ИСТОРИОГРАФИЯ ДРЕВНЕЙ РУСИ И МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА (IX - КОНЕЦ XVII ВЕКА)

У истоков познания истории Отечества

Постижение истории России началось и продолжается практически столько же времени, сколько существует само Российское государство. Естественно, что за тысячелетие подходы, характер, формы и методы этого изучения изменялись.

Изучение и написание истории Отечества изначально носили прагматический характер. В событиях прошлого искали примеры для подражания; ссылками на исторические прецеденты пытались утвердить претензии правителей, права властителей на территории; обращение к образам героев и подвижников прошлого было призвано служить воспитательным целям.

Развитие историографии всегда находилось в тесной связи с философскими представлениями соответствующего времени об окружающем мире, о характере отношений в обществе. Естественно, что становление отечественной историографии происходило в рамках средневековых представлений о мире и в свою очередь определялось этими воззрениями. При этом направления и характер становления русской исторической школы в своих существенных, определяющих чертах не отличались от становления других европейских национальных школ.

Для средневековых исторических представлений характерна существенная общая черта: исторические события освещались авторами с позиций провиденциализма, т.е. божественного предначертания; человеческие поступки, исторические события и явления объяснялись вмешательством провидения в человеческие дела. Божья воля, будучи высшей силой, в соответствии с представлениями того времени не может быть познана ограниченным земным разумом, а лишь должна быть принята человеком как должное. Однако, можно постараться догадаться, за что эта сила карает или поощряет людей.

Известный специалист в области теории познания, М. А. Барг, считал, что «стержневой, пронизывающей средневековый историзм идеей является догмат о провиденциальной обусловленности направления движения истории, ее конечной цели, основных ее этапов, смысла и значения каждого из них. Творение — грехопадение — искупление — грядущее «второе пришествие Христа» — вот те провиденциальные узлы, связывающие воедино цепь времен. В средневековом видении истории они суть моменты непосредственного вторжения в человеческую историю сил вне- и надисторических»[1]. Вместе с тем, исследователь считал, что такое восприятие истории было значительным шагом вперед по сравнению с предшествующим временем. Такая позиция определялась убеждением в том, что только в одном случае, в начале времен, выбор был оставлен человеку, и он проявил свою волю и совершил грехопадение. Но именно поэтому во всех других случаях решение предопределения судьбы человека принадлежало только Всевышнему. Тем самым христианский историзм освободил человеческий ум от власти колоссальных планетарных движений, которым он был подчинен в античную эпоху, фиксируя его внимание на строго ограниченном ареале, как во времени, так и в пространстве.

Русская историческая школа шла этим общим путем. Мы можем наблюдать развитие таких взглядов: на ранних этапах становления государственности у восточных славян исторические события объяснялись деятельностью божеств языческого пантеона, а позднее, с распространением христианства, — волей Господа.

Уже в древнейших, дошедших до нашего времени свидетельствах о представлениях, мифологии древних славян, можно почерпнуть мысль о том, что духовный космос, русский, славянский порядок установлен божественными силами. Он поддерживается людьми, убежденными, что в хаосе им будет плохо, так как в нем неизбежно восторжествуют злые, своекорыстные силы, которые будут стремиться превратить простодушных славян в послушное орудие реализации своих порочных прихотей.

Мы точно не знаем о том, что собой представляли древнейшие формы накопления знаний о прошлом (вероятно, в форме преданий и культов, через посредство которых передавался исторический опыт от одних поколений к другим), однако известно, что уже ко времени образования Древней Руси сложился цикл народно-исторических былин и песен, в которых причудливо соединялись реальность и вымысел, исторические представления и представления об окружающем мире. Академик Б. Д. Греков писал, что «в легендах могут быть зерна истинной правды», и отмечал, что уже в древних русских мифах просматривался патриотический системный подход, получивший в позднейшие времена развитие в трудах ученых отечественных философских и исторических школ.

Представляется, что в таком вопросе можно апеллировать к мнению не профессионального историка, а выдающегося писателя, который много работал с историческими документами и материалами, и которому в его произведениях не раз доводилось с большой художественной силой реконструировать прошлое нашей страны, — А. Н. Толстого. Он уже в XX в. писал: «Русский народ создал огромную изустную литературу: мудрые пословицы и хитрые загадки, веселые и печальные обрядовые песни, торжественные былины, — говорившиеся нараспев, под звон струн, — о славных подвигах богатырей, защитников земли народа — героические, волшебные, бытовые и пересмешные сказки. Напрасно думать, что эта литература была лишь плодом народного досуга. Она была достоинством и умом народа.

Она становила и укрепляла его нравственный облик, была его исторической памятью, праздничными одеждами его души и наполняла глубоким содержанием всю его размеренную жизнь, текущую по обычаям и обрядам, связанным с его трудом, природой и почитанием отцов и дедов»[2].

Достаточными знаниями о дописьменном периоде нашей истории по вполне понятным причинам мы не располагаем. В настоящее время уже невозможно установить точно, какова же была информация о прошлом, которая изустно передавалась друг другу поколениями наших предков. Однако, как можно судить по дошедшим до нашего времени позднейшим источникам, в народной памяти причудливо сочетались воспоминания о фактах и персонажах действительных и вымышленных, о событиях, произошедших на памяти живших еще поколений и затерянных в отдаленном прошлом. Это и смутные известия о Трое и Троянской войне и их связи с историческими судьбами восточных славян, о деятельности христианских миссионеров первых веков нашей эры на территориях, на которых позднее возникло древнерусское государство, о племенах, которые жили по соседству и во взаимодействии с древними славянами. На основании этого мы косвенно можем судить и о возможном вплетении этих процессов в историческую традицию наших предков.

Огромное значение для накопления знаний, в том числе и знаний исторических, имело возникновение письменности. Появление алфавита, документа, книжной культуры создало предпосылки для укрепления исторической связи поколений, встроило Древнюю Русь в мировую культурную традицию, в первую очередь — в традицию византийскую.

Переводные сочинения, которые начали проникать на Русь, знакомили читателей со сведениями из истории Древней Греции, Рима, стран Востока, с событиями Священной истории. Следы этих сочинений обнаруживаются во многих средневековых исторических текстах.

Для понимания характера этого воздействия необходимо обратить внимание на практику распространения на Руси таких памятников античной мысли, как шестодневы и хроники.

Шестодневы как проводники античного влияния на Русь являются памятниками христианской мысли, содержащими толкование шести дней творения. Это общеславянские памятники христианской культуры. Бытовали различные шестодневы, однако лидировал по популярности и широте распространения на Руси «Шестоднев» Иоанна экзарха болгарского. Исследователи считают, что этот «Шестоднев» пришел на Русь с первым потоком литературы из Болгарии. Возникший на болгарской почве, он выполнил роль связующего звена между славянской, в том числе русской, духовной традицией, и византийской.

Шестодневы содержали также изложение античной философской традиции. Через «Шестоднев» Иоанна читатель на Руси узнавал о выдающихся греческих философах, в частности об Аристотеле и Платоне, сущности их споров и особенностях их мировидения. В шестодневах излагались основы хронологии, астрономии. Собственно научная и философская терминология шестодневов закладывала основы философско-познавательной системы мира, знакомила читателя с базовыми ценностями античной духовной ойкумены.

Отрывки из этого памятника античной мысли находим в русских сочинениях XIII в. Следы влияния шестодневов находим в творчестве ряда выдающихся деятелей отечественной истории и культуры, например, Владимира Мономаха. Интерес к шестодневам как жанру сохранялся на протяжении всей русской истории; на позднем этапе шестодневы наибольшее распространение имели в старообрядческой среде.

В литературной традиции Древней Руси имелся целый ряд других памятников, примыкавших к шестодневам и также связанных с распространением античной мыслительной традиции на Руси. Это переводная литература, такая, как «Изборник» Святослава, «Палея Толковая», апокрифические произведения, подобные «Сказанию о письменах» Черноризца Храбра и другие литературные памятники. На подобной литературной и духовной традиции сформировались идеи выдающихся мыслителей, заложивших основы философско-мировоззренческого осмысления исторического предназначения Руси, например, митрополита Илариона.

Всемирные хроники также пришли па Русь после принятия христианства. Наибольшее распространение получила хроника Иоанна Малалы, которая знакомила читателя как с философией античности, так и с историей Древней Греции, Рима, стран Востока. В хронику включены пересказы древних мифов, причем мифы Древней Греции под пером хрониста были превращены в реальную историю, а «население» Олимпа — в исторических персонажей. В хронике Малалы приводятся сведения о многих выдающихся деятелях прошлого, связанных с историей и культурой, более того, даются выдержки из их трудов и суждений. Среди тех, кого перечисляет и характеризует Малала, оказываются и историки. Заслуживает внимания, что Малала не противопоставляет дохристианский и христианский периоды истории.

О распространении этой хроники можно судить по ее многочисленным древнерусским переводам. Кроме того, русский читатель знакомился с хроникой Малалы через сочинения других греческих авторов, работавших с хроникой как с первоисточником, например, Георгия Амартола. Хроника оставила заметный след в целом ряде памятников русской исторической мысли. Достаточно назвать «Повесть временных лет», «Хронограф но Великому изложению» и др.

Конечно, переводная литература на Руси не исчерпывалась шестодне- вами и хрониками. Были широко известны и другие исторические сочинения разных традиций. Так, «Иудейская война» Иосифа Флавия была переведена на древнерусский язык уже в XI в. Большой популярностью пользовалась «Александрия» Псевдо-Каллисфена. Уместно отметить, что Александр Македонский был подан в ней как герой-христианин.

Многие древнерусские книжные памятники наглядно демонстрируют осведомленность русского книжника в вопросах всемирной истории.

Первые исторические сочинения отечественных авторов появились уже на ранних этапах складывания древнерусского государства. Историки с полным основанием предполагают, что огромное количество этих сочинений не сохранилось, они исчезли в годы бурных событий русского Средневековья. Большинство дошедших до нашего времени исторических текстов известны современным исследователям в списках более позднего времени. Академик М. Н. Тихомиров писал, что, в сущности, мы имеем лишь остатки светской русской литературы XI—XIII вв. Однако именно характерные черты складывавшихся на ранних этапах существования Древней Руси традиций письменности на столетия вперед определили основные направления русской исторической мысли.

Исторические сочинения первых веков существования Древней Руси не были аналогом более поздних исторических сочинений. Их авторы не просто «излагали» события в их последовательности; они «повествовали» о них, вкладывая в изложение религиозно-философский, назидательный, этический, историко-культурный и морально-дидактический смысл.

Средневековый человек жил в исключительно усложненном мире, включавшем в единую цепь данные опыта и плоды необузданной фантазии. Универсум как бы удваивался и утраивался, за вещами скрывались незримые «значения», за явлениями — действия множества «сил», за словами — различия «смыслов». Сложной была нумерология (наука о мистическом значении чисел); за многими из них признавалось оккультное влияние на судьбы людей. И над всем этим хаосом господствовала страсть к систематизации: оккультные «свойства» небесных светил, камней, растений, животных. Но за всеми этими мистическими проявлениями просматривался фундаментальный факт — переход от философских к религиозным основаниям теории познания.

Итак, для средневекового мышления речь шла не об истине, а об «истинах»; ему была чужда процедура типа «или-или», для него все значения оказывались одновременно истинны. Естественно, что подобный принцип мог быть реализуем только путем иерархического подчинения истин: значение более высокого уровня включает и освящает значение «менее глубокое», исходное, лежащее ближе к поверхности.

Сама Библия рассматривалась как имеющая скорлупу, покрывающую ядро истины. Удаляя бесполезную оболочку, шелуху можно добраться до сути, сердцевины. Так «распаковывается» существо религиозного учения. Причем теория библейской экзегезы применялась в Средние века и к светской литературе.

В теологии XII—XIII вв. господствовало убеждение, что указанные подходы позволяют христианину «с пользой» читать и языческие сочинения. Считалось, что с помощью аллегорий, числовых символов, этимологии можно и в этих текстах обнаружить христианскую истину, хотя и не предполагавшуюся их авторами, но открывавшуюся христианину, вдохновленному святым духом.

Для восприятия всех этих значений читатель (или слушатель) средневекового текста должен был, как минимум, знать Библию, христианскую доктрину. Что же касалось автора интерпретируемого таким образом сочинения, то дело не в том, что он намеревался сказать, а в том, что «обнаруживалось» интерпретатором с помощью символической экзегезы в его сочинении. То обстоятельство, что все написанное должно иметь какой-то высший (скрытый) смысл, и этот смысл должен согласовываться с христианской доктриной, соответствовало самой природе средневекового миропонимания.

Итак, при всем разнообразии форм интеллектуальной жизни русского общества того времени общая картина мира и логика событий в самой Руси выстраивались авторами, известными и безымянными, с позиции интеллектуальных требований христианства. Провиденциалистское понимание прошлого характерно для русского общества, впрочем, как и любого другого в эпоху Средневековья.

Вместе с распространением христианства в общественном сознании европейских народов актуализировалось измерение человеческого существования модусом будущего. Отказ от циклического восприятия времени и новое понимание смысла истории были свидетельством серьезного мировоззренческого сдвига. Осмысление любого звена в цепи истории требовало рассмотрения истории до предполагаемого христианским учением «конца». При этом следует помнить, что во всех случаях речь шла всего лишь о «связях» сверхъестественных, реализующихся чудесным образом волей Всевышнего, т.е. об истории Священной, а не о связях реально исторических, предметных.

Таким образом, в характерном для общественного сознания средневековом историческом «всеведении» проявлялся мистический характер христианской картины истории человечества. Но именно в том, что Священная история являлась системой готового знания, т.е. формой выражения христианского символа веры, заключалось объяснение поразительной устойчивости заложенной в ней объяснительной схемы.

Как следствие прироста исторических фактов, накопления исторических знаний, увеличения количества точек зрения на исторические события и явления наращивался и объем историографических знаний. По мере увеличения количества культурных центров, создания новых исторических сочинений, оживления политической борьбы и, следовательно, споров различных, говоря современным языком, «политологических школ», отстаивавших политические претензии того или иного княжества или города, увеличивалось и количество «исторических школ», на историческом материале обосновывавших и защищавших эти права. Условное понятие «школы» применяется здесь не в методологическом, а в организационном и географическом смыслах, ибо сама методология, например летописания, была практически идентична в различных княжествах.

Уникальные памятники богословской мысли демонстрируют оформление средневековой исторической идеи. Важнейшим среди них, в частности, является «Слово о законе и благодати» митрополита Илариопа; на протяжении всего XIX в. «Слово» входило в учебные пособия, связанные с подготовкой историков. Многократно переиздавалось оно и в наши дни. «Слово» является одним из наиболее ранних дошедших до нашего времени сочинений, авторство которого можно считать полностью установленным. Это произведение — одна из ранних и очень талантливых попыток осознать место своей страны, своего народа в ряду других стран и народов того времени. Первое литературное произведение нового, нарождающегося государства даже сейчас поражает своей образностью, силой и заставляет задуматься о судьбах России.

Иларион (ум. ок. 1054/1055 гг.) — митрополит Киевский. Церковный и политический деятель, оратор, писатель. По летописным данным, Иларион происходил из богатого знатного рода. О его жизни известно мало. Летописная характеристика коротка, но емка: «Муж благ, книжен и постник». Он занимал высокое положение в высших кругах тогдашнего общества. Иларион стал первым русским по национальности митрополитом (1051 — 1054 гг.), который занял митрополичью кафедру усилиями Ярослава Мудрого (до этого митрополитами в Киеве ставили греков, присылаемых из Византии).

Время написания «Слова о законе блогодати» датируется периодом между 1030—1050 гг. Иларион написал его, когда был священником в церкви святых Апостолов в селе Берестове под Киевом. О степени влияния «Слова» па средневековую русскую мысль говорит тот факт, что сохранилось более 50 его списков, относящихся к XV—XVI вв. Отдельные части «Слова» включали в другие сочинения анонимно. И это только подтверждает силу влияния идей митрополита Илариона на современников, а также их значение далеко за рамками его времени.

«Слово о законе и благодати» — не только важнейший памятник древней отечественной богословской мысли, но и первый дошедший до нас историософский и политический трактат Древней Руси. В «Слове» история различных народов, в том числе и русская история, рассматривалась автором как история прогресса, в основе которого лежит процесс приобщения народов к христианству. «Спаситель... послал учеников своих, сказав: “Шествуя по всему миру, проповедуйте Евангелие всем тварям. Кто верует и крестится, да спасен будет! Шествуя, научите все языки, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа...” И ныне “все страны и грады, и люди чтут и славят каждый их учителя, что научил их православной вере”». Смысл существования народа — познать себя, свою задачу перед Богом. В этом Иларион видит духовно-нравственный смысл всей истории.

С особой силой оптимизм автора проявляется тогда, когда речь идет о «народе русском», «Русской земле». Русские князья занимают в известном ему мире почетное место, «ибо не в худой и неведомой земле владычествовали, но в Русской, что ведома и слышима всеми четырьмя концами земли». Высокий статус Руси в христианском мире Иларион связывал с верховной властью великого князя, кагана, русского единодержца. Он подчеркивал достоинство и славу Русской земли и княжеской династии, ответственность князя за управление землей и поддержание мира. Но самое главное, на что указывал Иларион, что именно князь крестил русских. «И не было ни одного, кто противился благочестивому его повелению. Да если кто и не с любовью, то со страхом пред повелевшим крестились, ведь было благоверие его с властью сопряжено. И в единое время вся земля наша восславила Христа со Отцом его и со Святым Духом».

По мнению ряда специалистов, в частности М. А. Алпатова, «Слово» Илариона базируется на идее противостояния Византии и борьбе за независимость русской церкви; он обращает внимание, что в перечне стран, предшествующих Руси, у автора отсутствует Византия.

Летописи, т.е. погодные («по летам») записи о событиях, с древнейших времен и на несколько веков стали наиболее распространенной формой исторических сочинений на Руси. Такие исследователи как М. Н. Тихомиров, Л. В. Черепнин, Б. А. Рыбаков и другие обосновали вывод о том, что начало русского летописания приходится на конец X в.

Большой интерес представляют проблема источников, на основе которых составлялись летописи, определение принципов, в соответствии с которыми отбирались материалы, и выявление позиций, с которых они истолковывались.

Создание летописей было важным государственным делом. Их заказчиками становились князья или церковные иерархи. Центры летописания находились чаще всего при княжеских дворах, епископских и митрополичьих кафедрах, монастырях.

Русские летописи еще в древности имели важное значение, как частное, так и общественное. Частное значение они имели для князей и дружинников как главных участников событий, описываемых в летописи. По мнению М. О. Кояловича, летописи имели большое нравственное значение не только для частных лиц или родов, но для всего русского общества. Общественное значение летописей сказывалось в том, что решение многих официальных споров происходило с помощью ссылок на летописные сведения, которые признавались важнейшим критерием истинности происходившего.

Уже на ранних этапах летописания сложилась практика, в соответствии с которой часть летописного текста заимствовалась составителем из более ранних источников (зачастую изложение велось от сотворения мира), однако часть описываемых событий, и, как правило, для историка наиболее ценная, содержала информацию о событиях, современником или даже очевидцем которых был сам летописец. Часто составителем объединялись, или сводились, различные летописные рассказы, тогда летопись получала вид сборника, «свода». При этом давно уже было замечено, что хотя в этих летописях и сводах речь шла чаще всего об одних и тех же событиях, при внимательном изучении списков даже одной и той же летописной группы обнаруживается разнообразие текста. Нередко можно наблюдать ясные признаки научной обработки текста по разным спискам, «напластования» текстов и информации, относящихся к различным периодам истории. В российской исторической науке давно развивается источниковедческое направление изучения летописей. Многие исследователи успешно занимались реконструкцией первоначальных, как правило, не сохранившихся текстов.

Было замечено также, что в летописях нередко обнаруживаются различные взгляды, выявляющие авторский почерк летописцев. Это очень важное наблюдение, позволяющее предположить, что уже на ранних этапах развития отечественной историографии даже в рамках единого, господствующего мировоззрения можно говорить о существовании различных мнений по конкретным историческим поводам.

Современные исследователи считают, что желание понять смысл и первоосновы судьбы Русской земли, ее особенностей, места во всемирной истории было присуще уже летописцам. Упорно искали ответы на эти вопросы многие поколения историков. В их среде мы найдем сторонников различных методологических приоритетов, мировоззренческих ориентиров и нравственных устремлений. При всем многообразии подходов и трактовок они выражали и то общее, что позволяет нам рассматривать их труды в рамках единой учебной дисциплины — историографии отечественной истории.

Древнейшим из дошедших до нашего времени летописных сводов является «Повесть временных лет», составленная в начале XII в. (предположительно ок. 1110—1113 гг.) монахом Киево-Печерского монастыря Нестором на основе нескольких, вероятно, киевских и новгородских сводов XI в. Таким образом, хотя Нестора традиционно считают первым русским летописцем, существует и аргументированное научное суждение о существовании летописных сводов и ранее «Повести временных лет».

Текст свода уже вскоре после создания был подвергнут переработке игуменом киевского Выдубицкого монастыря Сильвестром (1116 г.), а затем и другими летописцами. Он лежит в основании большинства из дошедших до нас летописных сводов. Как самостоятельный памятник повесть не сохранилась. Ее основными списками являются Лаврентьевская и Ипатьевские летописи.

Каждая новая редакция «Повести» получала дополнения, вызванные новыми историческими обстоятельствами. Отличительной чертой «Повести» является то, что в ней содержатся сведения не только по истории Новгорода и Киева, но и ряда других русских земель, и поэтому «Повесть временных лет» можно рассматривать уже как общерусский свод. Через весь рассказ проходит идея единства Русской земли, сила государства прямо связывается с необходимостью единения. Идеалом государственного деятеля предстает Владимир Мономах, которому удалось объединить князей вокруг киевского великокняжеского стола для борьбы с половцами. Сравнивая «Повесть» с другими ранними историями народов Европы, М. А. Алпатов приходит к выводу, что по уровню патриотизма она может быть поставлена в один ряд с лучшими из них, такими, например, как «История лангобардского народа» Павла Диакона.

«Повесть» охватывает историю от понятного летописцу основания, т.е. от всемирного потопа и до начала XII в.; она и начинается со слов: «Вот повести минувших лет, откуда пошла Русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла Русская земля».

Вместе с тем, в текст «Повести» включены не только собственно летописные рассказы, но и сведения, почерпнутые из других авторских сочинений. В частности, в текст включено «Поучение» Владимира Мономаха - автобиографическое назидательное произведение, обращенное к детям.

Владимир учит своих детей, что если кто молвит, что «Бога люблю, а брага своего не люблю — ложь это... Дьявол ведь ссорит нас, ибо не хочет добра роду человеческому...», и продолжает: «Договоримся и помиримся, а брату моему Божий суд пришел. А мы не будем за него мстителями, но положим то на Бога, когда предстанут перед Богом; а Русскую землю не погубим».

Русская летопись и русская жизнь были связаны самым прочным образом, что отразилось в простом и доступном литературном языке этого выдающегося исторического и литературного памятника.

«Повесть» стала первой летописью русского княжеского дома. Летописец впервые осмыслил русскую историю с точки зрения единства земли и княжеского рода и вывел Русь на мировую историческую арену. Это — первая полная, народная история Руси, на которой воспитывались многие поколения русских людей.

Традиция формулирования важных историографических концепций просматривается в русских летописях совершенно отчетливо. Так, уже в первых известных нам летописях и сводах, начиная с «Повести временных лет», мы находим данные о родословии Рюрика, о миссии на территории Восточной Европы Андрея Первозванного, о перипетиях борьбы «леса и степи», о значении «единодержавия» для государства и о многом другом. Сведения из первоначального русского летописания, дискуссии вокруг них протянули нить историографических связей из того отдаленного времени до наших дней. Без понимания того, что на протяжении тысячелетия мы имеем в отечественной науке единое историографическое поле, мы не можем понять ожесточенность споров в позднейшие времена вокруг важнейших, узловых вопросов складывания русской исторической традиции, споров, в которые были вовлечены виднейшие представители отечественной исторической науки. Но при этом, изучая жизнь, научное творчество виднейших представителей отечественных исторических школ, мы должны отдавать себе отчет в том, что этот ряд открывали и Нестор, и Никон Великий, и другие известные и неизвестные нам деятели отечественной культуры, закладывавшие основы русской истории и историографии.

Жития святых в течение многих веков были излюбленным чтением на Руси. С принятием христианства Русь познакомилась с обширным кругом византийских житий. Среди них особым почитанием и популярностью пользовались повествования о чудесах, творимых Николаем Мирликий- ским и Георгием Победоносцем, Жития Димитрия Солунского и Марии Египетской. Уже во второй половине XI в. появились и первые Жития русских святых — Антония Печерского (до нашего времени не сохранилось), князей Бориса и Глеба, Феодосия Печерского. Таким образом, на отечественной почве родился один из самых любимых русским пародом жанров — агиография.

И сегодня нас поражает литературное мастерство агиографов, которые спустя всего несколько десятилетий после возникновения славянской письменности смогли создать поистине великолепные произведения. Глубоко эмоциональны монологи из Жития Бориса и Глеба, подкупает психологизмом и яркими деталями повествование о святом Феодосии. Обращаем внимание на то, что авторы житий, как правило, не ограничивались изложением биографий своих персонажей, богословской стороной жизни, но связывали их судьбы с судьбой родины. «...Блаженные страстотерпцы Христовы, — говорится, например, в Житии Бориса и Глеба, — не забывайте отечества, где прожили свою земную жизнь, никогда не оставляйте его. Также и в молитвах всегда молитесь за нас... Вам дана благодать, молитесь за нас, вас ведь Бог поставил перед собой заступниками и ходатаями за нас. Потому и прибегаем к Вам... да не окажемся мы под пятой вражеской, и рука нечестивых да не погубит нас, пусть никакая пагуба не коснется нас, голод и озлобление удалите от нас, и избавьте нас от неприятельского меча и междоусобных раздоров, и от всякой беды и нападения защитите нас...». Большой интерес для историка представляют княжеские жития — Ольги, Владимира, Мстислава Владимировича, а также местных святых: Авраамия Смоленского, Евфросинии Полоцкой.

Среди памятников церковной литературы XI—XIII вв. выделяется своим сложным, синтетическим содержанием «Киево-Печерский Патерик». «Патерик» (от греч. тгатврш;, «патер» — «отец») — сборник слов, поучений и рассказов о духовных отцах, в данном случае о монахах Киево- Печерского монастыря. Этот сложный по составу сборник содержит много указаний на события, которые отсутствуют в других исторических источниках. В нем содержатся интересные известия об экономике и культуре Древней Руси. К тому же и в этом литературном памятнике ярко видно, насколько древнерусские писатели в совершенстве владели искусством высокого слога, исполненного символов, метафор, постоянных обращений к Священному Писанию или святоотеческим текстам. Киево-Печерский патерик восхищал еще А. С. Пушкина «прелестью простоты и вымысла».

Апокрифы («отреченные», т.е. «запрещенные» книги) имели значительное распространение на Руси. Это произведения, написанные на сюжеты Ветхого и Нового Заветов, но не вошедшие в канонический текст Библии, признанные церковью «ложными» и запрещенные для чтения. Ветхозаветные апокрифы были созданы, как правило, в среде позднего иудейства на еврейском и арамейском языках. Новозаветные, повествующие о жизни Богородицы, Христа, апостолов, сохранились в переводах на греческом, латинском, славянском, армянском и некоторых других языках. Последние и имели хождение на Руси. При этом они не переписывались механически, а перерабатывались, дополнялись, так что нередко создавались практически новые сочинения, лишь отдаленно напоминающие оригинал. Занимательные по форме и содержанию, наполненные фантастическими подробностями апокрифы долго были любимым чтением и древнерусских книжников, и простого люда.

Поразительным (и окутанным множеством тайн) является выдающийся литературно-исторический памятник, относящийся, по мнению большинства исследователей, к концу XII в. — «Слово о полку Игореве», посвященное неудачному походу князя Игоря Святославича на половцев в 1185 г. «Слово», как дает нам понять неизвестный автор, — исторический труд, написанный «не по обычаю Боянову», а «по былям нашего времени». По мнению Б. А. Рыбакова, автор в тексте прямо отрекается от Бояна, любимца Олега, у него свое мнение о его литературных приемах. Он также не скрывает своего отрицательного отношения и к самому Олегу, хотя Игорь и был его внуком[3]. Это уже можно рассматривать как самостоятельную позицию историографа, который критически анализирует источники, находящиеся в его распоряжении.

Одна из основных идей автора «Слова» — необходимость единения Руси в борьбе с внешними врагами. Он напоминает, что ранее, при Олеге Гориславиче, «засевалось и прорастало междоусобицами, гибло достояние Даждь-Божьих внуков, в княжеских распрях век людской сокращался. Тогда на Русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, трупы между собой деля...». «Затихла борьба князей с поганими, ибо сказал брат брату: “Это мое и то мое же”. И стали князья про малое “это великое” молвить и сами себе беды ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую», «из-за усобиц ведь началось насилие от земли Половецкой». Не усвоили русские уроков истории, и вот теперь Игорь снова один пошел в поход, и русские воины «полегли за землю Русскую»; «черная земля иод копытами костьми засеяна, а кровью полита; горем взошли они на Русской земле». Этот памятник — блестящее сочетание точности исторического мышления автора, его глубоко патриотической позиции, выраженных в совершенной поэтической форме. Такой сплав стал одной из важнейших черт русской исторической литературы на протяжении многих веков.

Здесь следует добавить, что современная историческая наука в лице многих ее талантливых представителей высоко ставит значение в исторических исследованиях субъективно-индивидуальных факторов. Речь идет о месте в исследовании эстетического восприятия исторической реальности. По мнению академика И. Д. Ковальченко, эстетическое восприятие — это чувственно-конкретное, эмоциональное, а потому и личностное отношение к действительности. Поэтому эмоциональный компонент присутствует в любой науке, в том числе и в исторической. Бесстрастное историческое повествование свидетельствует о духовной бедности автора. «При изучении прошлого, — писал исследователь, — историк глубоко вживается не только в чувства исторических персонажей, но и во всю изучаемую им реальность, в историческую эпоху в целом в сочетании ее объективных и субъективных сторон, в единстве единичного, особенного и общего. ...Представляется, что “вживание” и “сопереживание” выступают как компоненты и приемы научного воображения, которое ...основывается на объективной реальности»[4]. Эти черты в полной мере были присущи древней русской исторической литературе.

Очевидно, что эта литература оказала влияние на творчество историков гораздо более позднего времени. Достаточно вспомнить совершенную художественную форму исторических сочинений Н. М. Карамзина, Д. И. Иловайского или В. О. Ключевского, которые явно находились под обаянием точного, емкого и образного языка древнейших отечественных текстов.

С началом феодальной раздробленности летописание успешно продолжалось, однако оно все в большей мере стало зависеть от местных традиций. В соответствии с ростом и развитием новых политических, экономических и культурных центров в них стало вестись свое летописание. Так, помимо Киева и Новгорода, летописные центры возникли во Владимире, Рязани, Чернигове, Галиче, Ростове, Полоцке, Смоленске и других городах. Однако «Повесть временных лет» по-прежнему часто включалась в повествовательную ткань многих из этих сочинений, что подтверждает мнение о ее общерусском значении.

Принципиально важной чертой русских летописей было то, что их составители всегда рассматривали историю «своего» княжества в качестве составной части общерусского исторического процесса, а историю Руси — как включенную в контекст общемировой истории. Отсюда и стремление начать «свою» летопись с основания Киева или даже от сотворения мира. И в то же время основное внимание летописцы уделяли уже местной истории. При этом, как правило, ранние погодные записи были кратки и лапидарно информативны, однако, как только летописец приближался к современным ему событиям, сухое изложение сменялось поэтическими рассказами о важнейших, с его точки зрения, событиях отечественной истории.

В XII—XIII вв. получили распространение новые формы летописания.

К прежним его разновидностям добавляются личные и родовые летописцы князей, летописные повести и т.д. В них уже наблюдается отход от простой регистрации событий, повествование начинает окрашиваться местным колоритом и индивидуальным авторским видением событий. Так, Кирилл Туровский (XII в.) различал историков двух типов: летописцев-бытоии- сателей, воплощавших исторические события в форме хронологически последовательного изложения, и песнотворцев, или витий, преподносящих те же события в устной, поэтически образной форме, прославляющих героев прошлого («Якоже и ветиа, рекше летописци и песнотворци, приклоняют своа слухы в бывшая между царей рати и ополчениа да украсят словесы слышащая и возвеличять крепко храбровавшая и мужествовавшая по своем цари, и не давших в брани плещи врагомь, и тех славяще похвалами венчаеть...»).

Если изначально составителями летописей были в основном монахи, то теперь их составлением стали заниматься также люди, близкие к княжескому двору и принимавшие достаточно активное участие в описываемых событиях. Это, с одной стороны, положительно сказывалось на информированности летописцев, а с другой — усиливало их ангажированность, так как факты и события подавались ими с тенденцией представить в максимально благоприятном свете «своего» повелителя. Это было в определенной степени «оборотной стороной» усиления авторского, личностного фактора в летописях.

Помимо летописей стали появляться и сочинения, посвященные одному или нескольким связанным между собой событиям — сказания, повести,, слова. Они уже не содержали последовательного описания событий, а были посвящены какой-то теме или одному историческому персонажу.

К этим сочинениям но характеру примыкали и жития, составление которых активно продолжалось.

«Житие Александра Невского» было составлено во второй половине XIII в., вскоре после смерти князя (ум. в 1263 г.). Предполагают, что оно было написано одним из дружинников князя, а затем, как думают исследователи, было переработано кем-то из церковных писателей. Отсюда и сложный состав документа: в нем заметно сочетание элементов чисто светской, воинской повести с чертами церковного жития. И называли его по-разному: кроме жития, иногда также «повестью» или «словом». Основная идея произведения — необходимость сильной власти для страны.

Автор стремился дать целостное жизнеописание Александра Невского, отразив основные моменты его биографии. Александр Невский прославляется как князь и воин. Кроме того, в «Житии» много внимания уделено описанию Русской земли, ее просторов и богатств. Автор стремился показать даже и международное значение Руси. Характерно, что в качестве введения использовано «Слово о погибели Русской земли».

«Слово о погибели Русской земли» (первая половина XIII в.) продолжало традиции «Слова о полку Игореве», и в качестве основной идеи автора несло призыв князьям к объединению перед лицом общих внешних врагов (накануне и в период нашествия монголов). Так же в нем заметен интерес к истории и географии Руси, в частности имеются интересные сведения о соседях Северо-Восточной Руси, где «Слово», вероятно, и было создано.

Восточнославянский фольклор оформился именно в период Древней Руси. Устное народное творчество, существовавшее с незапамятных времен, в IX—XIII вв. получило свое высшее художественное выражение. Самое ценное, что было создано народным творчеством раннего периода отечественной истории, — это былевой эпос (былины о Добрыне Никитиче, Илье Муромце, Микуле Селяниновиче и других персонажах). Кроме того, народное творчество создавало также сказки, загадки и пословицы, поговорки и присловья, игры, гадания и т.д. Они и тогда, и в последующее время передавались изустно, прочно сохраняясь в народной памяти, и благодаря этому обстоятельству многое было записано исследователями уже в XVIII-XX вв.

Итак, можно сделать общий вывод: в Древней Руси была создана интересная и весьма значительная литература, что можно констатировать на основании знакомства с теми литературными памятниками, которые уцелели в результате бурных событий более чем тысячелетней отечественной истории и дошли до нашего времени. Эта литература рассказывает нам об истории Руси — о возникновении государства, о ее властителях, князьях, о борьбе с иноземными захватчиками, о победах и поражениях русского оружия, о становлении на Руси христианства, о монастырях, праведниках, удостоившихся почитания. Она рассказывает нам о духовной жизни общества, вере и религиозных спорах, нравственных нормах, к соблюдению которых она призывала, и пороках, которые она обличала. Литература раскрывает перед нами круг знаний древнерусских людей о своей земле, ее природе, об окружающем мире.

  • [1] Барг М. А. Эпохи и идеи: становление историзма. М., 1987. С. 154.
  • [2] Русский фольклор: песни, сказки, былины, прибаутки, загадки, игры, гадания, сценки,причитания, пословицы и присловья. М., 1985. С. 3.
  • [3] Рыбаков Б. Л. Петр Бориславич: поиск автора «Слова о полку Игорсвс». М., 1991.С. 148-149.
  • [4] Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 2003. С. 271—272.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >