сжег более 700 человек, и надеялся со временем довести это число до тысячи[5] [6].

Таким образом, средневековая «умственная эпидемия», основанная на мистицизме, колдовстве и жестокости, в некоторой степени составляет содержание экстремальной ситуации, породившей большое количество жертв.

Эпоха Возрождения, начинаясь с восстановления искусства, культуры, науки, также была окрашена множеством экстремальных событий, связанных с продолжающейся борьбой католиков и протестантов. Наиболее ярким событием стала череда военных конфликтов, или Тридцатилетияя война (1618—1648), затронувшая практически все европейские страны. Многим государствам понадобилось больше века для экономического и социального восстановления.

Именно в данную эпоху впервые в художественной литературе зазвучали протесты против войны как явления. Так, знаменитый немецкий поэт Мартин Опии (XVII в.) пишет о войне как о величайшем злодействе:

Злодейская война растлила мысль и чувство.

Так вера выдохлась, в грязи гниет искусство,

Законы попраны, оплеваны права,

Честь обесчещена и совесть в нас мертва.

Мы словно отреклись от добрых нравов немцев,

Постыдно переняв повадки чужеземцев.

С нашествием врага из всех разверстых врат К нам хлынули разбой, распутство и разврат.

Кто в силах вытерпеть падение такое И угождать войне, себя не беспокоя,

Тот носит лед в груди, тот дьяволом влеком,

Тот вскормлен тиграми звериным молокомР

В данный период впервые зазвучали протесты против войны. Призывы Гомера, Мартина Опица и других поэтов и философов к миру, наконец, обретают силу. И хотя войны продолжались, однако, в XVIII в. человечество впервые задумалось о мире, а не войне. На протяжении XVIII в., названного историками философским веком, постепенно начинает меняться отношение человечества к войне как к явлению. Именно Ф. Вольтеру принадлежит мысль: «Война неизбежно истощает государственную казну. Разве взятое у побежденных наполнило бы ее? Начиная с древних римлян, я не знаю ни одного народа, который обогатился бы вследствие победы»[7].

Именно в данный период, экономические отношения, просвещение, наука, культура, а не война становятся основным средством обогащения государств. Однако эти представления были еще слишком слабы, но именно в эпоху Просвещения зарождаются идеи гуманизма и отношения к человеку как ценности. Поистине гуманно еще одно изречение Вольтера: «Война превращает в диких зверей людей, рожденных, чтобы жить братьями»[8].

Так начинает меняться воззрение на природу войны, ведь достижение власти и статуса возможно не только путем завоеваний, война становится уже не чем-то героическим и естественным, а выходит за грань нормы, в философском и психологическом смысле приобретает характеристики экстремальности.

Если взять историю Руси, то славяне развивались всегда в экстремальных условиях в силу тяжести самих природных обстоятельств. Историки свидетельствуют, что Русь почти не знала агрессивных нашествий против других народов. Необходимости в этом не было из-за бескрайности земель и относительного достатка. Однако войны и побоища существовали внутри Руси между царствами и княжествами и против иноземных захватчиков.

Это хорошо отражено в знаменитых произведениях: «Слово о полку Игорсвс», «Повесть временных лет», в которых описаны последствия кровавых столкновений между дружинами и против чужеземных агрессоров: «...и была гроза великая и сеча сильная и страшная»; «И была злая сеча, и много людей пало...»; «...обе стороны пошли друг на друга, и была злая сеча». Там, где была радость и мир, «ныне вздохи и плач распростерлись». Для героев того времени было лучше умереть, но нс посрамить земли Русской. «Ибо мертвые срама не знают, а если побежим — покроемся позором», — написано в «Повести временных лет»[9]. Психологически значимым фактором была религия, каноны которой запрещали проявлять жестокость и агрессию. Считалось, что вражда и междоусобицы возбуждаются дьяволом, ненавидящим род человеческий, а страдания посланы за грехи и будут искуплены в будущей неземной жизни. В земной же жизни необходимо следовать ряду правил. Например: «Утешайте печальных»; «Воистину, если и сотворил он на свете этом какое прегрешение, простится ему, ибо положил голову свою за брата своего, не из желания получить большую волость и больше богатства, но за обиду брата»; «Боящийся не совершенен в любви. Если кто говорит: люблю Бога, а брата своего ненавижу — это ложь».

По представлениям древних все в любви совершается: «Любви ради и грехи рассыпаются, любви ради и Господь сошел на землю и распял Себя за нас грешных, взяв грехи наши, пригвоздил Себя ко кресту, дав нам крест, чтобы отгонять им ненависть бесовскую»[10].

Так впервые при столкновении с экстремальными событиями люди начинают обращаться к духовным основам.

Еще одним психологически значимым фактором служат описания страданий людей в связи с гибелью их близких, что становится метафорическим протестом против войн. Наиболее ярко это отражено в плаче Ярославны из «Слова о полку Игореве». Приведем небольшой отрывок в переводе Н. Заболоцкого.

Далеко в Путивле, на забрале,

Лишь заря займется поутру,

Ярославна, полная печали,

Как кукушка, кличет на юру:

«Солнце трижды светлое! С тобою Каждому приветно и тепло.

Что ж ты войско князя удалое Жаркими лучами обожгло?

И зачем в пустыне ты безводной Под ударом грозных половчан Жаждою стянуло лук походный,

Горем переполнило колчан?[11]

Однако, по свидетельству историков, власть Золотой Орды, продержавшаяся на Руси более 200 лет и изначально способствовавшая сплочению раздробленных российских княжеств против иноземцев, все же их не сплотила окончательно: междоусобицы продолжались вплоть до конца XVII в. Весь XVII в. в истории Руси называют бунташным веком: большое количество выступлений, восстаний крепостных крестьян, Смута, великий раскол в религиозном мировоззрении, городские восстания и прочие экстремальные события.

Наконец, в XVIII в. в России, так же как и в Европе, появляются идеи мира и свободы. Петровские преобразования формируют новую национальную русскую культуру, но в ней пока еще нет места человеческой личности как таковой (например, сохраняется крепостное право). Вместе с тем это время историки называют временем авантюристов и прожектеров, всегда готовых идти на риск ради переустройства мира. Начинает формироваться общество свободных людей, что связано с открытием множества учебных заведений, нацеленных на воспитание нового человека, образованного, думающего, обеспокоенного идеями общего блага, толерантного. В данный период зарождается учение о профессиях риска (М. В. Ломоносов) и появляются первые работы о безопасности людей в необычных условиях, о способах управления группами.

Подлинную историю России XIX в. открывает 1812 г., год захватнической войны Наполеона, которая уже тогда, на фоне зарождения гуманистических идей предшествующего века, стала для русского народа поистине экстремальным событием. Это подтверждается словами Л. Н. Толстого: «...началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства.., убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира»[12]. Толстой пишет о войне как о самом гадком деле в жизни и одновременно — как о «страшной необходимости»[13].

Яркие описания воздействий экстремальных событий на психику человека дает нам русская художественная литература. Смерть как неизбежная спутница войны вызывает нс просто ужас, «кроме ужаса перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая, так же как и рана физическая, иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит и боится внешнего раздражающего прикосновения»[14]. Такими чувствами наделяет Л. II. Толстой двух героинь «Войны и мира», потерявших на войне близкого человека. Нельзя опустить и следующие, очень точно и глубоко отразившие сам процесс горевания, слова Толстого: «Они, нравственно согнувшись и зажмурившись от грозного, нависшего над ними облака смерти, не смели взглянуть в лицо жизни. Они осторожно берегли свои открытые раны от оскорбительных, болезненных прикосновений. Все: быстро проехавший экипаж по улице, напоминание об обеде, вопрос девушки о платье, которое надо приготовить; еще хуже, слово неискреннего, слабого участия болезненно раздражало рану, казалось оскорблением и нарушало ту необходимую тишину, в которой они обе старались прислушиваться к незамолкшему еще в их воображении страшному, строгому хору, и мешало вглядываться в тс таинственные бесконечные дали, которые на мгновение открылись перед ними»[15].

Так Л. Н. Толстой изображает переживания психологической травмы, которая неизбежна при прохождении через действительно экстремальное событие.

В XIX в. появляются описания переживаний боевого стресса и сто последствий для участников военных действий 1812 г. Они тоже носят преимущественно художественный характер, но этот факт нисколько не умаляет их значимости для экстремальной психологии. Медицинские работники, побывавшие на полях боев, не склонны были описывать тонкости лечения раненых, специфику болезней и ранений. Для них были важны душевные переживания, как свои собственные, так и других людей, сталкивающихся со всеми ужасами войны. Большое значение имеют для нас записки, оставленные очевидцами. Из письма Пюибюска мы узнаем о невероятных психологических мученьях людей, получивших ранения в бою: «Сердце разрывается, когда видишь старых, заслуженных солдат, вдруг обезумевших, поминутно рыдающих, отвергающих всякую пищу и через три дня умирающих. Они смотрят, выпучив глаза, на своих знакомых и нс узнают их, тело их пухнет, и смерть неизбежна. У иных волосы становятся дыбом, делаются твердыми как веревки. Несчастные умирают от паралича, произнося ужаснейшие проклятья»[16].

В воспоминаниях французского доктора Росса описаны нервные расстройства солдат: «Уже к этому времени большинство людей были безобразны, грязны, разбойничьего вида, а такое кровавое занятие сделало их окончательно противными. По самым вздорным поводам вспыхивали ссоры, драки и истязания. При малейшем противоречии кто мог, выхватывал саблю. Я видел даже, как один обозный солдат из-за куска хлеба раскроил голову своему товарищу»[17].

Из воспоминаний французского врача Руа: «...мне приходилось переносить жестокие, пожалуй, даже ужасные страдания.., мне кажется, что я ни разу не переносил таких острых душевных мучений»[18].

Уже в этих записях прослеживается описание переживаний военного стресса участниками событий.

Хорошо известно, что многие из воинов в битвах «закаляются», чувствуют себя непобедимыми, стойкими, неустрашимыми, адаптируясь к смертям и опасностям.

Руа пишет: «Впоследствии же, когда душераздирающие сцены и картины успели притупить чувствительность нервов, моя восприимчивость была несколько понижена благодаря привычке к подобным зрелищам»[19].

Андрей Раевский также подчеркивает эффект адаптации к ужасающим событиям того времени: «не могу сказать однако ж, чтобы приближение к ужасам и кровопролитиям тревожило мою душу: зрение и слух привыкли уже ко всем бедствиям и страданиям, неразлучным с войною»[20]. Одновременно с этим, «долгое ожидание и самое самолюбие заставляло желать с нетерпением участвовать в знаменитых подвигах победоносных братий наших»[15]. Но был и «ужас, который царил в человеческих сердцах, ужас, который еще больше усиливался в ночной тишине, когда раздавались крики убиваемых жертв»[22], «именно этот ужас и страх делали воинов нечувствительными к настоящей жизни»[23].

Вместе с тем нельзя однозначно утверждать, что человеческие чувства притупляются к окружающим ужасам. Последние могут оставлять следы в виде психологических рубцов. Как пишет Макс Пордау, это означает только, «что они перестают возбуждать внимание; но воспринимаются чувствами и нервными центрами и, следовательно, оставляют свой след»[24].

Нервные болезни, как следствие душевного потрясения, могут обнаруживать себя иногда по прошествии некоторого времени — уже тогда этот факт был подмечен военными врачами. «Всякая большая война вызывает истерическое состояние в народных массах, большинство военных возвращаются с походов с расстроенною нервною системою, хотя они этого могут и не осознавать»[25].

Подрываются и нравственные основы поведения людей, оказавшихся в аду военных событий. Из воспоминаний Франсуа: «Бедствия уничтожают всякое чувство дружбы, одиноко царит лишь инстинкт самосохранения, и самый черствый эгоизм пришел на смену нежного чувства братства по оружию»[26].

В воспоминаниях Гриуа находим: «У нас затихло все великодушие. Не осталось даже инстинкта человечности, от природы заложенного в нашем сердце. Страшный эгоизм делал нас безжалостными»[27].

По свидетельству Дсдем, длительное пребывание в военных условиях ожесточает человеческое сердце: «Новобранцы были кротки и человеколюбивы, многие же из старых солдат утратили всякое нравственное чувство»[28].

В общих глобальных бедствиях, по свидетельствам очевидцев, притупились все человеческие чувства: «Равнодушие заменяло всякое обыкновенное и естественное в человеке участие. Люди равнялись зверям, готовым растерзать друг друга, чтобы утолить свой голод»[29].

В экстремальных условиях войны меняется и отношение людей к смерти. Воспоминания Андрея Раевского пронизаны недоумением: «Странно показалось мне, что люди так легко привыкают к самым ужаснейшим бедствиям. Неожиданная смерть мирного гражданина, похороны всегда обращают на себя особенное внимание всего селения или города; теперь ежедневно погибают тысячи юношей, без погребения остаются тела их, язвами покрытые, — и равнодушно селянин проходит мимо, и воин, с добрым сердцем, с чувствительною душою, хладнокровно смотрит на убийство, которое, по слабости и развращению смертных, соделалось делом чести и славы[30].

Тот же А. Раевский подмечает еще одну психологическую особенность людей в экстремальной ситуации. Он знал ранее некоторых гвардейских офицеров, робевших и трепетавших от сурового взгляда учителя, но тут увидел, что в войне «они стояли бестрепетно под градом пуль и картечи (странный оборот судьбы!)»[31].

Схожие мысли высказывали и другие очевидцы. Кавалерист-девица II. Дурова пытается разобраться в противоречивой природе своих страхов: например, страха перед дикими волками в степи и страха перед боем: «Для чего ж в сражениях, при виде тысячи смертей близких, ужасных, в душе моей не было и тени страха? Что значит это? Боль, мученье, смерть, не все ли равно — от пули, сабли неприятеля, или от зубов и когтей свирепого зверя? Никак не могу добраться умом своим до настоящей причины, как страха своего, так и неустрашимости. Неужели это от того, что смерть на поле сражения сопряжена со славою, а на поле среди волков с одной только болью?»[32]

Так, замеченные очевидцами существенные изменения в психологии человека, которым способствовало экстремальное событие, заставляло участников этого события задумываться над причинами таких перемен. Особенно удивляло очевидцев проявление звериного агрессивного начала в человеке на войне: «Ах, человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя тогда соединяются в нем! Нет! Это не храбрость! Я не знаю, как назвать эту дикую, зверскую смелость, но она недостойна назваться неустрашимостью»[33].

В доступных для нас источниках обнаружено, что военные врачи уже тогда описывали и психические расстройства (на тот момент еще не нашедшие соответствующей терминологии в медицинской науке), связанные с ужасами войны 1812 г. Хотя они по большей части имеют характер художественных описаний, обратимся к некоторым из них. Так, Я. И. Говоров неоднократно упоминал в своих записках о появлении психических расстройств у участников военных действий, не похожих на известные науке того времени: «Кто из врачей, будучи спутником оных воинов, не видел на лицах их угнетающих душевных страстей? Страх и уныние при приближении к средоточию своего Отечества, тоска и горесть при виде пожираемых пламенем городов и сел, отчаяние от чувствования бессилия сражаться с торжествующим врагом — сколько должны были иметь влияния на произведение болезней, отличных по своему характеру от обыкновенных»[34].

Как врач Багратиона Я. И. Говоров писал о значимости психологических страданий полководца на фоне физической раны. Говоров был убежден, что великого полководца погубили «тайные некоторые душевные страдания»[35], связанные с глубокими переживаниями за судьбу Родины. Все врачебные пособия оказывались малодейственными и бесполезными, потому что акцентировали внимание на физической ране, в то время как рецептуры по излечению душевных страданий, ожесточающих телесные болезни, не существовало.

Французский доктор Доминик де Ла-Флиз писал, что «никто так коротко не знаком с немощью человеческою, как врач. В то время, когда другие торжествуют победу хвалебными молебнами, увеселениями, иллюминациями и фейерверками, полковой лекарь не отходит от торжеств этой победы, оглушаемый криками и стонами раненых, которые не прекращаются ни днем, ни ночыо»[36]. На фоне этого появляются мысли о безумности людей «в старании не только истреблять друг друга, по еще увеличивать и без того неизбежные недуги свои!»[15] Ла-Флиз де Доминик подчеркивал, что врачи «буквально утопали в крови, хотя не были виновниками ее пролития»[15]. Описывая впечатливший его акт так называемого мужества военного, которому ампутировали руку, доктор подчеркивает аффективные реакции больного: «...он стал просить меня отдать ему отнятую руку, что я и сделал. Взяв ее здоровою рукою, он поднял ее и с восторгом закричал: “Да здравствует император Наполеон!”»[39]

Другой французский врач, Росс описывает признаки нервных заболеваний и их последствий у некоторых воинов: «...два пушечных ядра просвистели над нами, и, когда одно из них упало совсем близко от его лошади, он упал с лошади, и думал, что он убит. Однако, вскоре его вопль: “Иисус Мария!” убедил меня в противном. Немало труда пришлось затратить, чтоб заставить его снова сесть на лошадь. У него появились признаки нервного расстройства, болезнь эта вполне развилась. Но когда я ему однажды заявил, что пошлю его с двумя лошадьми в Лепель, у него сразу обнаружились ясные симптомы выздоровления»[40].

Особого внимания заслуживают работы Матвея Яковлевича Мудрова, наблюдавшего раненых и больных русской армии, который считал, что психическое воздействие на больного и создание для него благоприятной моральной обстановки является более психотерапевтичным, так как «...больные, страдая и отчаиваясь, тем самым себя лишают жизни, и от одного страха смерти умирают. <...> Зная взаимные друг на друга действия души и тела, долгом почитаю заметить, что есть душевные лекарства, которые врачуют тело»[41].

«Душевным движениям» М. Я. Мудров придавал особое значение при лечении военных: «В солдате надобно возбуждать дух храбрости в опасностях и неустрашимость смерти поучениями, разговорами и военными песнями. Целомудрие, трезвость с веселостью содержат солдата в победительном духе. С ним он может быть ранен, но побежден никогда; с ним он может быть болен телом, но здоров и весел духом»[42].

Большое внимание М. Я. Мудров уделял практическим рекомендациям на основе наблюдений за солдатами русской армии: «Весьма выгодно для врача и для больных не допускать их в начале повальной болезни до страха и печали. Неприятные чувства предрасполагают тело к принятию заразы, напротив, радость, уверенность в безопасности и надежда на Бога и врача в опасности способствуют к ее избежанию»[43]. Так появляются мысли о терапии души, что воздействует на тело лучше всяких лекарств.

Будучи гуманистом и протестуя против войны как явления, представляя печальную картину «следствий войны, остающихся в области, бывшей театром оной», Мудров писал: «Ни победы, ни триумфы, ни распространения пределов не могут вознаградить потери крови победителям. Один только мир и благоденственная тишина могут лечить раны и самой победоносной нации»[44].

Следует обратить внимание и на работы Н. И. Пирогова, которым впервые подмечено, что «травма поражает целый организм гораздо глубже, чем ранее это представлялось»[45]. Душевное состояние раненого сильно влияет на ход его излечения. По наблюдениям Н. И. Пирогова, победители выздоравливают быстрее, чем побежденные, встреча с родными и близкими оказывается более терапевтичной, чем многочисленные предписания врачей, и наоборот, страхи, душевные волнения могут нанести смертельный удар организму раненого бойца. Войну при этом автор называет травматической эпидемией.

Этого же мнения придерживался В. П. Сербский и отмечал, что у военных душевные расстройства более часты, чем у гражданского населения; «за последнее время в особенности обращает на себя внимание все возрастающее количество самоубийств в армиях Западной Европы. Причины этого явления очень сложны и не могут быть сведены к какому-нибудь одному фактору, а зависят от целой совокупности неблагоприятных условий»[46], важнейшее место среди которых занимают психологические.

В 1863 г. Л. Адамович описывал примеры появления травматического столбняка, который может развиваться вследствие не только физических травм, но и моральных потрясений (печаль, огорчение, страх, испуг) раненых. «Рефлективная возбуждаемость бывает иногда при ранах столь сильная, что достаточно не только самого легкого прикосновения к телу, но звона, шума, падения какой-нибудь малой вещи и т.п.». Описаны случаи, когда раненые заболевали, например, от испуга вследствие ночного звона колоколов. «Этою чрезмерною возбуждаемостью, господствующею в столбняк, последний хорошо отличается от других судорожных болезней»[47], — писал Л. Адамович.

Так, впервые в XIX в. зазвучала тема боевого стресса, его последствий для человека, а также некоторых способов врачевания. Появляются идеи о важности и значимости эмоциональных, душевных переживаний и их воздействии на физическое состояние и скорость излечения людей.

Продолжим наш небольшой экскурс в историю. Особый интерес представляет столетний период относительного мира между двумя войнами: войной 1812 г. и первой в истории Европы и России мировой войной 1914 —1918 гг. В данный период происходят бурные экономические, политические, культурные и научные преобразования во всем мире. Но именно на фоне всего этого и зарождаются идеи революции. Это та же, но «маленькая» война. Война и мир, образуя новые или возвращая старые поведенческие модели, предстают в сложных формах, взаимосвязаны и вытекают из образов вечной борьбы между добром и злом. По сути, фаустовское изречение: «Но две души живут во мне, и обе не в ладах друг с другом» отражает бесконечность данного процесса. Только во Франции за данный период произошло пять революционных переворотов. За прекрасными лозунгами свободы, равенства, братства скрываются ужасающие по сути экстремистские идеи полного разрушения всего, что было достигнуто человечеством.

Как писал Л. Сорель, «ужасы революции нужно изображать тою же кистью, как инквизицию»[48]. Только два данных трагических явления истории поменялись местами: инквизиция преследовала неверующих и атеистов, а революционеры резко выступили против уже устоявшихся религиозных ценностей.

Путешествуя во Францию — «передовую» страну, родину революций, — Н. М. Карамзин описывал внешние признаки регресса французского народа: сплошное запустение, грязь, разленившиеся люди. Окунувшись в атмосферу следствий французской революции, историк называет революцию национальной трагедией, которая грозит распадом страны, способствует утрате ее могущества и величия, а также становится «гробом для добродетели»[49]. Карамзину чуждо насилие и кровопролитие, неизбежно сопровождающие каждую революцию: «Насильственные потрясения гибельны, и каждый бунтовщик готовит себе эшафот»[50].

В романе-пророчестве «Бесы», основанном на реальных событиях, отражающих зарождение террористических, радикальных и атеистических идей в России того времени, Ф. М. Достоевский описывает психологию людей, живущих на грани, аморальных, считающих, что им все дозволено, ни во что не верящих и способных на любые крайние действия. Речь идет о тех бесах, которые живут в душе человека, подталкивают на низость, подлость, преступление, экстремальные проступки. Более того, эти бесы заставляют человека упиваться совершенным злом, не чувствуя при этом ни малейшего сожаления. Убийства революционерами оправдываются, они считают, что без насилия не может быть равенства.

Призывы рушить все: государство, церковь, нравственность, подкрепляются возвышенными лозунгами свободы. Экстремистски настроенпая молодежь стремится приобщить к себе умных, которые необходимы для обуздания толпы, а па глупцах (рабах) ехать верхом — такие противоречия заключены в мыслях экстремистов, которые борются за равенство.

Формирование нового человека «люди на грани» связывают с победой над болью и страхом. Только тогда история, по их мнению, будет делиться на две части: «от Гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до...»[51] трансформации человека в бога. Они призывают к самоубийству, потому что безграничная свобода, по их мнению, — это свобода «сметь убить себя»: «Кто смеет убить себя, тот бог»[52].

Переход человека от Гориллы до уничтожения бога может привести революционеров к состоянию Гориллы — звероподобного существа, отрицающего образование, науку, ценности и сметающего все на своем пути. «Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет»[15], — восклицает главный бес романа Петр Верховенский.

Жажда власти и лозунги к усмирению и послушанию («надо устроиться послушанию») становятся главной темой экстремистов: «У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность»[54].

К экстремистам Ф. М. Достоевский относит не только тех, кто режет и поджигает, стреляет, но и так называемых латентных экстремистов, пополняющих их ряды: «Учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправдывающие преступников, сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!»[55]

Преступление для таких людей становится здравым смыслом, почти долгом, благородным протестом. Пьянство, сплетни, донос, неслыханный разврат, смута, «всякого гения потушить в младенчестве» для них означает полное равенство. По «нужна и судорога, когда все вдруг начинают поедать друг друга»[56].

Так Ф. М. Достоевский описывает начало переворота ценностей в сознании людей XIX в., печальные последствия духовной деградации множества людей на фоне развития революционных настроений, предсказывает опасности, стоящие за этим, что впоследствии мы наблюдали в нашей истории и продолжаем наблюдать сегодня. Время экстремистов не закончилось, возможно, оно только начинается.

Отто фон Лейкснер, делая общий обзор французской литературы века революций во Франции (например, романы Фридерика Сулье «Записки дьявола», 1838; «Два трупа», 1833 и др. (Сами названия впечатляют. — М. О.), описывает ее как нечто крайне пессимистичное и даже демоническое: все чистое и непорочное гибнет в омуте ужаса и страха, «и над этой адской пропастью не может промелькнуть ни одна нравственная мысль»[57]. Так в литературе, прежде всего во французской, отражается действительность. И за такими картинами не может не быть услышанным «рокотание революции», делает вывод автор.

На фоне происходящих на протяжении всего XIX в. экстремальных событий в зарубежной науке появляются тревожные мысли и о психическом вырождении людей, внешними признаками которого, по мнению Макса Нордау, служат легкая возбуждаемость, преобладание чувств бессилия и уныния, пессимизма, бездеятельность, склонность к мечтательности, мистицизму, сомнениям, неспособность противиться навязчивым влечениям, отсюда — склонность к преступлениям, безнравственным проступкам, так называемое нравственное помешательство[58]. Нордау считал, что в Париже в XIX в. вследствие войн и многочисленных революций наблюдалась настоящая эпидемия душевных болезней, для которой нашли, по его словам, подходящее название: «осадное помешательство»[59]. Особенно угнетающе воздействовало на психику французов, считавших себя первым в мире народом и оказавшихся вдруг раздавленными, униженными, поражение в войне 1812 г. Все вдруг разрушилось: быт, мир, семья. Самое страшное для великого народа — потерять почет, уважение, самоуважение... Поражение воспринимается таким народом как позор. Возможно в силу этого, но свидетельству М. Нордау, во Франции такие душевные болезни, как истерия и неврастения, встречаются гораздо чаще, в более разнообразных формах, и изучены они лучше всего именно в этой стране[60].

Особого внимания заслуживают наблюдения врачей, психиатров и психологов того времени. Появляются работы Пьера Брике, Жана-Мартина Шарко, Поля Реньяра и других, в которых авторы размышляют о причинах психических заболеваний, связанных с травматическими событиями, одним из которых являются революционные перевороты.

Так, Поль Реньяр, анализируя умственные эпидемии, подмечает, что революционные перевороты дают вспышку нервозных чудачеств, которые зачастую принимают повальный характер. Ссылаясь на Бордье, он пишет, что в дни революции 1848 г. в одной из мастерских Парижа было 115 случаев судорожного обморока (из 400 работниц)[61].

Следующую статистику по количеству душевнобольных во время и после различных политических переворотов приводил В. П. Сербский. Во время революций число душевнобольных уменьшается, но по прекращению — обычно возрастает в разы. Объяснение этому, по мнению врача, кроется в том, что «крупные общественные движения привлекают к себе большое количество неустойчивых, дегенеративных лиц, которые принимают в них самое деятельное участие и нередко даже становятся во главе их»[62]. По мнению В. П. Сербского, революционные перевороты служат как бы отвлекающим средством для дегенератов. Так, «многие деятели парижской коммуны 1870 года, несомненно, страдали душевным расстройством»[15]. Возрастание числа заболеваний Сербский объясняет резкими душевными волнениями и тяжелыми материальными лишениями при прохождении через экстремальное событие. Эти факторы оказывают влияние и на потомство: «Поколение, зачатое во время парижской осады, по своей резкой неустойчивости, по наклонности к нервным и душевным заболеваниям получило специальное название “дети осады”»[15].

Особое значение в развитии травматического невроза имеет переживание человеком страха. В работе В. В. Срезневского «Испуг и его влияние на некоторые психические процессы» (1906) показано, что острое развитие травматического невроза происходит на фоне аффектов, из которых на первом месте стоит испуг. При этом действие аффекта, как пишет автор, может возрастать при одновременном его проявлении у большой массы людей на фоне присоединения внушения. Все экстремальные ситуации (катастрофы, пожары, кораблекрушения, революции, войны) «служат прекрасным условием появления массовых аффектов, а к ним и относится qDO- мадное большинство травматических неврозов»[65].

С середины XIX в. в связи с массой экстремальных событий, в которых принимали участие большое количество людей (толпы, массы), начинают появляться исследования, пытающиеся объяснить народную психологию, познать дух народа, открыть его законы и элементы, наконец, понять, почему большие группы вполне мирных людей вдруг превращаются в жестоких и неуправляемых, склонных к зверствам и преступлениям. С 1859 г. в Германии начинает издаваться журнал «Психология народов и языкознание». Именно в данном журнале впервые была опубликована работа X. Штейнталя «Мысли о народной психологии», в которой он размышляет не только о сути новой науки, ее принципах, но и поднимает важнейшие проблемы взаимосвязи политики и психологии. «Войны, мятежи, поражения и победы — все это имеет для народного духа то же значение, как здоровье и болезнь тела», — считает автор. Народный дух оказывает гораздо большее влияние на формы общественной жизни, чем душа на тело, и отдает государству более, чем от него получает. Победы или поражения, войны, трагедии имеют ближайшую причину — «народный дух», пишет X. Штейнталь. «У каждого народа свой ум и воля, свое чувство и воображение»[66]: они проявляются не только в его жизни, в религии, творчестве, но и в революционных движениях.

Французский психолог Гюстав Лебон также попытался объяснить психологию толпы. Им было отмечено, что «при современной нервности некоторых народов, самая незначительная причина вызывает чрезмерные проявления чувств: взрывы ненависти, ярости, негодования, энтузиазма разражаются по ничтожному случаю, как громовые удары»[67]. Лебоном было подмечено, что внезапные изменения во внешней среде могут разбудить спавшие в нас древние зародыши тех или иных проявлений характера. Таким образом можно объяснить, почему в мирной душе какого-нибудь простого человека может скрываться революционер. Возбудительные внешние причины способствуют проявлению скрытых личностей в мирном человеке, и он способен, например, расстреливать заложников, а художник — призывать разрушать памятники искусства. Па поверхность выходят кровожадные инстинкты. «Взбалтывание осадка, заложенного древними в глубине нашей души, не проходит безнаказанно. Неизвестно, что может из этого выйти: душа героя или разбойника»,[15] — делает вывод автор.

Высказываются мысли о бесплодности революций и войн, направленных на переделку другого (других). Можно завоевать народ, поработить его, даже уничтожить, но нет силы, которая могла бы изменить душу народа. «Ведь эта наследственная народная душа, от влияния которой столь трудно избавиться, формировалась веками. В нее было всеяно много разнообразных элементов, и под влиянием тех или других возбудителей эти элементы могут проявляться»[69].

Так, «эра масс» (по Г. Лебону) побудила ученых к изучению внешних и внутренних (духа народа) причин революций и войн.

Психологической сущностью воздействия на дух народа занимался отечественный ученый В. М. Бехтерев, который обратился к теме внушения и взаимовиушения, усиливающих чувства и стремления масс, необыкновенно поднимая степень их активности. Так, в речи, произнесенной им на собрании Императорской Военно-медицинской академии 18 декабря 1897 г., «Роль внушения в общественной жизни», ученый впервые поднял тему «психического микроба», который не виден под микроскопом, но есть везде, передается через слова, жесты, книги, газеты. Это своеобразное прививание некоторых психических состояний от человека к человеку, происходящее без участия воли принимающего, бессознательно, т.е. по выражению В. М. Бехтерева, чувства проникают не с парадного входа, а с заднего крыльца прямо во внутренние покои души, и они не требуют никаких доказательств, не нуждаются в логике.

Бехтерев подчеркивал губительность таких «микробов»: «Психический микроб в известных случаях оказывается не менее губительным, нежели физический микроб, побуждая народы время от времени к опустошительным войнам и взаимоистреблению, возбуждая религиозные эпидемии и вызывая с другой стороны жесточайшие гонения против новых эпидемических распространяющихся учений»[70]. Число жертв воздействия психического микроба не меньше, чем микроба физического. Данный микроб (психический) становится могущественным фактором, увлекающим народы как к величайшим подвигам, так и к бедствиям. И здесь автор обращается к проблеме личности руководителей народных масс. «Так же как в руках ораторов, любимцев народа, в руках знаменитых полководцев и великих правителей, известных публицистов, и в руках демагогов, тиранов заключена та могучая сила, которая может объединять массы для одной общей цели, увлечь их на подвиг и повести к событиям, последствия которых отражаются на целых поколениях»[71]. С этой точки зрения, внушение как основной фактор должно стать предметом самого пристального изучения.

В конце XIX в. активно развивается военная психология (А. Зыков, Д. А. Коропчевский и другие). Так, в 1892 г. выходит очерк Д. А. Короп- чевского «Психология войны»[72], в котором он пишет о бесконечности и неизбежности войн в истории человечества и делает попытку разобраться в психологии войны: «Призрак войны никогда не сходит с нашего горизонта, он только временно заслоняется событиями иного, мирного характера; но как только эти события исчезают с нашего поля зрения, мы опять чувствуем себя в атмосфере войны»[73], «Слово “война” имеет в себе что-то магическое, неудержимо затягивающее каждого»[74]. И перед войной почти бессильны религиозные и нравственные понятия. Склонность к переживанию таких экстремальных событий, как война, заложена в глубине человеческой психики с древних времен: дух воинственности, упоение жестоким наслаждением победы над врагом, инстинкт истребления. Обыденная жизнь в сравнении с войной кажется человеку чем-то мелким и почти постыдным, по-прежнему «благородной, возвышенной, завидной деятельностью»[75] остается война.

Проанализировать психологию человеческих поступков и способы управления и влияния на человека и толпу, психологию толпы, организацию войск, психологию управления неприятельскими войсками и многое другое пытался А. Зыков[76]. Автор сравнивал военную психологию с аффективной и указывал на то, что последняя является основой первой. Именно поэтому важное значение приобретают чувства воинов. Воздействуя на них мимикой, жестами, убеждениями, чувствами, интонацией, возможно удвоить их первоначальные силы.

Как видим, уже в конце XIX — начале XX в. большое значение придавалось духовной стороне войны, куда вплетены ум, сила духа, устойчивость бойцов. Особое внимание уделялось личности воина. Она рассматривалась как обобщающая категория, как индивидуальность, как совокупность социальных качеств и как активное существо. Военные психологи размышляли о психологии войны, ее морали и нравственности, стратегиях воздействия на массы, о психологии бойцов.

В этот же исторический период многие ученые впервые обратились и к описанию последствий экстремальных событий, не связанных с военными и революционными событиями.

В обобщающем труде Л. М. Станиловского[77] была описана этиология, клиника, диагноз и экспертиза неврозов в результате несчастных случаев. Автор подмечал, что психиатрические расстройства в результате несчастных случаев были всегда, однако, их первые описания встречаются в научной литературе лишь в конце XVIII — начале XIX в. вследствие увеличения числа подобных случаев на производствах. Нои эти описания носили поверхностный характер без учета причин заболевания. Более подробные исследования появились лишь в середине XIX в. в связи с участившимися железнодорожными катастрофами и их массовым характером. Тогда же появился и термин «травматический невроз». Пострадавшие подавали многочисленные иски о вознаграждении за полученные увечья, и встал вопрос о природе психических нарушений, их истинности или ложности. По данным Л. М. Станиловского, первой публикацией явилась работа американского врача Lidell в 1864 г., затем работа Erichsen 1866 г., в которых был описан комплекс нервных симптомов, не укладывающихся в рамки известных до сих пор нервных заболеваний. Позднее Syme (1867) поднял вопрос о правомерности требований компенсаций со стороны пострадавших, Morris (1867) затронул проблему переживания шока в экстремальных ситуациях, a Savory (1869) — отдаленных результатов повреждений спинного мозга. И только в 1876 г. Erichsen снова вернулся к данной проблеме и описал так называемые невыясненные повреждения нервной системы при травмах, полученных в результате трагедий, которые, как правило, носят отсроченный характер. Ссылаясь на Erichsen, Л. М. Станиловский дал описание характерных признаков болезни: «Бесцветное лицо, ослабленная память, душевная растерянность, неспособность заниматься обычной работой, раздражительность, беспокойный сон, головные боли, головокружения, шум в ушах, нервные расстройства зрения, понижение кожной чувствительности, скованность походки и осанки, болезненность в спине и позвоночнике, боли в самых разнообразных местах, общая мышечная слабость и т.п.»[78].

Начиная с описания нервных потрясений людей, вызванных железнодорожными катастрофами, психиатры описывали множество случаев проявления травматического невроза при других экстремальных ситуациях: падение с высоты, удар молнии, кораблекрушение, пожар, взрыв, душевное потрясение и т.п. Только в 1881 г. Moeli высказал мысль, что подобного рода заболевание не является чисто органическим, а имеет психическое происхождение, связанное с переживанием шока, страха, сильнейшего душевного возбуждения. Затем, в 1888 г. Strumpell написал о местных и общих травматических неврозах, а в 1889 г. Г. Оппенгейм (Hermann Oppenheim) издал монографию о травматических неврозах, в которой выделил данное заболевание как полученное в результате несчастного случая в отдельную группу, отличную от других болезней (истерии, неврастении и прочих расстройствах после травм). Было подмечено, что даже при отсутствии физических повреждений в результате несчастных случаев могут наблюдаться психологические нарушения. Особое внимание уделялось «домогательственным идеям» заболевших (Strumpell, 1895), которые прежде всего думали о как можно более высокой ренте, а при улучшении здоровья неохотно расставались с нею и зачастую симулировали заболевание.

В обобщающей работе Оппенгейма «Травматический невроз» («Die Тгаи- matische Neurose»), автор описывал этиологию травматического невроза, сущность которой состоит в ряде неврастенических, истерических и ипохондрических симптомов, двигательных и эмоциональных нарушений. При этом Оппенгеймом подчеркивалось, что сама физическая травма играет второстепенную роль, главное значение приобретает субъективная оценка травмы пострадавшим.

Таковы последствия войн, революций, техногенных катастроф XIX в. в представлениях очевидцев, писателей, философов, медиков, психологов. Мы видим, что зарождение психологии как науки происходит на фоне многочисленных экстремальных событий XIX в. И неслучайно возникает необходимость разобраться в психологической сущности революций, войн, катастроф, их механизмах и последствиях для психического здоровья человека.

Если говорить о России, историки свидетельствуют, что именно в XIX в. она, наконец, обрела душу — великую русскую литературу (А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Ф. М. Достоевский, Л. II. Толстой, И. С. Тургенев и многие другие), философии (В. С. Соловьев, Н. А. Бердяев, А. И. Герцен, А. С. Хомяков, И. В. Кириевский и другие), психологии (В. М. Бехтерев и другие). Этот величайший вклад в сокровищницу мировой культуры позволяет понять многие психологические вопросы, связанные с экстремальными событиями того времени. Столетие, названное французскими психологами «столетием разрушений» (Именно во Франции произошло больше всего переворотов и войн в XIX в. — М. О.), тем не менее явилось для многих стран и столетием великих созиданий. В этот период происходит зарождение идеи об экстремальных событиях как чрезмерных и пагубно воздействующих на психологическое здоровье людей. И имелись в виду не только военные и революционные события, но и жизненные, связанные с несчастными случаями, травмирующими человека (физически и психологически), субъективно оцениваемые им как катастрофические. Появление таких исследований также говорит о том, что XIX в. стал веком центрации наличности и ее проблемах, прежде всего — проблемах психологического и душевного здоровья.

Историк Ю. Пивоваров называет XX в. в России суицидальным[79]. Это век необычайного напряжения: революции, две мировые войны, множество локальных войн и конфликтов, экологические катастрофы, кризисы и т.п. Так, в книге «Россия и СССР в войнах XX века»[80] описано около 30 вооруженных конфликтов, в которые была втянута Россия за последние 100 лет. Сделана попытка дать полный анализ потерь России и Советского Союза в войнах и военных конфликтах за период с 1900 по 2000 г. Анализ данного источника позволяет констатировать, что почти каждые три года в течение века Россию сотрясали войны и серьезные конфликты, и это без учета экономических кризисов, экологических и техногенных катастроф. Это век постоянного беспокойства, утопии власти и грандиозных преступлений против человечества. Непрестанные преступления людей друг против друга позволяют назвать XX в. веком-жертвой. В жертву приносились дочери и сыновья, начиная с Первой мировой войны. Стоит отметить, что в XX в. сбылись все предсказания ученых предыдущего столетия. Например, П. Ренье, анализируя умственные эпидемии в истории человечества, писал: «Я сильно опасаюсь, чтобы наиболее характерной умственной эпидемией XX века не сделался бред фанатического насилия, крови и разрушения...»[81] Первая мировая война со всеми ее техническими достижениями по убийству человека (химическое оружие, танки, самолеты и другие средства уничтожения) поставила ученых, философов, литераторов перед новой реальностью. Невиданное до сих пор в военных действиях заставляло специалистов переоценить прежние представления о жестокости. Изучая человека в экстремальной ситуации, художественная литература, например, сосредоточилась именно на психологии людей. Основное внимание уделяется душевным качествам простых солдат: доброте, детскости, простодушию, беззаботности, сочувствию в отношении к пленным. Одновременно с этим описаны их всевозрастающая ожесточенность (М. М. Пришвин, Ф. Л. Степун и другие). Идет и поиск духовного смысла войны, осмысление ее как события, явления, которое полностью переворачивает человека, его нравственные устои. По мнению Н. А. Бердяева, «зло войны есть знак внутренней болезни человечества. Материальные насилия и ужасы войны лишь сыпь на теле человечества, от которой нельзя избавиться внешне и механически. Все мы виновны в той болезни человечества, которую высыпает войной»[82].

Философ-гуманист полагал, что мировая война, вражда, взаимное истребление уже давно произошли в духовной жизни людей. Война, начавinаяся в 1914 г., есть лишь знак происходящих духовной войны и духовной болезни человечества. При этом, война не создает зла, она лишь его выявляет.

Таким образом, кризис в духовной сфере, о котором пророчески заявил еще в XIX в. Ф. М. Достоевский, выплеснулся на поверхность. Философы, писатели, врачи бьют тревогу. Так, В. В. Розанов с беспокойством пишет: «Нет сомнения, что глубокий фундамент всего теперь происходящего заключается в том, что в человечестве образовались колоссальные пустоты от былого христианства; и в эти пустоты проваливается все: троны, классы, сословия, труд, богатства. Все потрясено, все потрясены. Все гибнут, все гибнет. Но все это проваливается в пустоту души, которая лишилась древнего содержания»[83].

Еще более выпукло переворот в душевной жизни человека описал М. Горький: «В стране, щедро одаренной естественными богатствами и дарованиями, обнаружилась, как следствие ее духовной нищеты, полная анархия во всех областях культуры. Промышленность, техника — в зачаточном состоянии и вне прочной связи с наукой; наука — где-то на задворках, в темноте; искусство оторвалось от общественности, погружено в поиски новых форм, утратив жизненное, волнующее и облагораживающее содержание. Всюду, внутри и вне человека, опустошение, расшатанность, хаос и следы какого-то длительного Мамаева побоища»[84].

Схожего мнения придерживались гуманисты историки и филологи В. Ф. Булгаков и И. М. Трегубов: «Никогда так ясно не подтверждалась эта истина, как теперь, когда упоенные и непомерно гордые своей ложной наукой, внешней культурой и машинной цивилизацией люди XX века вдруг обнаружили истинную ступень своего развития: эта ступень оказалась не выше той, на которой предки наши стояли во время Лттилы и Чингисхана»[85].

В «Истории великой войны» (1915) военные, ученые, врачи (А. Д. Ше- манский, В. М. Бехтерев, К. И. Арабажина, Л. А. Погодина и другие) обвиняют зачинщиков войны и поражаются безжалостности, бесчеловечности, аморальности, жестокости людей, отдававших приказы к уничтожению мирных жителей, и восхвалению так называемых героев. Бехтерев, упоминая катастрофу потопления английского парохода «Лузитания», на котором погибли от взрыва мины германской подводной лодки более 2000 мирных жителей, в том числе женщин и детей, пишет: «Весь мир содрогнулся от ужаса при известии об этой катастрофе, а между тем Вильгельм, по приказу которого был потоплен пароход, награждает командира подводной лодки орденом»[86]. Автор припоминает еще один характерный случай в Берлине. Между одним из студентов и проходившим мимо солдатом произошел конфликт. Солдат схватился за ружье и убил студента. Происшествие взволновало весь Берлин, ибо каждый понимал, что и лично его безопасность не гарантирована. «Все ждали, как отнесется к поступку солдата Вильгельм. И что же? Последовал приказ, одобрявший это убийство». Описывая психологический портрет этого «сверхчеловека», Бехтерев приходит к выводу, что данной личности присуши все характеристики вырождения с понижением нравственных чувств, и называет Вильгельма дегенератом нероновского типа (по имени римского императора Нерона, возомнившего себя повелителем вселенной). Сверхчеловеку нет дела до толпы, она нужна лишь для удовлетворения его самых диких потребностей. А ведь биологическая природа человека такова, что постоянное самообуздание становится необходимым жизненным условием развития. Оно является деятельностью высших мозговых центров. Центры, лишенные этой деятельности, теряют силу, в итоге «сверхчеловек становится скотом»[87].

В начале XX в. развивается военная психология. Появляется поток исследований на эту тему. Продолжаются исследования душевной деятельности воинов, психологии толпы и армии, силы духа, вопросов воинской дисциплины, доблести, патриотизма, воли, роли командиров, силы примера, вопросов подготовки и образования и т.п. (Н. А. Ухач-Огорович, И. Н. Шиильрейн, Д. И. Рейтынбарг, Г. О. Нецкий и другие). Создаются психофизиологические лаборатории по исследованию психологии военной деятельности. Однако в 1937 г. в Советской России данные лаборатории ликвидируются, продолжаются исследования только в авиационной психологии.

При всей очевидности разрушительного и деградирующего характера войн, появляются редкие идеи о психологически полезной для духовного роста роли войны, которую подчеркивает В. В. Розанов, описывая, например, душевную красоту «христолюбивого воинства» (русских солдат), обороняющих свое отечество. Духовное очищение происходит у людей, ухаживающими за ранеными. Автор цитирует строки письма супруги московского присяжного поверенного, которая писала следующее: «Раненые около нас выздоравливают, а мы выздоравливаем около раненых»[88]. В начале Первой мировой войны лазареты превратились в «великое народное училище, где образованные классы впитывают в себя народные вдохновения. Целое поколение уже до гробовой доски не забудет увиденного и услышанного в 1914—1915 годах в госпиталях»[89].

Началом тотальной переделки человека можно назвать революции начала XX в. и последовавшую за этим гражданскую войну. Как писал И. В. Меницкий, вся Россия становится сплошной распаленной раной, «все — боль, все — горе, все — страдание»[90]. Особенно автор подчеркивал «величайшее, невиданное испытание во внутренней жизни», т.е. в психологин русского человека, в котором напряжение достигало последнего предела, «здесь все в таком состоянии, что достаточно неосторожно брошенной спички, чтобы вспыхнул страшный пожар»[90]. И, как показывает история, он вспыхнул. Полный переворот ценностей, ведущий к трагедии России, как нельзя лучше описан В. В. Розановым: «Последние времена потому и покажутся так страшны, покажутся до того невероятно ужасны, так вопиюще “голодны”, а сами люди превратятся в каких-то скорпионов, жалящих самих себя и один другого». Сами люди при этом, превращаются «в тень человека, в призраки, в человека лишь по имени»[92]. Так свершается уход от идей гуманизма в сторону восприятия человека как биологического существа, лишенного души, — то самое «вырождение».

Как показывает история, революции приводят не только к краху всей системы (политической, экономической, социальной), но и к духовной деградации общества. Вверху оказываются самые неквалифицированные, не сумевшие ранее заявить о себе, внизу — самые образованные. Не случайно О. Кабанес и Л. Насс ввели понятие «революционный невроз»[93] как специфическую форму аффективного поведения разъяренной толпы во время восстания против виновников своего неблагоприятного положения. Такой невроз проявляется в страхе и чувстве вседозволенности, панике, алогичности поступков, жестокости, зверствах, распущенности, разнузданности нравов, панических настроениях, презрении к жизни, склонности к выражению крайних мыслей и чувств и т.п.

В начале XX в. медицина констатирует резкое повышение числа психических заболеваний как среди участников военных действий, так и среди населения (В. А. Горовой-Шалтан, А. И. Сысин, А. М. Терешкович, В. П. Осипов, В. И. Биншток, П. П. Кащенко и другие). Приведем пример из отчета психиатрической лечебницы Пензенского губернского земства (1907): «В 1900 г. больных с нервно-душевными заболеваниями поступило 28 человек, а к 1906 году, увеличиваясь из года в год, число это достигло 502 больных»[94]. Одной из причин такого роста числа заболевших в тот период, с точки зрения авторов-составителей отчета, явилась революция.

Следует подчеркнуть особую роль в росте психических заболеваний в России в то время «психической эпидемии». Так, психиатры отметили, что когда в Первую мировую войну немцы впервые применили химическое оружие, наблюдалась массовая фобия среди многих q)ynn населения. Была описана симптоматика, которая проявлялась в головокружениях, шаткости походки, периодической потере сознания, судорогах и т.п. В 1915 г. на одной из текстильных фабрик Москвы началась эпидемия страха отравления химическими веществами, которой были охвачены около 100 человек[95].

По данным В. И. Бинштока и Л. С. Каминского, уже в начале Первой мировой войны обнаружился значительный приток душевнобольных с фронтов (травматические неврозы, психозы и другие глубокие нарушения психической сферы). Проведенное анкетирование в 1915 г. среди психиатрических заведений, на которую откликнулось 25% всех существовавших учреждений данного типа, показало следующую неутешительную картину. Так, в 48 больницах было зарегистрировано 5833 «военных» случая, из них 2744 — душевнобольные[96], т.е. почти половина.

Огромное число сражающихся, физические лишения и страдания (недосыпание, переутомление, голодание), травмы, контузии, пьянство, усложнение и умножение устрашающих средств войны явилось неисчерпаемым источником психической травмы и последующих душевных расстройств. Кроме этого, но свидетельству В. И. Бинштока и Л. С. Каминского, огромное влияние на нервную систему имели такие неразлучные с боевыми действиями душевные волнения и потрясения, как «возбуждение при атаке, напряжение на разведке, угнетение при аресте, борьба с чувством самосохранения, горе при гибели товарищей, ужас и негодование при виде зверской жестокости и многое другое»[97].

Таким образом, на фоне Первой мировой войны происходит развитие идей о травматическом воздействии экстремальных событий на психику человека. В данный период появляются работы (Н. Н. Баженов, 1914; О. Б. Фельдман, 1914, и другие), в которых прослеживается параллель между воздействием на человека экстремальных ситуаций, которыми считались война, революции и стихийные бедствия (например, землетрясение в Мессине, 1908, в спасательной операции после которого принимали участие русские моряки). Большинство специалистов отмечали, что психические нарушения могут быть идентичными в том и другом случае, что проявляется в смене настроения, повышенной раздражительности, низкой концентрации внимания, плаксивости и т.п.

Как видим, в XX в. происходит переворот в мировоззрении людей: от центрации на личности к резкому снижению ее ценности. Человек рассматривается как материал, подлежащий переделке, перевоспитанию, усовершенствованию. Вот, например, как пишет С. И. Гусев о стратегии «улучшения» солдат: «Поскольку дело касалось человеческого материала, он был за этот период (Имеется в виду период Гражданской войны. — М. О.) “морально” улучшен»[98]. Переделать означало не только улучшить, но и обезличить и даже уничтожить. К. Э. Циолковский также был обеспокоен существующей в тот период тенденцией к нивелированию личности людей, выбивающихся из общих рамок. Вот что он писал в 1929 г.: «Сейчас человечество нс видит этих людей, нс ценит, смешивает с мелюзгой, преследует, тормозит их деятельность, лишает свободы и даже убивает»[99]. Таким образом происходит то, что знаменитый философ Г. П. Федотов назвал «взрывом антропоцентрической цивилизации».

Относительно недолгий период мирного существования в России между Первой мировой войной, революциями и Второй мировой войной также окрашен экстремальными событиями, связанными с репрессиями против мирного населения. Вспоминаются предостережения великих философов (Ф. М. Достоевский, М. Нордау, В. В. Розанов и другие) о возможности превращения людей в скорпионов, жалящих самих себя и один другого. Многие философы, психологи того времени задаются вопросом: почему же невозможно мирное существование людей?

Одну из причин ученые видят в биологии человека, которая ничем не отличается от биологии человека древнего мира. Охота как нормальный способ обеспечения человеческого бытия способствовала некогда приучению себя к убийству. Охота не для питания, а для удовольствия от убийства остается и сегодня одним из способов выражения человеческой агрессии.

Другой причиной является жажда богатства, а значит, статуса, власти, что возможно достичь, по представлениям многих, исключительно путем жестоких переворотов. В работе «Идеальный строй», написанной в 1917 г. под впечатлением ужасов Первой мировой войны и революции, К. Э. Циолковский пишет, что человечеству незачем ссориться и воевать, когда богатства земли беспредельны. Нужен научно-технический прогресс, который мирным путем приведет к богатствам. «Гораздо разумнее их искать и брать у природы, чем отнимать друг у друга. Ведь сумма богатств человечества от этого не увеличится. От этой борьбы только увеличиваются хищные свойства людей»[100].

Еще одну причину ученые обнаруживают в избытке энергии человека, требующей выхода. Так, в статье профессора И. X. Озеровой (1915) ставится проблема излишка человеческой энергии, которая должна найти себе применение вне военных действий: «Война окончится, останется огромная энергия, идущая теперь на больных и раненых, и когда раны заживут, больные оправятся, что тогда делать с этой неиспользованной, остающейся свободной энергией?»[101] Автор призывает к мирному использованию немалого потенциала человечества до этого времени столетиями жаждущего разрушений. По мнению И. X. Озеровой, для этого необходимо, прежде всего, обращение к душе человека, его воспитание. Точно так же, как художник, творя картину, скульптор, создавая статую из мрамора, чувствуют себя творцами, так и мы можем творить человека из самого драгоценного материала, какой только нам дала природа: «Мы можем стать художниками, творцами, приобретя творческую психологию, можем наносить штрихи на душу и сердце окружающих людей»[15], ведя их к миру, а не к войне.

Однако, как показывает история, высвобождение излишков энергии человека на мирные цели практически невозможно. Межвоенный период не становится в истории России менее экстремальным и наполнен множеством индивидуальных трагедий людей, погибших в лагерях, тюрьмах в результате репрессий и террора. Как писал С. Мельгунов (1924), восстановление несло с собой больше человеческих жертв, чем сама революция[103]. Красный террор стал системой, нашедшей своих идеологов, которые планомерно проводили в жизнь насилие. Мельгунов называет это явление открытым апофеозом убийств, таким орудием власти, до которого не доходила еще никогда ни одна власть в мире. И это не те эксцессы войны, которым можно найти в психологии то или иное объяснение[15]. Словосочетания «диктатура пролетариата», «красный террор» стали привлекательными лозунгами, приобрели обыденный характер, впечатались в сознание миллионов людей без критики и обдумывания, стали едва ли не бытовыми явлениями. И что самое страшное, террор как деятельность возводился до уровня высокого нравственного поступка, подвига, оправдывался борьбой за свободу, равенство, братство, а террористы воспринимались героями, решившими пожертвовать собой ради освобождения народа. Так, например, слова «террор», «террористы», «террористическая деятельность» более 300 раз употребляются в сборнике воспоминаний о брате Ленина «Александр Ильич Ульянов и дело 1 марта 1887 г.»[105], выпушенном в 1927 г., и никто из авторов данных мемуаров не задумывался тогда о терроре как о величайшем зле. Красный террор, начавшийся сразу после революции, уже трудно было остановить. Он продолжался вплоть до 1953 г. Сегодня историки спорят о количестве жертв сталинских репрессий (60 млн, 40 млн или 4 млн?). Это, конечно, важно, потому что за каждой цифрой стоит бесценная человеческая жизнь. Но необходимо обратиться к пониманию причин проявления человеческой жестокости, основаниям резкого падения морали, причинам резкого изменения психики людей даже вне, казалось бы, экстремальных событий, чтобы страшные факты истории не повторились впредь.

Одной из причин террора в межвоенный период, по мнению историков (В. Б. Жиромская, Е. С. Сенявская, А. Н. Сахаров и другие), является сформировавшийся милитаристский менталитету победителей революции (тяга к «чрезвычайщине», насилию, жестокости в отношении к неугодным), сопровождающийся стремлением к значимости. Поэтому большой террор против несогласных так активно был поддержан русским народом и приобрел массовый характер (миллионы доносов, предательство во всех слоях стало обыденным и морально оправдываемым делом). Формируется культ силы, власти, самоутверждения полуграмотного маленького человека. На передний план психологии как науки выходит проблематика комплекса неполноценности. Именно в этот период появляются работы

А. Адлера[106], в которых делается попытка объяснить экстремальные ситуации начала XX в. не только в России, но и в других странах проявлением в личности комплекса превосходства, который непосредственно связан с комплексом неполноценности. И это касается не только отдельной личности, но и целых классов, народов, стран.

Наконец, война 1941—1945 гг. вернула России ее душу, потому что сам характер войны был освободительным, и она не могла не способствовать единению народа. Война заставила общество мобилизоваться, пробудила критичность, гибкость, совесть, сознательность; забылись ужасы репрессий. От психологии как сравнительно молодой науки в тот период требовалась предельная мобилизация и концентрация сил на решении задач военного времени. Многие психологи проводили огромную работу в госпиталях с ранеными (Б. Г. Ананьев, А. Р. Лурия и другие).

Например, развивая учение 3. Фрейда о психологических защитах, А. Р. Лурия изучал такие реакции на травму, как «охранительное торможение» при экстремальном аффективном напряжении, в результате которого человек надолго может отключить себя от травмирующих влияний внешней среды, тем самым защищая психику от разрушений.

Огромное внимание Б. Г. Ананьев уделял психологическим особенностям личности бойца: сознательность, воля, совесть и др. По его словам, героическое становится типичной чертой характеров многих людей того времени, защищающих Родину. Именно в этом он видел главную причину победы над фашизмом. Тогда как фашизм ликвидировал совесть, нравственность, т.е. «человеческое в психической деятельности человека»[107]. Солдаты-разбойники, лишенные совести, сознания и нравственности, не могут стать победителями, даже если их армия многочисленнее.

Вслед за Б. Г. Ананьевым Б. М. Теплов, И. Пономарев, И. А. Каиров, Л. Н. Мосиава, Н. Д. Левитов, М. П. Феофанов и другие проводят исследования психологии личности военных (ум, воля, мужество, дисциплина, дух, смекалка и др.), ставят вопросы возможности воспитания необходимых качеств у бойцов. Как видим, наука снова обращается к индивидуальности, к внутреннему миру человека, развитию характера, способностей, творчества и т.п.

Размышляя об умственной деятельности полководца, о равновесии характера (воли) и ума, повышении психических сил в атмосфере опасности, Б. М. Теплов писал: «Если воля значительно превышает ум, полководец будет действовать решительно и мужественно, но мало разумно; в обратном случае у него будут хорошие идеи и планы, но не хватит мужества и решительности осуществить их»[108]. Анализируя деятельность и психологию великих полководцев, Б. М. Теплов пришел к выводу, что для полководца мало врожденной силы ума; ему нужен значительный резерв знаний, высокая и многосторонняя культура мысли. Способность охватить сразу все стороны проблемы, мгновенный анализ сложного материала, его систематизация, выделение существенного, выстраивание плана действий, а в случае необходимости — мгновенное изменение его — все это способствует успеху. Повышение психических сил и обострение умственной деятельности в крайне опасных ситуациях считается проявлением редкого величия духа.

Как видим, оба элемента — война и мир — присутствуют в контексте нашей цивилизации на протяжении всей истории человечества. И это не только внешние условия, связанные с войнами и революциями, это и внутренняя (психологическая) война. Как пишет Н. И. Басовская: «Мира на земле еще не было»[109]. Мы цивилизация войн, и война является реалией нашего бытия. В философско-психологическом смысле, война и мир — это бытующие представления об архетипах Ада и Рая. Ад — это та же война, что, кстати, прорисовано во всех памятниках культуры довольно предметно (конкретно и четко). Достаточно вспомнить древнеегипетскую книгу мертвых, «Божественную комедию» Данте Алигьери, фрески Микеланджело «Страшный суд». Рай (мир) остается некой абстракцией, до конца не понятой человечеством. Попытки воспроизвести Рай отражаются в том, что не вполне является реальным. Например, в «Повести временных лет» написано: «Установил Бог и день единый, в который, сойдя с небес, будет судить живых и мертвых и воздаст каждому по делам его: праведникам — Царство Небесное, красоту неизреченную, веселие без конца и бессмертие вечное, грешникам же — мучение огненное, червь неусыпающий и мука без конца»[110]. Как видим, Рай не столь предметен, как Ад. Однако с громких криков о мире начинались все без исключения войны. Достаточно вспомнить слова Блаженного Августина: «Целью войны является мир». Призыв к миру в конфликтах зачастую применяется заинтересованными сторонами для повышения общей мотивации к сражению.

Как видим, экстремальные события (войны, революции, катастрофы) дают представление о колоссальном потрясении в нервно-психическом здоровье людей, в некоторых случаях являясь толчком к проявлению тяжелых психических недугов. Одновременно с этим, экстремальные события способствуют коллективному возбуждению и аккумулированию накапливающейся энергии людей, страданиям, которые очищают душу человека от агрессии и зла.

При обращении к истории становления и развития экстремальной психологии как особой сферы знаний мы сделали попытку соотнести этапы развития психологического знания с этапами общественно-исторического развития некоторых стран и прежде всего России. Проблематика экстремальной психологии до сих пор является частично закрытой, многие исследования не стали общедоступными в связи со спецификой предмета исследования. Однако междисциплинарный характер экстремальной психологии позволяет обратиться к изучению и анализу совокупности социальных, общественно-политических и культурных феноменов в жизни общества. Большое значение для изучения проблем экстремальной психологии как молодой науки имеет обращение к историческим, философским, культурологическим, социологическим источникам, а также к художественной литературе, в обобщенном виде представляющим общий дух того или иного исторического периода.

К факторам активного развития экстремальной психологии можно отнести войны, революции, техногенные катастрофы, кризисные явления в общественной жизни (возникновение экстремистских идей), развитие науки (философии, психиатрии, психологии, в том числе военной).

Психологический практикум

I. Поразмышляйте над причинами стремления человека к экстремальности. Каким образом это отражено в истории развития человечества? Оформите свои размышления в виде эссе.

II. Представьте этапы развития экстремальной психологии в виде схемы (таблицы), в которой будут выделены исторические вехи и наиболее яркие достижения науки на том или ином этапе.

III. Посмотрите передачу «Стихийные группы. Власть толпы»[111] из цикла передач «Теория невероятности». Первый канал, 2007—2008.

Ответьте на вопросы:

  • 1. Что означает «стадное чувство толпы»?
  • 2. Какие свойства у толпы? Почему в толпе разум уступает инстинктам?
  • 3. Что такое охлократия?
  • 4. Какие виды толпы выделяют? Что такое окказиональная толпа, конвенциональная толпа, стяжательная толпа, паническая толпа?
  • 5. Чем опасна зараженность психологической инфекцией в толпе?
  • 6. Какие исторические примеры власти толпы вам запомнились?
  • 7. Какими характеристиками обладают вожаки толпы? Насколько сложно управлять толпой?
  • 8. Какие исторические примеры конструктивного управления толпой вам запомнились? В чем они заключались?

IV. Посмотрите программу «Человек и война. Психология массовой эйфории» из цикла «Власть факта»[112], телеканал «Культура».

Ответьте на вопросы:

  • 1. Что делает война с человеком и с миром?
  • 2. 11асколько война разрушает мораль общества?
  • 3. Какие исторические примеры вам запомнились?

  • [1] Сикорский И. А. О психологических основах национализма. Киев : ТипографияИ. Н. Кушнерев и К°, 1910. С. 9. (Здесь и далее цитаты из источников, изданных до 1918 г.,приводятся в современной орфографии.)
  • [2] Гомер. Илиада. М. ; Л. : Гос. изд-во художественной литературы, 1949. URL: http://royallib.com/book/gomer^iliada.html (дата обращения: 07.10.2016).
  • [3] Кайуа Р. Миф и человек, человек и сакральное. М.: ОГИ, 2003.
  • [4] Лебон Г. Психология социализма. СПб.: Тип. акц. общ. «Слово», 1908. С. 127.
  • [5] Реньяр П. Умственные эпидемии. Историко-психиатрические очерки. СПб.: Типография и хромолитография А. Траншель, 1889. С. 12.
  • [6] Отщ М. Жалоба / пер. Л. Гинзбурга // Немецкая поэзия XVII века. М.: Художественная литература, 1976. URL: http://wvw.vorld-art.ru/lvric/lyric.php?id=8148 (дата обращения:07.10.2016).
  • [7] Вольтер Ф. Высказывания, цитаты и афоризмы // Афоризмы великих людей. URL:http://vvww.vvisdoms.ru/pavt/p44a.html (дата обращения: 07.10.2016).
  • [8] Вольтер Ф. Высказывания цитаты и афоризмы.
  • [9] Повесть временных лет / сост., примем, и ук. А. Г. Кузьмина, В. В. Фомина ; вступ. ст.и перевод А. Г. Кузьмина ; отв. ред. О. А. Платонов. М. : Институт русской цивилизации ;Родная страна, 2014. С. 162.
  • [10] Повесть временных лет. С. 201.
  • [11] Слово о полку Игореве. URL: http://old-russian.chat.ru/08slovo.htm (дата обращения:07.10.2016).
  • [12] Толстой Л. Н. Война и мир. Т. 3. С. 2. URL: http://az.lib.rU/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_0060.shtml (дата обращения: 07.10.2016).
  • [13] Там же. С. 110.
  • [14] Там же. С. 298.
  • [15] Там же.
  • [16] Французы в России: 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. М.,2012. С. 177.
  • [17] Там же. С. 536.
  • [18] Там же. С. 174.
  • [19] Там же. С. 175.
  • [20] Раевский А. Воспоминания о походах 1813 и 1814 годов. М. : Университетская типография, 1822. С. 66.
  • [21] Там же.
  • [22] Французы в России. С. 359.
  • [23] Раевский Л. Воспоминания о походах 1813 и 1814 годов. С. 66.
  • [24] Нордау М. Вырождение. СПб.: Типография П. П. Сойкина, 1894. С. 225.
  • [25] Нордау М. Вырождение. С. 225.
  • [26] Французы в России. С. 528.
  • [27] Там же. С. 571.
  • [28] Там же. С. 138.
  • [29] Де Ла-Флиз Д. Поход Наполеона на Россию в 1812 году. М.: Московское Книговедческое Товарищество «Образование», 1912. С. 72.
  • [30] Раевский Л. Воспоминания о походах 1813 и 1814 годов. С. 58.
  • [31] Там же. С. 66.
  • [32] Кавалерист-девица. Происшествие в России. Издал Иван Бутовский. СПб.: Военнаятипография, 1836. С. 274.
  • [33] Там же. С. 104.
  • [34] Будко Л. А., Журавлев Д. Л. Роль военной медицины в победе русской армии в Отечественной войне 1812 г. // Вестник СПбГУКИ. 2012. № 4 (13). С. 52.
  • [35] Говоров Я. И. Последние дни жизни князя Петра Ивановича Багратиона. СПб. : Морская типография, 1815. С. 34.
  • [36] Де Ла-Флиз Д. Поход Наполеона на Россию в 1812 году. М.: Московское Книговедческое Товарищество «Образование», 1912. С. 35.
  • [37] Там же.
  • [38] Там же.
  • [39] Там же. С. 36.
  • [40] Роос Г. У. С Наполеоном в Россию: Воспоминания врача о походе 1812 г. СПб. : Лит.науч. кн-во, 1912. С. 20.
  • [41] Мудров М. Я. Избранные произведения / под ред. и вступительной статьей Л. Г. Гукасян. М.: Изд-во АМН СССР, 1949. С. 55.
  • [42] Там же. С. 141.
  • [43] Мудрое М. Я. Избранные произведения. С. 159.
  • [44] Там же. С. 160.
  • [45] Пирогов II. Начала общей военно-полевой хирургии, взятые из наблюдений военного-спитальной практики и воспоминаний о крымской войне и кавказской экспедиции. Дрезден :Типография Э. Блохмана и сына, 1866. С. 312.
  • [46] Сербский В. П. Руководство к изучению душевных болезней. Студенческая Медицинская Издательская Комиссия, 1906. С. 153.
  • [47] Адамович Л. О столбняке в особенности же травматическом. Диссертация, представленная в конференцию императорской С.-Петербургской медико-хирургической академиидля получения степени доктора медицины. СПб.: Типогр. Иосафата Огризко, 1863. С. 9 10.
  • [48] Сорель А. Европа и французская революция. СПб. : Издание Л. Ф. Пантелеева, 1908.С. 157.
  • [49] Карамзин Н. М. Сочинения : в 2 т. Т. 1. Л.: Художественная литература, 1984. С. 314.
  • [50] Там же. С. 316.
  • [51] Достоевский Ф. М. Бесы. М.: Художественная литература, 1990. С. 122.
  • [52] Там же. С. 123.
  • [53] Там же.
  • [54] Там же. С. 391.
  • [55] Там же. С. 393.
  • [56] Там же. С. 392.
  • [57] Лейкснер О. фон. Наш век. Общий обзор явлений в облаети истории, искусства, наукии промышленности последнего столетия. Кн. 1—2. СПб.: А. Суворин, 1881 — 1883. С. 231.
  • [58] Нордау М. Вырождение. С. 27.
  • [59] Там же. С. 38.
  • [60] Там же. С. 47.
  • [61] Реньяр П. Умственные эпидемии. С. И.
  • [62] Сербский В. П. Руководство к изучению душевных болезней. Студенческая Медицинская Издательская Комиссия, 1906. С. 152.
  • [63] Там же.
  • [64] Там же.
  • [65] Срезневский В. В. Испуг и его влияние на некоторые физические и психические процессы. Экспериментальное исследование с обзором учений об эмоциональных состояниях.Диссертация на степень доктора медицины. СПб., 1906. С. 6.
  • [66] Штейнталь X. Мысли о народной психологии / пер. П. Гильтебрандт. Перепечатаноиз 1 и 5 выпуска Физиологических записок. Ред. А. А. Хованский. Воронеж, 1864. С. 9.
  • [67] Лебон Г. Психология социализма. СПб.: Типография акц. общ. «Слово», 1908. С. 81.
  • [68] Там же.
  • [69] Там же. С. 79.
  • [70] Бехтерев В. М. Роль внушения в общественной жизни. Речь, произнесенная В. М. Бехтеревым в актовом годичном собрании Императорской Военно-Медицинской Академии18 декабря 1897 года. СПб.: Издание К. Л. Риккера, 1898. С. 52.
  • [71] Там же. С. 53.
  • [72] Коропчевский Д. А. Психология войны. СПб.: М. М. Ледерле и К°, 1892.
  • [73] Там же. С. 3—4.
  • [74] Там же. С. 4.
  • [75] Там же. С. 32.
  • [76] Зыков А. Как и чем управляются люди. Опыт военной психологии. СПб.: ТипографияВысочайше утвержд. тов-ва «Общественная польза», 1898.
  • [77] Станиловский Л. М. Травматические неврозы. Неврозы вследствие несчастных случаев.Этиология, клиника, диагноз, экспертиза : для экспертов, не специалистов по невропатологии и психиатрии. М.: типография торг, дома М. В. Балдин и К°, 1910.
  • [78] Там же. С. 26.
  • [79] Пивоваров Ю. Русский XX век в культурно-историческом контексте. 1-я лекция. Телеканал «Культура». Телевизионный проект Academia. URL: https:// http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/20898/episode_id/155189/video_id/155189 (дата обращения: 07.10.2016).
  • [80] Россия и СССР в войнах XX века / под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева. М.: Олма-пресс, 2001.
  • [81] Реньяр П. Умственные эпидемии. С. 288.
  • [82] Бердяев Н. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М., 1918.С. 178.
  • [83] Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. Сергиев Посад, 1917. С. 2.
  • [84] Горький М. Несвоевременные мысли // Новая Жизнь. № 2. 20 апреля (3 мая) 1917 г.
  • [85] Меницкий И. В. Революционное движение военных годов. М. : Из-во Коммунистической академии, 1925. С. 119.
  • [86] История великой войны / под ред. А. Д. Шеманского. М. : Издание т-ва Н. В. Васильева, 1915. С. 251.
  • [87] Нордау М. Вырождение. С. 436.
  • [88] Розанов В. В. В чаду войны. Петроград ; М.: Книгоиздательство «Рубикон», 1916. С. 29.
  • [89] Там же. С. 30.
  • [90] Меницкий И. В. Революционное движение военных годов. С. 406.
  • [91] Меницкий И. В. Революционное движение военных годов. С. 406.
  • [92] Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. С. 28.
  • [93] Кабанес О., Пасс Л. Революционный невроз. М., 1998.
  • [94] Разные известия. Революция и душевные болезни // Вестник полиции. Еженедельныйжурнал с иллюстрациями. 1908. № 21. С. 17—18.
  • [95] Щиголев И. И. Уровень социального состояния общества и психические эпидемиив России в XVIII — начале XX столетия. Материалы XII Съезда психиатров России. М.,1—4 ноября 1995. С. 135—136.
  • [96] Щиголев И. И. Уровень социального состояния общества... С. 135—136.
  • [97] Бипшток В. И., Каминский Л. С. Народное питание и народное здравие в войну 1914—1918 гг. М.; Л. : Государственное издательство. Отдел военной литературы, 1929. С. 61.
  • [98] Гусев С. И. Гражданская война и Красная армия. М. : Государственное издательство,1925. С. 15.
  • [99] Циолковский К. Э. Миражи будущего общественного устройства : сб. ст. М.: Луч, 2010.С. 197.
  • [100] Там же. С. 17.
  • [101] История Великой войны. С. 123.
  • [102] Там же.
  • [103] Мельгунов С. Красный террор. М.: Постскриптум, 1990.
  • [104] Там же.
  • [105] Александр Ильич Ульянов и дело 1 марта 1887 г. / сост. А. И. Ульянова-Елизарова.М.; Л.: Государственное издательство: Печатный двор, 1927.
  • [106] Адлер А. Наука жить. Киев : Port-Royal, 1997. С. 57—62.
  • [107] Ананьев Б. Г. Очерки психологии. Лениздат, 1945. С. 47.
  • [108] Теплое Б. М. Ум полководца. URL: http://www.psychology-online.net/articles/cloc-1603.html (дата обращения: 07.10.2016).
  • [109] Басовская Н. И. Война и мир в истории цивилизации (постановка проблемы на материале древней и средневековой истории) // Вестник РГГУ. № 13 (135). 2014. С. 9—14.
  • [110] Повесть временных лет. С. 131.
  • [111] URL: https://www.youtube.com/watch?v=6UvdpT4Nwrg (дата обращения: 07.10.2016).
  • [112] URL: http://eradoks.com/istoriya/641-vlast-fakta.html (дата обращения: 07.10.2016).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >