Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ
Посмотреть оригинал

Лекция двадцать шестая ОТ КОНФРОНТАЦИИ КУЛЬТУР К ДИАЛОГУ

Тоталитаризм и культура во второй половине XX века

Если победа союзников во Второй мировой войне привела к исчезновению тоталитарных режимов фашистского типа, то тоталитаризм советский она только укрепила — и психологически, переживанием победы как следствия достоинств этого строя, и политически, благодаря образованию «социалистического лагеря» из присоединенных и присоединившихся к СССР государств в Восточной и Центральной Европе, Азии, Африке, Америки. Но вместо того, чтобы, оправдывая естественные ожидания народа, пойти на известную либерализацию и демократизацию режима, И. В. Сталин вернулся к террористической политике 30-х годов — дабы предотвратить возможное недовольство тяжелым экономическим положением страны и подготовить народ к замышлявшейся им еще с довоенных времен войне за победу социализма во всем мире. Потому ровно через год после победы было начато «наступление партии на идеологическом фронте», по терминологии того времени, подчеркивавшей тождество борьбы с реальным или мнимым инакомыслием в культуре и войны, целью которой является уничтожение противника. ЦК Компартии приняло постановление «О журналах «“Звезда” и “Ленинград”», а вслед за ним серию аналогичных постановлений о театре, киноискусстве, музыке; затем была проведена философская дискуссия, развязана кампания борьбы с космополитизмом и «низкопоклонством перед иностранщиной», по смыслу своему антисемитская. В 1949 году была организована новая террористическая акция — так называемое «ленинградское дело», завершившееся физическим уничтожением сотен ленинградских ученых и деятелей искусства, а заодно, «для острастки», и руководителей партийной организации города. Пройдет пара лет, и И. В. Сталин задумает еще одно грандиозного масштаба деяние — депортацию всего еврейского населения страны в Биробиджан, для подготовки и оправдания которой было сочинено «дело врачей» — группы еврейских профессоров медицины, обвиненных в отравлении одних лидеров партии и подготовке убийства других... Только смерть диктатора помешала осуществлению его замысла, но нет никаких сомнений в том, что, проживи он еще несколько месяцев, и эта акция была бы осуществлена, как были проведены депортация некоторых народов Кавказа и Крыма в конце войны, а затем заключение в концлагеря миллионов воинов Красной Армии, освобожденных из гитлеровских лагерей...

Было бы, однако, несправедливой односторонностью видеть в советской культуре первого послевоенного десятилетия только жертву и слугу тоталитарного режима и пропагандиста идеологии большевизма. Направление это несомненно, господствовало во всех областях культуры, но рядом с ним и в конфронтации с ним существовали еще два — их представителей обычно называли «шестидесятниками» и «диссидентами». Была, наконец, и четвертая группа — так сказать, «Пилаты, умывающие руки», то есть люди, не участвовавшие в политической жизни страны, поскольку существующего социального строя они не принимали, но сознававшие свое бессилие в сколь-нибудь серьезном изменении положения дел и по мере возможности отстранявшиеся от какого-либо участия в общественной жизни. Эти четыре мировоззренческие позиции и определили структуру культурного пространства в Советском Союзе, да и во всех других странах «социалистического лагеря». Поскольку серьезный анализ данной проблемы еще не осуществлен, а в тех случаях, когда заходит речь о состоянии культуры в СССР в эти десятилетия, она трактуется односторонне — и ее апологетами, и ее критиками, остановлюсь на характеристике всех этих позиций более обстоятельно.

Апологетическая позиция складывалась с первых лет существования советской власти и выразилась и в достаточно примитивной плакатной форме «Окон РОСТа», и в неожиданно причудливой форме «Двенадцати» А. Блока, освятившего мало симпатичное лично ему революционное движение образом Христа. Все более широкий круг деятелей всех областей культуры принимал эту позицию, а начиная с 30-х годов она стала единственной официальной и легализованной. Существенно, что она имела два корня. С одной стороны, она вырастала из подлинного воодушевления многих деятелей культуры искусства, науки, журналистики, философии, педагогики грандиозным проектом социалистического переустройства жизни России, а в перспективе и всего мира, и желания участвовать в осуществлении этого замысла; ограничусь одним примером — творческой биографией В. В. Маяковского, написавшего в 20-е годы поэмы «Владимир Ильич Ленин», «Во весь голос» и много стихов, искренне и страстно воспевавших советский строй. Страшное завершение жизни поэта было для представителей данного течения в советской культуре нетипичным, и даже становившееся все более очевидным в 30-е годы несоответствие трагической реальности романтической идее не оказало серьезного воздействия на интеллигенцию; объясняется это и своего рода массовым психозом, названным впоследствии «культом личности», мастерски организованным идеологическими «жрецами» сталинизма, и страхом, порожденным массовым террором (одна из сенсационных пьес конца 30-х годов так и называлась — «Страх»!), а затем влиянием Отечественной войны и ее победоносного завершения на общественное сознание. Только после смерти И. В. Сталина в 1953 году и критики его культа три года спустя на XX съезде Партии наступило отрезвление этого слоя интеллигенции (кого-то оно привело к самоубийству — например, А. А. Фадеева, кого-то сделало «шестидесятниками», а кого-то «диссидентом»). С другой стороны, деятельность многих апологетов советского строя объяснялась примитивным стремлением бездарных и беспринципных людей приспособиться к требованиям власти, поскольку она хорошо вознаграждала тех, кто служил ей, пренебрегая нравственной цензурой чести и совести (а подчас и Уголовного кодекса, как «философ» М. Б. Митин или «драматург» А. Суров, присваивавшие себе чужие сочинения. Общая драматическая ситуация этого времени точно описана в мемуарах Е. Г. Эткинда «Записки незаговорщика»).

Мировоззрение «шестидесятников» (точнее было бы называть их «пятидесятниками», ибо их жизненное кредо сложилось в 50-е годы, однако термин «пятидесятники» был занят — так называется одна из сект христиан), весьма обстоятельно описали П. Вайль и А. Генис в специальном исследовании, и я могу лишь дополнить их анализ книгой воспоминаний «О времени и о себе», поскольку причисляю себя к этой поросли деятелей советской культуры и знаю ее не из книг, а по собственной жизни.

К этому поколению относятся зачинатели такого замечательного культурного явления, как авторская песня — Б. Окуджава, А. Галич, В. Высоцкий, молодые поэты Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, прозаики А. Яшин, В. Аксёнов, В. Гладилин, Ф. Абрамов, драматурги М. Шатров, А. Володин, А. Вампилов, режиссеры Ю.Любимов, О. Ефремов, Г. Товстоногов, 3. Корогодский, философы П. Копнин, Ю. Левада, И. Кон, искусствоведы Г. Недошивин, А. Каменский, Д. Сарабьянов, группа живописцев, представлявших так называемый «суровый стиль», — П. Никонов, В. Попков, В. Иванов, Е. Моисеенко... Это поколение романтиков сохраняло веру в идею социализма и считало, что возможна его подлинная форма, освобожденная от исказившего его «культа личности». Сталинизм воспринимался как извращение идей В. И. Ленина и истинного духа Октябрьской революции — отсюда широко распространившееся стремление осмыслить их заново. Театр на Таганке инсценирует документальную повесть Л. Рида «10 дней, которые потрясли мир», театр «Современник» ставит трилогию М. Шатрова о революции и В. И. Ленине, А. Вознесенский пишет поэму о В. И. Ленине, Б. Окуджава призывает соотнести происходящее с идеалами «комиссаров в пыльных шлемах» и совсем далёкая от политики юная Б. Ахмадулина восклицает: «Революция больна. Революции надо помочь».

Конечно, этот романтический период, как точно определен он в упомянутой книге П. Вайля и А. Гениса, должен был закончиться тем, чем кончаются все подобные состояния в истории культуры — «утраченными иллюзиями». Действительно, «оттепель» (такое имя получили эти годы по названию опубликованной в то время повести И. Г. Эренбурга) была недолгой — уже в начале 60-х годов начались новые «заморозки»: партийное руководство испугалось последствий критики сталинизма для устоев общественного строя в СССР, и в 1962 году Н. С. Хрущёв, посетив художественную выставку и сделав доклад на совещании деятелей литературы и искусства, повторил описанную выше идеологическую акцию ЦК ВКП(б) 1946—1948 годов, восстановив таким образом органичную для «диктатуры пролетариата» диктатуру его политической партии в сфере культуры.

Движение «шестидесятников» не было чисто российским явлением — в той или иной форме оно существовало и в других странах «социалистического лагеря», что вызывало неадекватные реакции у советского руководства, и оно принимало решения вводить танки в Будапешт в 1956 году и в Прагу в 1968 году. Характерно, во всяком случае, что именно в Чехословакии родилось понятие «социализм с человеческим лицом», ставшее своего рода девизом этого движения: он выражал сохранявшуюся веру в социализм, но не советский, а реформированный в соответствии с его теоретическойгуманистической и демократическойсутью.

Третья позиция советской интеллигенции в тот период — диссидентская. В книге Б. И. Шрагина, принадлежавшего к этому движению, подробно описаны его зарождение и развитие. Духовную суть диссидентства он считает вообще не политической, а нравственной, ибо политические акции — так называемый «самиздат» (нелегальное издание журналов, брошюр, статей, излагавших истинное положение дел в стране и разоблачавших лживую официальную пропаганду), демонстрации на Красной площади с протестами против вооруженного подавления попыток реформирования общественной системы в Венгрии и Чехословакии — и был выражением нравственной потребности узкого круга молодых людей покончить с воспитанным у интеллигенции «двоемыслием» и реализовать нравственное право человека на свободное выражение своих мыслей. Поэтому А. Д. Сахаров, ставший лидером этого движения, говорил, что «диссидентов» вернее было бы считать не «инакомыслящими» (именно такой смысл заключен в термине «диссидент»), а «свободомыслящими»; поскольку же в обществе свобода личности регулируется юридически, конституционно фиксируемыми правами, постольку главная цель диссидентского движения — защита прав человека. На философском языке это означало, доказывает Б. И. Шрагин, формирование экзистенциалистского сознания, которое родилось в России даже раньше, чем на Западе — в начале XX века так как самодержавие ограничивало права личности не менее сурово, чем диктатура Коммунистической партии (вспоминая описание маркизом де Кюстином российских политических нравов в середине XIX века, советский диссидент заметил с горькой иронией: «Читая это сегодня, поражаешься, как страна победившего социализма сумела восстановить даже в деталях особенности самого деспотического в русской истории николаевского императорства»).

Конечно, деятельность диссидентов не могла поколебать или расшатать советский тоталитаризм в политической сфере, но ее значение заключалось в несомненном влиянии на общественное сознание, в особенности тогда, когда культ нравственной высоты в качестве критерия поведения личности и утверждение ценности свободы получали художественно-образное воплощение; наиболее ярким примером является творчество А. И. Солженицына, начиная с повести «Один день Ивана Денисовича», но по сути, хотя и не столь явно, диссидентским было и творчество М. А. Булгакова, Б. Л. Пастернака, Д. Д. Шостаковича, А. А. Ахматовой. Вряд ли следует удивляться тому, что самые большие художественные ценности были в эти годы созданы на этой идеологической основе — свободное выражение духовного мира личности и свободное размышление о жизни, об истории, о судьбе страны являются условием подлинной художественности.

Закономерно, что утрата последних надежд на возможность придания советскому «реальному социализму» «человеческого лица», порождавшаяся общим кризисом страны в последние годы правления Л. И. Брежнева и его наследников (сюжеты, достойные «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина), имела своим следствием вытеснение романтического оптимизма «шестидесятников» романтическим же пессимизмом диссидентов, мироощущение которых точно формулировалось в их любимом тосте: «Так выпьем же за успех нашего безнадежного дела!»

В середине 1980-х годов М. С. Горбачев — последний «шестидесятник», стечением обстоятельств неожиданно оказавшийся на вершине власти и не столько осознавший, сколько ощутивший интуицией профессионального политика «зов аттрактора» — единственно возможный путь выведения советского строя из состояния полного вырождения, — провозгласил «перестройку», которая продолжается, при всех трудностях, противоречиях и сопротивлении ее противников, по сей день, создав радикально иную ситуацию для развития культуры в России. Если с экономикой рождающаяся в муках демократическая власть до сих пор справиться не в состоянии — демократических традиций страна не имеет и потому никак не может освободиться от власти традиций «феодального социализма», — то в сфере духовной, начинающейся с обретения свободы слова, прессы, массмедиа, литературы и искусства, образования и воспитания, научных исследований и философской рефлексии, демократические завоевания стали прочно и необратимо обеспечивать движение общества к такому состоянию, которое в конечном счете сделает возможным и решение производственно-экономических и финансово-рыночных проблем.

Наконец, четвертая позиция в этом ансамбле форм сознания и поведения людей в тоталитарном обществе — неприятие какой-либо деятельности, связанной с политикой, и самозамыкание личности в избранном ею по тем или иным внесоциалъным причинам виде деятельности, так рождались позиции «искусства для искусства», «науки для науки», философского мышления как «игры ума» — позиции, способствовавшие развитию определенных сфер деятельности, не связанных непосредственно с социальной практикой, но свидетельствовавшие о явном неблагополучии в жизни общества. История показывает, что подобная иерархия ценностей распространяется в обществе тем шире, чем большее неприятие вызывает господствующий порядок бытия и чем меньше у творческой личности возможности продуктивного социального действия.

Таков структурный инвариант культуры во всех странах «социалистического лагеря», радикально, как мы видели, отличающийся от духовной жизни демократического общества.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы