Мировоззрение и культура мезолитических людей

Мировоззрение людей в эпоху мезолита развивалось медленно и постепенно. В голове первобытного человека перемешивались верные и неверные представления, рациональные и иррациональные знания. В мезолите уже умели пользоваться рычагом. Существовали и медицинские знания. Умели прижигать змеиные укусы, давать противоядия, делать припарки, холодные и горячие компрессы, кровопускание и с помощью разных средств останавливать кровь, делать массаж, перевязки, вправлять вывихи, удалять больные зубы, лечить переломы, применяя шины, делать такие сложные хирургические операции как ампутации и трепанации, залечивать раны, справляться с простудой, устраивая, например, паровую баню, избавляться от нарывов, лечить желудок, очищать кожу, дезинфицировать. В качестве лекарств использовали различные минералы, многочисленные лекарственные травы и средства животного происхождения: глину, речной ил, золу, касторку, смолу эвкалипта, луковицы орхидеи, жир игуаны, мочу и т.п. Лечением обычно занимались знахари, которые помимо лекарств широко использовали психотерапию [4, с. 197-198; 236, 229], сочетая рациональное лечение с заговорами.

Знания членов племени ограничивались преимущественно знакомством с территорией племени и ближайших соседей. Собственные ощущения, восприятия и представления человека переносились им на окружающий мир, включая неживые предметы, т.е. антропоморфиза- ция природной среды продолжалась. Точно таким же образом живой и неживой природе приписывались отношения, существующие в настоящий момент в родном племени, фратрии, роде, общине. Знания об окружающем мире складывались главным образом из стереотипов, которые закреплялись в культурном фонде своей социальной общности. С детства воспитывалась вера в авторитет «стариков», и представления об окружающей среде, выработанные ими, превращались в коллективные стереотипы, которые закреплялись в процессе социализации через традицию в родительском воспитании, в подготовке к инициациям и во время самого обряда посвящения, закрепляемые через эмоционально-психическое «заражение», в вере в эрудицию и непогрешимость главарей и старших. Если у старейшин складывались ошибочные представления, то они также закреплялись в общественном сознании, а рядовые члены общины, принимали коллективные «знания» на веру, почти никогда не сомневаясь в их истинности. Как у современного ребенка может вызывать опасение и страх безобидная божья коровка, а у человека, незнакомого с пресмыкающимися — веретеница или уж, так и первобытный человек опасался и боялся всего незнакомого и непонятного. Путаясь в цепи причинно-следственных связей, первобытный человек испытывал опасение и страх перед непонятным, и естественная причина события или связь между, возможно, и не связанными между собой событиями получала ошибочное, фантастическое и, иногда, сверхъестественное, мистическое объяснение [148, с. 28-32, 58-60, 85-89, 107, 140, 203). Тогда необъяснимая причина реального явления или связь непонятых событий принимала форму таинственной сверхъестественной, мистической силы.

Представления первобытных людей отличались прекрасным знанием конкретики, требуемой суровой необходимостью обеспечить выживание. Они прекрасно знали георгафию территории своей общины и племени, хорошо ориентировались по небу, знали разные свойства многих минералов, весь окружающий животный и растительный мир, свойства растений и повадки животных. Отсюда мышлению первобытного охотника (которому было важно знать какого вида птица сидит на каком конкретном дереве, растущем в конкретной местности) была присуща конкретность, отразившаяся в языке как индивидуализация предметов и процессов, и неумение вырабатывать общие, абстрактные понятия: дерево, рыба, птица. Индивидуализация отражена практически в каждом современном языке. Так, например, если для довольно поздно позаимствованной у соседей козы в русском языке нет никаких иных слов кроме однокоренных «козел», «коза», «козочка», «козлёнок», то для давно одомашненной лошади существуют такие понятия как «лошадь», «конь», «рысак», «скакун», «тяжеловоз», «битюг», «кобыла», «жеребец», «выжилок», «мерин». Конкретное мышление порождало и конкретное счисление, специфические названия для чисел, при счёте предметов, различающихся по форме или другим качествам: для плоских и круглых, живых и неживых. Счёт ещё не отделился от предметов, и считали до двух, трёх, четырёх или пяти, складывая затем двойки или другие маленькие числа, но главным образом считали по пальцам (что придавало счету периодичность), а если их не хватало, то по частям руки, груди. Часто исходили из числа пальцев на руках, что дало десятичный счет, а у кельтов исходили из числа пальцев на руках и ногах, что и отразилось в наименовании цифр во французском языке. Длину и ширину измеряли пальцами или ногтями, ступнями, локтями, расстояния — шагами, по полету стрелы, по дневному переходу. Возникли представления о времени по смене дня и ночи, по месяцу, по сезонам, обеспечивающим обилие воды, растительной пищи и дичи, или приносящим засуху и голод [4, с. 196-199, 299; 148, с. 133, 153-161].

Язык неоантропов по сравнению с языком неандертальцев несомненно далеко продвинулся в своём развитии. Трудно судить о языке палеолита, но языки мезолитических племён уже обладали примерно таким же грамматическим составом и строем как современные языки. В языках уже были имена существительные, местоимения, глаголы, наречия и начали возникать числительные. Указательно-усилительные частицы (как например частица «иу» в древнеегипетском языке, означающая нечто подобное русским словам «вот», «смотри») или указательные местоимения (как «ке» у индейцев племени кламат) превращались во вспомогательные глаголы. Не только у вымерших в XIX веке тасманийцев, находившихся на стадии конца верхнего палеолита ещё не было прилагательных. Для того, чтобы сказать, что предмет твёрдый они говорили «как камень», вместо «высокий» — «длинноногий», вместо «круглый» — «как луна» или «как шар» и т.п. Даже находившиеся в конце эпохи сменившего мезолит неолита меланезийцы архи- пеллага Бисмарка не знали обозначения чёрного цвета, поясняя, что чёрный предмет имеет вид (цвет) вороны. Тем не менее уже появились зачатки пиктографии, чаще всего изображающие последовательность сцен охоты, а также условные (абстрактные) изображения событий, понятные только после разъяснения посвящённым [4, с. 199; 148, с. 122, 135-136].

Искусство мезолита продолжало развиваться. Появился орнамент [4, с. 166], продолжалось изготовление костяных женских статуэток. Участилось изображение голов животных на рукоятках орудий охоты. Стало больше наскальных изображений со сценами охоты и религиозных церемоний, изображающих пляшущих в масках людей [4, с. 201- 202]. У современных им мезолитических племен европейцы наблюдали танцы ритуальные и бытовые, военные, мужские и женские, слышали песни: ритуальные, военные, любовные, бытовые и т.п. К этому времени появился уже значительный набор музыкальных инструментов: ударных, состоящих из колотушек, дощечек, кожи, натянутой на раму, щипковых, ведущих происхождение от титевы лука, духовых, включающих разного рода флейты и трубы [4, с. 165, 169, 201-202].

Фольклор в мезолите достиг значительного развития. Прежде всего, это — мифы, священные предания, объсняющие происхождение людей, окружающего мира и знаний. Совершенствовались мифы о тотемных предках, представлявшихся то в виде людей с повадками животных, то в виде животных, ведущих себя как люди. Они ходят по земле, добывают пищу, общаются с себе подобными и превращаются в какие-то предметы в местах почитания тотемов. Действие мифов относится к неопределённо далёкому времени, и ссылка на события этого времени достаточна, чтобы обосновать необходимость веры в эти события и законность происходящих из этой эпохи обычаев и обрядов. Появились мифы, рассказывающие о небесных явлениях, в которых проявились одушевление, антропоморфизация и олицетворение природы. Например, в ряде мифов австралийских аборигенов небо представляляется стоящим на деревянных «ногах», а на нём живет солнце — женщина, некогда обитавшая на земле, которая днем ходит по небу, а ночью спускается на землю, чтобы посетить родину, месяц — мужчина, по воле судьбы отправившийся на небо. Известны и другие мезолитические, например, космогонические мифы о происхождении звёзд, Млечного Пути, фаз луны, радуги и т.п., много мифов о происхождении животных и специфике их внешнего вида: форме хвостов, цвете перьев. Мифические небожители, взбираясь на небо и гуляя по нему, совершают эти и другие сверхъестественные поступки, но они ещё живут в мире, подобном человеческому, а не в отдельном сверхъестественном мире. Часть традиционных рассказов о тотемических предках, представлявшихся в образе получеловека, в мезолите превратилась в мифы о «культурных героях», объясняющие происхождение природных явлений, людей, знаний и вещей. В них в качестве культурных героев выступают человек-ящерица, летучая мышь, белый и черный соколы и подобные им другие полуживотные- полулюди, явно происходящие от тотемных предков. В редких случаях ими бывают олицетворения природы. Культурные герои изображаются в мифах как необыкновенные существа, похитившие для людей огонь или научившие его добывать, установившие правила вступления в брак, инициации и т.п. Более того, в некоторых мифах они являются демиургами (творцами) людей. Для Австралии и Океании характерны мифы о «доделывании» культурными героями людей из кусков глины, дощечек, животных [228, с. 129-130; 236, 240-248; 240, с. 67, 71; 241, с. 540].

В конце мезолитической эпохи усиливается почитание отдельных старейшин, которые приобретают наибольший авторитет в своем племени, а, порой, и среди соседних племён, и эти события отражаются в мифах, где появляются культурные герои в виде живущих на небе великих существ, создавших часть мира, людей и научивших их многому полезному. У плёмен юго-восточного побережья Австралии существует представление о Дарамулуне, который изображается клинохвостым орлом, соколом, но, чаще, в человеческом образе. Ему приписываются многие полезные знания, а в некоторых мифах он — «создатель всех вещей». Считается, что он следит с неба за людьми и сердится, когда они нарушают данные им законы. Во время обрядов инициаций Дарамулуиа изображают в виде человека. У группы других австралийских племен примерно ту же роль выполнял Байаме, некогда бывший колдуном и живший на земле. Подобные мифические образы были известны и другим племенам юго-востока Австралии [236, с. 242-243]. В образах Дарамулуна и Байаме слились черты тотемных предков, культурных героев, покровителя инициаций и устрашителя непосвящённых. Им ещё не поклоняются, от них не ждут помощи, но их бояться непосвящённые, и от них как от культурных героев до бога — один шаг. Не исключено, что в их культах сказалось влияние христианских миссионеров.

От мифов ещё не отделились сказки, в основе которых также лежали мифы, которые перестали безоговорочно приниматься на веру и стали обрастать интерпретациями и сочинениями сказителей. В последующую эпоху часть мифов стала превращаться в волшебные сказки о необыкновенных событиях и приключениях, а другая в бытовые сказки — назидательные рассказы. Многие (и, прежде всего, посвятительные) обряды превратились в театрализованные представления, в которых разыгрывались мифологические события, сопровождаемые песнями и танцами [4, с. 202].

Первобытные формы религии достигли в мезолите расцвета. Возникнув из неверной интерпретации реальности, в которой непонимание естественных явлений и связей между ними вело к объяснению их сверхъестественными причинами, первобытная религия в мезолите уже соединила веру в сверхъестественные силы, веру в возможность воздействия на них с помощью особых ритуалов и веру в людей, способных направить сверхъестественные силы на пользу людям. Сохранялась вера в сверхъестественную силу фетишей. Австралийские аборигены, например, верили во вредоносную магическую силу. Теперь магией занимались преимущественно колдуны (хотя бытовые и производственные магические действия могли производить рядовые общинники), которых стали делить на «белых» колдунов — знахарей, занимающихся лечением и рациональными средствами и произнесением магических формул или проведением магических ритуалов, вызыванием дождя или другими действиями, которые должны были привести к полезному результату, и на «чёрных» колдунов или собственно колдунов, магические действия которых могли принести вред. Обычно один и тот же колдун, считался способным как принести пользу, так и нанести вред, хотя начиналась и их дифференциация. Обычно свои колдуны признавались хорошими, а иноплемённые — опасными. Например, автору, собиравшему этнографический материал в Архангельской областив 1964-1966 гг. не раз доводилось слышать от своих респондентов, что колдуны коми «сильнее» русских колдунов. Магические действия в эпоху мезолита стали настолько разнообразными, что существует несколько способов систематизации видов магии: по субъекту, совершающему магический обряд (бытовая или профессиональная), по назначению (промысловая, вредоносная, лечебно-предохранительная, любовная, погодная и т.п.), по способу воздействия (вербальная, контактная, инициальная, парциальная, имитативная) [4, с. 204, 206; 236, с. 229, 232; 241, с. 426-501]. Важнейшей среди видов магии была промысловая.

Тотемизм в мезолите достиг наивысшего развития. Теперь каждый человек верил, в родство или дружбу с тотемом: неодушевлённым предметом, растением или, чаще, животным. Чаще всего в то, что его род происходит от единого предка. В священном родовом тотемическом мифе (который время от времени, особенно в ходе инициаций, разыгрывался для членов тотемической группы) этот предок представлялся в виде тотемного животного (или неодушевлённого предмета), который вёл себя подобно человеку. Члены племени волка искренне считали себя волками, члены племени ворона — воронами. Считалось, что между родом и тотемом существует как бы договор, согласно которому люди рода тотема, например, кенгуру не должны убивать кенгуру, не причинять ему вред, не есть мяса тотема, а, наоборот, способствовать его размножению, для чего совершались специальные магические обряды. Тотем со своей стороны должен всячески помогать своему роду, предже всего в охоте. С тотемом и его историей было связано некое священное место (в котором совершались церемонии тотемической группы), хранящиеся там имеющие к нему отношение священные предметы, а поскольку тотем являлся прародителем, то считалось, что в этом месте (а часто и во многих других связанных с тотемом местах) тотемный предок оставлял «детские зародыши», которые входили в тело каждой проходящей рядом женщины рода данного тотема, в результате чего она забеременеет. Отчасти из веры в родство с тотемом (а отчасти из засадной охоты, когда охотник, приманивая животное, подражал его крику и прикрывался его шкурой, перьями) возникла вера в возможность тотема превращаться в человека и, наоборот, человека в тотема, потому члены рода, например, ворона во время священных обрядов надевали маски, изображающие голову ворона, украшали себя перьями, могли прилаживать хвосты, красить тело в чёрный цвет. Точно также члены рода волка надевали на себя волчью шкуру с волчьей головой. Обычно раз в году члены рода убивали животное, принадлежащее к виду их тотема, и с предосторожностями и извинениями поедали его мясо или какой-то внутренний орган для единения с тотемом, усвоения его качеств. Кроме родовых, верили ещё в общефратриальных тотемов, поскольку фратрии некогда были родами. Существовали также половые тотемы, общие для всех мужчин племени и общие для всех женщин. Происхождение этого поверья пока не выяснено. В конце мезолита у некоторых людей (особенно у колдунов) появились личные тотемы [236, с. 223]. Наконец, у некоторых племен возникла вера, что у родового тотема есть косвенно связанные с ним «принадлежащие» ему тотемы («субтотемы»), которые также становились тотемами членов рода. Иногда все природные предметы, окружающее племя, делились между его фратриями и могли рассматриваться как субтотемы [236, с. 209-225].

Скорее всего незадолго до мезолита возник анимизм — вера в души и духов. Души, по представлениям верящих в них людей, пребывали в теле человека, по внешнему виду строго соответствовали его телу, но могли покидать его во время сна, обморока или болезни. Духи существовали вне человека и были связаны не только с человеком (например, дух умершего), но и с окружающей природой. Нередко души и духов путали и сами анимисты и их исследователи. Большая часть духов считалась вредной, но были и хорошие духи, боровшиеся с вредными и помогавшие людям. По представлениям людей мезолита после смерти души покойников продолжали существовать. Они или находились в могиле и возле могилы, или отправлялись в далекую сторону (на остров, на небо, под землю), где они живут и радуются, потому, что там много еды, или перевоплощались вернувшись в «детский зародыш», войдя в тело женщины и потом в новорожденного [3, с. 193; 232-236].

В связи с представлением о душах и духах возникло множество способов захоронения: оставление, погребение, воздушное трупоположение, потопление, мумификация, частичное поедание, кремация и сочетание перечисленных способов. Похороны сочетали в себе четыре момента: один рациональный — избавиться от трупа и три иррациональных: уберечься от вреда с его стороны (для чего иногда связывали мертвецов или уродовали труп), задобрить дух покойного и помочь ему в загробной жизни (С этой целью в могилу клали еду и вещи покойного.). Похоронные обряды заключались главным образом в выражении горя через оплакивание умершего и нанесение себе побоев или ран). По- видимому, в мезолите повсеместно бывали случаи каннибализма, который никогда не был нормой жизни, а случался, преимущественно, лишь в случае смертельного голода. Однако у некоторых племён требовалось, чтобы родственники при похоронах съедали определённые части тела умершего. Случалось также, что воины после сражения поедали некоторые части тела убитых ими врагов (чаще всего сердце, костный мозг или почечный жир). Этого требовал магический ритуал, связанный с представлением, что такое поедание позволяет вместе с «едой» усвоить и лучшие качества умерщвленного: его силу, смелость, ум, знания, удачу [236, с. 234-239], также как и при поедании мяса тотема.

С верой в духов связано представление о духе-страшилище, убивающем или даже пожирающем мальчиков, а затем воскрешающим их в новом качестве во время инициаций. У австралийских аборигенов он представляется страшным человеком на одной ноге с другой, носимой им на плече, у ряда африканских племён — «получеловеком» на одной ноге, у которого есть только одна половина тела. Иногда в качестве страшилища выступает фантастический змей, «пожирающий» неофита, или иное чудовище. Иногда обряд поглощения сопровождался устрашающими звуками, приписываемыми злому духу, наводившими ужас на непосвященных. После обряда неофитам поясняли, что всё, что с ними происходило делали люди, а не духи, и жуткие звуки производили безобидные гуделки, но для непосвященных всё должно оставаться в тайне, и они должны верить в духа-убийцу [236, с. 208, 241]. Таким образом возникали представления о сверхъестественных силах, искусственно насаждаемые среди непосвященных, которые способствовали поддержанию власти колдунов и старейшин, но и посвящаемым иногда рассказывали мифы о культурных героях (которые скрывались от непосвященных), в которые посвященные должны были верить.

В конце мезолитической эпохи начали складываться культы хозяев стихий. У многих народов Сибири, части индейцев, у славян и т.д. возникло, например, представление о медведе как хозяине леса [3, с. 187, 192], в котором соединились тотемистические представления, вера в духов и отражение возрастающей власти отдельных старейшин.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >