ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА

Язык издавна привлекал внимание философов. Целый ряд интересных соображений о языке мы находим уже в античности — у Сократа, Платона, Аристотеля. Итальянские гуманисты эпохи Возрождения, пристально изучая древнегреческий и латинский языки, заложили основы классической филологии, ставшей впоследствии родоначальницей целого семейства наук о языке. Интерес к философскому осмыслению языка резко возрастает с конца XVIII — начала XIX в. Немецкий естествоиспытатель и философ В. Гумбольдт (1767— 1835) сформулировал положение о том, что язык представляет собой особого рода реальность, характерной чертой которой является саморазвитие, производство самого себя. Г. Гегель подчеркивал роль языка в процессе формирования человека, его сознания и мышления. В целом в XIX в. сложилось философское представление о языке, ставшее классическим. Оно явилось отправной точкой и основой для осмысления языка философами XX столетия.

С позиций классических представлений языку отводится исключительно важная роль в жизни человека и общества. Язык в собственном смысле является исключительным достоянием человека как существа разумного, поэтому говорить о языке животных или, например, птиц можно лишь метафорически. Язык тесно связан с мышлением человека, со способностью абстрагирования, т.е. мысленного вычленения отдельных качеств и рассмотрения их в известной независимости от предмета и от остальных его свойств. Только с помощью языка человек в состоянии формулировать абстрактные понятия, а именно они являются важнейшим инструментом познания и мышления. Кроме того, язык — необходимое условие и средство социализации индивида, а без социализации, т.е. без совместной жизнедеятельности с другими людьми, без усвоения социальных норм, правил, культуры, без освоения достижений, созданных трудом многих поколений, человек немыслим как человек. Наконец, язык выполняет целый ряд общественных функций. Одна из важнейших — коммуникативная, функция общения. Таким образом, «человек», «язык», «общество» — понятия однопорядковые, одно не мыслимо без другого, одно раскрывается через другое.

В целом классическая мысль ориентирована на подчеркивание значения языка, на его высокую оценку. В отдельных случаях она, конечно, обращала внимание на опасности, скрытые в языке, однако эти опасности представлялись легкопреодолимыми по мере их обнаружения. Так, широкую известность получила, например, критика «идолов рынка» английским философом Ф. Бэконом. «Идолами рынка» (или «рыночной площади») Ф. Бэкон называл те, часто незамечаемые людьми причины, которые толкают их к небрежному пользованию языком. Небрежное отношение к языку, к слову, невнимание к правильности и точности языка способны внести в отношения людей сумятицу, подобную той, которую можно наблюдать на рыночной площади в базарный день. Так нередко бывает и в науке. Однако Ф. Бэкон в целом не обнаруживает сомнений в том, что «идолы» будут со временем побеждены.

Вряд ли оценка роли и значения языка современной философией может быть охарактеризована как пессимистическая, хотя известная доля пессимизма, несомненно, имеет место. Однако более точно современное отношение к языку следует охарактеризовать как реализм, или реалистический оптимизм. Философия XX в. видит в языке не только несомненное благо человека, но и опасность. Дело не только в том, что люди порой обнаруживают неумение пользоваться языком и от этого страдают. Главное состоит в особенностях самого языка — язык по самой своей природе таков, что «расставляет ловушки», создает опасности. В связи с этим роль языка современной философией представляется в значительной мере по-новому.

Многие философы XX в. пришли к выводу, что власть языка простирается настолько, что в известном смысле язык творит реальность. Власть слова такова, что, используя те или иные слова, мы создаем или исключаем из жизни те или иные предметы. Один из тезисов современной философии языка можно сформулировать так: «Сказать — значит в определенном смысле создать, сотворить». Однако этот тезис нуждается в правильном истолковании. Совершенно справедливо: сколько ни говори «халва», во рту слаще не станет. Однако если в словаре человека отсутствует слово «халва», то не исключено, что ему так и не доведется ее попробовать или вообще узнать о ее существовании. Слово не обладает магической силой превращать «камни в хлеба». Однако если, например, в обществе, взявшемся строить капитализм, под словом «капитализм» молчаливо подразумевается состояние, в котором за норму приняты алчность, стремление к наживе, пренебрежение к жизни и достоинству человека, разбой и стяжательство, то будет построено именно такое общество. И оно будет разительно отличатся от того, где в слово «капитализм» вкладывается совсем иной смысл, например тот, который придал ему известный немецкий философ и социолог М. Вебер (1864-1920). Согласно последнему, капитализм связан, в частности, с этикой аскетизма, т.е. с готовностью и умением отказывать себе в жизненных удовольствиях, с верностью избранной профессии, с чувством долга, с незыблемостью правила выполнять взятые на себя обязательства, с уважением к чести и достоинству личности и т.п.

Таким образом, следует признать, что отношение языка и реальности отличается особой сложностью. Обратим внимание на некоторые из вскрытых современной мыслью особенностей этого отношения.

Первую из особенностей можно проиллюстрировать своеобразным примером. Известный лингвист, академик Л.В. Щерба (1880-1944) предложил однажды на лекции студентам-филологам разобрать по частям речи и членам предложения фразу: «Глокая куздра штеко буд- ланула бокра и кудрячит бокренка». Очевидно, что ни одно слово в данной фразе не имеет смысла, однако она построена в полном соответствии с правилами грамматики русского языка. Можно указать в ней подлежащее, сказуемое и т.д., обнаружить существительные, прилагательные, глаголы и т.д. Вместе с тем эта фраза является бессмысленной. Говорить о ее истинности или ложности невозможно. Ее пример наводит на размышления о природе языка, подводит к определенным выводам.

Фраза, придуманная академиком Л. Щербой, ярко свидетельствует, что правильность языковых конструкций не является гарантией правильности суждения. Более того, возникает вопрос о существовании объектов, соответствующих словам, запечатленным в языке, поэтому в философии принято говорить о проблеме существования. О том, существуют ли объекты, которые запечатлены в языке, мы можем судить либо по грамматической правильности, либо по логической непротиворечивости понятий или суждений. Понятно, что, например, понятие «круглый квадрат» логически противоречиво, поэтому ему ничего не соответствует в действительности. В случае с «пегасом» или «кентавром», так же как с упомянутой «глокой куздрой», у нас может быть относительная уверенность, что в реальности соответствующих этим словам объектов не существует. Но где гарантия, что так же обстоит дело в более сложных случаях? Не пользуемся ли мы словами, реальных аналогов которым в действительности просто нет? Как найти критерий отличения тех случаев, в которых речь идет о реальных объектах, от тех, где нечто утверждается о фактически несуществующем, притом что никаких логических или грамматических ошибок не обнаруживается? Проблема существования стала центральной для ряда течений в философии.

Вторую из отмеченных философией XX столетия особенностей отношения языка и реальности можно усмотреть в следующем. Очевидно, что богатство или, наоборот, бедность языка (т.е. характерный для него набор слов и выражений, конструкций и т.д.) так или иначе влияет на возможности языка. Более богатый язык позволяет выразить больше оттенков мысли, обнаруживает глубину и высокую развитость мышления. Бедный язык свидетельствует об убогости, неразвитости мысли. Словарь языка Элочки Людоедки, известной героини И. Ильфа и Е. Петрова, состоявший всего из 12-ти слов и выражений типа: «хо-хо», «шалишь, парниша!» (современные аналоги «клёво», «достал!») и т.п., красноречиво характеризовал уровень ее мышления. Однако выясняется, что и противоположный случай, когда словарный запас достаточно богат, — отнюдь не достоверное свидетельство богатства, подлинности и глубины мысли.

Противоречивость факторов духовной ситуации современности способствует тому, что усвоение языка, увеличение разнообразия словарного запаса может и не сопровождаться соответствующим повышением уровня мышления. Порой язык усваивается, но не влияет или почти не влияет на развитие мышления. Сегодня легко встретить людей, говорящих на вполне «интеллигентном» языке, широко использующих в речи множество «умных» слов, за которыми в действительности скрывается лишь убогость мысли или пустота. Человек, конечно, не уподобляется попугаю и не может регулярно и связно произносить слова, значения которых ему не ясны. Он, однако, способен пользоваться языком, который не стал частью его жизненного мира.

Понятие «жизненный мир» было введено немецким философом Э. Гуссерлем (1859-1938). Оно подразумевает ту сферу бытия, которую субъект считает «своей», в рамках которой он ощущает себя нестесненным, где все представляется ему объяснимым и близким. За пределами жизненного мира остается многое из того, что известно, но осталось не своим, сохранило элемент чуждости, знание о чем может быть и достаточным, но не ощущается как свое. Поэтому общий объем языка любого субъекта (индивида, группы людей, принадлежащих к данной национальной культуре, и т.д.) распадается на две части. Одна часть принадлежит жизненному миру, другая остается за его пределами. Первая ощущается как «своя», вторая же, владение которой может порой достигать степени виртуозности, не перестает ощущаться как не вполне своя.

Особенности современного мира таковы, что часть, находящаяся за пределами жизненного мира, неизмеримо возросла. Человек не успевает осваивать потоки разноречивой информации, обрушивающейся на него, делать эту информацию в полной мере своей. При этом он нередко неплохо усваивает язык, на котором информация делается для него доступной. Таким образом, можно сделать вывод, что объем языка всегда несколько больше, шире объема мышления — мышления как процесса, являющегося собственным, непосредственным и живым достоянием субъекта. По словам X. Гадамера, мышление всегда движется, в границах «колеи, пролагаемой языком»[1].

Третья особенность, вскрытая современной философией в отношениях языка и реальности, тесно связана с достижениями лингвистики — науки о языке, прежде всего с возникновением направления, получившего название «структурная лингвистика». Ее основателем стал Ф. де Соссюр (1857-1913), впервые изложивший основные теоретические положения нового направления в книге «Курс общей лингвистики» (1916). Возникновение структурной лингвистики, знаменовавшее революционный шаг в развитии языкознания, оказало в дальнейшем существенное влияние на самые различные области научного познания, на особенности всей культуры. Предложенный Ф. де Соссюром структурный подход к языку позволил во многом переосмыслить роль языка в составе бытия. Язык предстал как феномен, далеко выходящий за рамки сознания, т.е. того, что осознается. Выяснилось, что язык запечатлевает бессознательные (неосознанные) структуры, скрытые за внешним слоем того, что осознается и выражается непосредственно и прямо. Неосознанные структуры связаны с языком как знаковой системой и лежат не в сфере непосредственных значений языка, а в сфере его организации. Поскольку без языка ни одна из сфер культуры, как и культура в целом, существовать не может, то посредством структурного анализа языка оказывается возможным исследование культур разных эпох, народов и т.д. Структурный подход к изучению многих явлений общественной жизни получил широкое распространение в гуманитарных науках. В то же время он поставил и множество вопросов, в том числе и философского характера.

Открытие бессознательных структур означало, в частности, признание того, что человек и его сознание подчинены действию независящих от воли людей безличных начал, которым сознание подчинено, поскольку связано с языком и не может функционировать иначе как посредством языка. Язык же всегда определенным образом организован, структурен, задан. Следовательно, сознание оказывается целиком запрограммировано языком той культуры, к которой принадлежит, становится своего рода пленником языка. В этой связи с особой остротой встают вопросы о свободе человека, а также о принципиальной возможности взаимопонимания людей, принадлежащих к культурам с различным строем языка. Структурный метод, открыв перспективу объективного исследования языка, а через него — явлений общественной жизни, вместе с тем неожиданно поставил под сомнение свободу человеческой индивидуальности, с одной стороны, а с другой — грозил подорвать тезис о единстве человеческого рода. Проблемы, связанные с применением структурного метода, оказывались предметом оживленных дискуссий на всем протяжении XX в., вплоть до наших дней. Постепенно происходило сближение структурных взглядов с позициями, поначалу представлявшимися противоположными, основанными на идеях феноменологии, герменевтики, экзистенциализма.

В массовом обществе процесс социализации индивида сопряжен с «диктатурой языка». Общество «входит в человека» посредством стандартизированного и схематического языка массовых коммуникаций. Вместе с освоением такого языка человек невольно становится пленником ходячих мнений, представлений, предрассудков, усваивает готовые варианты оценок тех или иных общественных явлений. Особый трагизм ситуации состоит в том, что массовый язык тотален, т.е. охватывает все сферы, все участки жизнедеятельности человека. Поэтому даже свой протест против различных сторон существующего порядка человек вынужден формулировать на том же массовом языке или на одной из его разновидностей. Тиранию языка невозможно победить.

Важно, тем не менее, подчеркнуть, что осмысление тиранической роли языка в массовом обществе привело современную философию отнюдь не к обоснованию призывов к «восстанию» против языка. Язык при всех условиях остается важнейшим «местом встречи» человека и общества. Посредством языка человек обретает действительную возможность стать человеком. Язык наряду с моралью, правом, традициями, обычаями и через них формирует человеческие черты, выделяющие род человеческий из природного царства.

Вместе с тем в отношении к языку следует быть настороже, ибо его особое коварство состоит в способности увести нашу мысль в совершенно нежелательном для нас направлении. Это может произойти помимо нашей воли, в силу природы и особенностей избранного варианта языкового общения. Следовательно, у человека остается хотя и не абсолютная, но достаточная для сохранения собственной индивидуальности возможность — возможность не окончательной победы над тиранией языка, а постоянной борьбы с ней. В философии XX в. намечены линии, или направления, противостояния тирании языка, ограничения его тиранической власти. Особое внимание к философскому осмыслению языка характерно для течения, получившего название аналитической философии.

В рамках аналитической философии были реализованы две возможности подхода к анализу языка. Соответственно аналитическая философия включает в себя две группы философов, реализовавших соответствующие направления поиска. Одна из них сосредоточила свои усилия на логическом анализе языка. Ее представители, такие, как Б. Рассел (1872-1970), Д. Мур (1803—1958), А. Уайтхед (1861-1947), X. Райхенбах (1891-1953), М. Шлик (1882—1936) и др., усматривали главную задачу в том, чтобы в конечном итоге реформировать язык, максимально исключив из него логические несообразности и двусмысленности. Конечно, речь шла не о реформировании живого разговорного или литературного языка, не о том, чтобы предписывать всем людям пользоваться не тем языком, к которому они привыкли. Имелось в виду то, что только недвусмысленный, непротиворечивый язык пригоден для постановки и решения научных проблем. Логический анализ языка предполагал, в частности, обнаружение и выявление скрытых в языке противоречивых понятий. Например, понятие «круглый квадрат» логически противоречиво и по этой причине не имеет права на существование. По иному пути пошла другая группа мыслителей.

Направление, получившее название лингвистическая философия, усматривало свою задачу не в реформировании языка, а в тщательном анализе фактического употребления языка, с тем чтобы устранять из него недоразумения, возникающие вследствие неправильного использования.

Крупнейшим представителем лингвистической философии стал Л. Витгенштейн (1889-1951). С самого начала важнейшим для него представлялось достижение ясности при пользовании языком[2]. Особую заслугу Л. Витгенштейна можно, видимо, усмотреть в том, что он обнаружил в языке органически присущую ему способность быть орудием человеческой неискренности и более того — провоцировать человека на неискренность.

Отчетливое понимание социального значения вопроса о достижении искренности для противодействия господствующим фальши и лицемерию присуще многим философам XX в. Л. Витгенштейн связывал возможность ее решения с анализом языка, в котором, по его мнению, скрывается опасность того, что избранный нами способ языкового выражения может спровоцировать неискренность.

Не поддаться на провокацию языка крайне трудно. Л. Витгенштейн, безусловно, не разделил бы цинизма известного изречения, приписываемого Ш. Талейрану: «Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли». Но он бы не согласился и с тезисом А. Шопенгауэра: «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает». Ставший знаменитым афоризм Л. Витгенштейна противопоставлен обеим указанным позициям: «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно; о чем нельзя говорить, о том следует молчать».

Для достижения ясности, таким образом, одного желания недостаточно. Выясняется, что человек способен быть неискренним даже в те моменты, когда он внутренне ориентирован на искренность, но доверившись языку, незаметно изменяет самому себе, соскальзывает к несобственному, чужому, выдаваемому за свое. Применительно к обществу это означает, что количественно доминирующими здесь становятся фальшь и лицемерие, которые, конечно, не способны привести ни к чему позитивному. Достижение ясности становится, таким образом, не только требованием логико-лингвистического, но и нравственного, социально значимого характера. Однако для его реализации необходимо преодолеть трудности, заключенные в языке.

Для понимания смысла приведенного выше знаменитого изречения Л. Витгенштейна следует, кроме того, учесть, что далеко не все открывается человеку непосредственным информативно-познавательным путем. В контексте разговора, речи или беседы нельзя забывать о том, что нечто всегда остается несказанным. Говоря, мы как бы обозначаем границы того, о чем промолчали, — «показываем», по терминологии Л. Витгенштейна. В этом смысле его идея созвучна мысли М. Хайдеггера (1889-1976): «Язык основывается внутри молчания»[3]. Порой существенно именно то, что не может быть сказано напрямую. Самые важные человеческие проблемы (жизни, долга, мужества, счастья, судьбы) лежат за пределами явным образом выраженного знания, как бы в особом человеческом измерении. Значение высших вопросов человеческого бытия невыразимо в словах, что, однако, не умаляет роли последних — слово есть намек для ищущего духа. Язык раскрывает не только то, о чем говорит, но и своеобразно являет («показывает») то, о чем умалчивает.

Если попытаться предельно кратко резюмировать изменения, произошедшие в XX в. в философской трактовке языка, то сделать это можно с учетом триады, в рамках которой в философии принято рассматривать язык: сознание — язык — общество. Среднее звено этой триады приобрело в философии последнего столетия неизмеримо больший вес и значение, чем оно имело ранее. Язык стал рассматриваться в качестве важнейшей части бытия, раскрывающей или прячущей его тайны. Проблематика языка пронизала не только направления аналитической философии, о которых говорилось выше, но самые различные философские направления. Пристальное внимание к проблемам языка присуще многим выдающимся философам XX в.

Философская эволюция XX в. обнаруживает, что вера в могущество науки и техники все более уступает место вере в могущество языка. Притом что XX столетие остается в своем практическом воплощении эпохой торжества науки и техники, в философии возрастает убежденность, что научно-технический прогресс порождает проблемы столь специфические и сложные, что их принципиально невозможно разрешить, а порой даже и правильно поставить средствами одного научно-технического прогресса. Они требуют принципиально новых подходов, новых взглядов, лежащих за пределами науки и техники, за пределами научно-технического способа мышления. Поиск подходов, адекватных ситуации, во многом определяет мотивы обращения философов к анализу языка. Поэтому философское осмысление языка рассматривается не только как относительно самостоятельная задача, а в широком контексте, в том числе и в рамках тех проблем, которые прежде считались весьма далеко отстоящими от языковой проблематики.

Философия языка переосмыслила и актуализировала веру в слово, выраженную известным библейским изречением: «В начале было слово...», отразила возросшее значение языка в жизни общества и индивида. Поэтому резюмирующим тезисом философского осмысления языка в XX в. мог бы стать тезис о том, что ни одна фундаментальная проблема человеческого бытия не может быть ни поставлена, ни решена без пристального внимания к языку, без учета его роли, поскольку человек«единственное существо, создающее себе проблемы посредством языка».

  • [1] Гадамер X. Г. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 24.
  • [2] См.: Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии XX века.Долгопрудный, 1994.
  • [3] Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. М., 1993. С. 11.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >