Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Социология arrow ЗАПАДНАЯ СОЦИОЛОГИЯ
Посмотреть оригинал

Структуры «жизненного мира» и социальное действие

Исходным и центральным пунктом социологической концепции Ю. Хабермаса является категория «жизненного мира» (Lebenswelt), восходящая к феноменологической традиции. «Жизненный мир» определяется Ю. Хабермасом как нетематизированный горизонт значений, который составляет основание жизненного опыта индивида. Внешние воздействия соотносятся с этим основанием, противопоставляются ему, сравниваются по отношению к нему. Этот горизонт значений, как считает Ю. Хабермас (в отличие от Э. Гуссерля), не конституируется и не унифицируется интенциональной активностью трансцендентального эго, но скорее состоит из предшествующему эго запаса знания, сосредоточенного в культуре и, прежде всего, в языке. Ю. Хабермас разделяет идею К. Гумбольта и Л. Витгенштейна о том, что структуральные ограничения и возможности языка определяют масштаб понимания; трансцендентальное звено между языком и «жизненным миром» защищает последний от любой попытки стать объектом сознания и также позволяет отделять «жизненный мир» от «формального мира».

Целью теории коммуникативного действия является описание развертывания «жизненного мира» в эволюционной перспективе. Социальная эволюция, по Ю. Хабермасу, состоит в развитии когнитивных способностей человека. Сравнивая мифологический и современный способ понимания мира, он приходит к выводу о том, что различие между ними основано на фундаментальном различии понятийных систем, в которых они интерпретируют мир. Основываясь на работах К. Леви-Стросса и Ш. Годелье, Ю. Хабермас характеризует мифологический способ понимания мира как неразрывное единство, в котором каждый пункт опыта метафорически или метонимически ассоциируется с любым другим пунктом. Это ассоциирование производится посредством бинарных отношений сходства и различия. Мифологическое понимание мира, по словам Ш. Годелье, цитируемого Ю. Хабермасом, создает «гигантский лабиринт зеркал, в котором противостоящие образы мира и человека непрерывно отражаются друг в друге, и отношения природы и культуры непрерывно разделяются и объединяются, будто в призме»[1].

Ассоциативная природа мифологического понимания мира диаметрально противоположна аналитическому разделению объективного, субъективного и социального миров, основополагающего для современного разума. Ю. Хабермас показывает, что недостаточность различения сфер отнесения «жизненного мира» и отсутствие рефлексии характерно не только для мифической стадии развития так называемых «примитивных народов», но существует и в «развитых» странах, особенно у детей и подростков.

Противопоставление «закрытого» (мифологического) и «открытого» (современного) взглядов на мир дает Ю. Хабермасу возможность утверждать, что второе понимание мира является более рациональным. Доказывая возросшую рациональность современного миропонимания, он показывает логическое превосходство познавательного потенциала современного человека над мифологическим и религиозно-метафизическим познанием. Таким образом, социальный прогресс видится Ю. Хабермасом, прежде всего как развитие познавательных способностей индивида. Стержнем эволюционного процесса становится веберовская концепция рационализации. Ю. Хабермас, однако, утверждает, что в современных условиях эта концепция может быть адаптирована только критически. Построение концепции социальной эволюции требует реконцептуализацию понятий «разума» и «рациональности». Переосмысление данных понятий должно проходить на трех, взаимосвязанных и взаимозависимых, но логически отличных уровнях, на каждом из которых оно решает определенную задачу. На метатеоретическом уровне это предполагает установление связи между действием и разумом, исходя из исторической перспективы развития рациональности. Установление этой связи выражается на методологическом уровне в том, что понимание значимого социального действия возможно только на основе рациональной критики знания. Наконец, на эмпирическом уровне теория рациональности должна составить критическую основу для идентификации прогрессивных и регрессивных черт современного общества.

Рациональное действие для Ю. Хабермаса не является исключительно инструментальным (в смысле философии прагматизма). Определяя его, он пытается избежать ложного, на его взгляд, отождествления целеполагания и рациональности. Для него рациональным является всякое действие, относительно которого его участник может выдвинуть рационально оправданные суждения. Действие может быть целенаправленным и обладать очень высоким адаптивным потенциалом, но оно не будет рациональным (в хабермасовском смысле) до тех пор, пока оно не будет осознано в рамках суждений о целях и средствах этого действия, основанных на верифицируемых причинно-следственных регулярностях. И до Ю. Хабермаса рациональное действие часто имплицитно понималось как поведение, управляемое знанием. Он просто обнажает эту имплицитную посылку, заостряя и радикализуя ее.

Рациональность, описываемая как прагматизм, — считает Ю. Хабермас, — это лишь частный случай. Пока мы считаем, что действие происходит в «вакууме», его рациональность приравнивается к его эффективности удовлетворения частных потребностей (именно это часто и понимается как единственно возможная рациональность). Однако индивиды не действуют в «пустоте», они являются социальными агентами, принимающими в расчет действия других людей. Их действия рациональны настолько, насколько они способны разрешить потенциальные конфликты посредством аргументации. Таким образом, избегая прагматического отождествления рациональности с инструментальной адаптацией, Ю. Хабермас восстанавливает феноменологическое положение о том, что окружение, к которому мы приспосабливаемся, — это мир разделяемого (и до этого предела общего) и объективного опыта, выраженного языковыми средствами. Другими словами, он не отрицает того, что рациональное действие управляется знанием, он просто подчеркивает, что знание является лингвистическим феноменом, поскольку, — процитируем М. Пол- лнера, — «предчувствуемое единодушие опыта... предполагает сообщество других, считающих, что они наблюдают тот же мир., мотивированных говорить «правдиво» о своем опыте и говорящих в соответствии с признаваемыми, разделяемыми схемами выражения»1. Таким образом, рациональное действие управляется не только фактуальными суждениями, соответствие которых истине может быть аргументировано, оно также управляется нормативными, экспрессивными и ценностными суждениями, аргументированность которых не может быть понята в рамках инструментальной рациональности.

В аргументации, выдвигаемой индивидом для обоснования рациональности своего действия, Ю. Хабермас, в соответствии с аристотелевской традицией, выделяет три уровня: логический, риторический и диалектический. На логическом уровне аргумент должен соответствовать требованию внутренней и внешней консистентное™ значений понятий, употребляемых говорящими. Как риторический процесс аргументация должна удовлетворять условиям процедурной справедливости. Эталонным случаем риторического процесса для Ю. Хабермаса выступает «идеальная речевая ситуация» — ситуация, когда рационально мотивированные попытки достижения соглашения защищены от внутреннего и внешнего подавления и каждый имеет одинаковую возможность изложить свои доводы и возражения. Как диалектическая процедура, аргументация характеризуется как «особая форма взаимодействия», при которой требования валидности могут гипотетически критиковаться как независимые от давления повседневного опыта.

Таким образом, рациональность есть средство оправдания действия. Действие рационально настолько, насколько оно может быть оправдано на всех трех уровнях аргументации.

Переосмысливая и переформулируя концепцию рациональности, Ю. Хабермас набрасывает общие контуры социальной эволюции. Основываясь на работах французского психолога Ж. Пиаже (1896—1980), создателя структурной психологии, он по-новому рассматривает взаимоотношения разума и действия в эволюционной перспективе. Ж. Пиаже сосредоточил внимание на тех структурах мышления и действия, с помощью которых дети поэтапно учатся приспосабливаться к объективному миру вещей и социальному миру норм, взаимоотношений и людей. Согласно его теории основное направление когнитивного и морального развития связано с децентрализацией понимания реальности — от эгоцентрического понимания мира до возможности воспринять этот мир с иной точки зрения. В процессе децентрализации Ж. Пиаже выделял четыре стадии:

  • 1. Симбиотическую, на которой ребенок не способен различать самого себя как материального субъекта от предметного окружения и от лиц, окружающих его и составляющих его первичную референцию (родителей).
  • 2. Эгоцентрическую, на которой дети дифференцируют себя от внешнего окружения, но не делают различия между физической и социальной реальностью и продолжают воспринимать и оценивать ситуации исходя только из своей собственной, эгоистической точки зрения.
  • 3. Социоцентрическую, когда дети начинают выделять конкретные операции и различать воспринимаемые и поддающиеся манипуляции объекты от понимаемых субъектов и действий. К семи годам они обычно способны различать субъективные фантазии и импульсы от объективного восприятия и социальных обязательств.
  • 4. Универсалистскую, на которой дети способны критически рефлексировать относительно предшествующего опыта и оценивать существующее положение в свете гипотетических альтернатив.

Ю. Хабермас считает, что социальная эволюция, понимаемая как развитие познавательных способностей человека в его отношении к миру, в своих сущностных чертах повторяет стадии развития мышления, описанные Ж. Пиаже. Выделяемые Ю. Хабермасом пять стадий социальной эволюции: мифопоэтическая, космологическая, религиозная, метафизическая и современная — есть способы миропонимания, отражающие процесс децентрализации на филогенетическом уровне. Каждая последующая стадия характеризуется большей способностью к различению, формируя соответствующие структуры для воспроизведения этого различения. Кроме того, каждая стадия более рациональна, чем предыдущие. Увеличение рациональности связано с тем, что подобно тому, как «каждый ребенок, переходя от одной (когнитивной или моральной) стадии к другой может быть принужден средствами майевтики[2] к объяснению того, почему его способ объяснения положения вещей сейчас дает больше возможностей для решения проблем, чем предыдущий»[3], так и каждая новая стадия социальной эволюции дает новые средства для решения социальных проблем, включая и возможность объяснения того, почему эти средства лучше, чем предыдущие. Ю. Хабермас считает, что подобная модель эволюции не является просто абстрактной схемой, а предлагает «структурно референтные точки социальной критики, объясняющие, почему современные общества неспособны разрешить своих экономических и административных проблем»[4].

Эволюция «жизненного мира» приводит к тому, что изначально неразрывное единство опыта дифференцируется, в нем постепенно выделяются структуры, управляющие отнесением опыта к трем относительно независимым сферам: объективному, социальному и субъективному мирам. Лингвистические выражения, эксплицитно[5] соотносимые с моментами опыта — факты, нормы, интенции и т.д., — конституируют мир, в котором совершается социальное действие. Вне имплицитно полагаемого соглашения об этом мире социальное действие становится невозможным. Описания устанавливают действительность отношений датируемых, локализуемых вещей в объективном мире. Предписания утверждают справедливость обязательств и норм, составляющих социальный мир. Экспрессивные выражения указывают на искренность намерений, страстей и чувств — диспозиций субъективного мира говорящего субъекта. И, наконец, оценки определяют социальную приемлемость субъективных ценностных предпочтений. Теперь для критического оценивания рациональности описательных, предписательных, экспрессивных и ценностных выражений мы должны обращаться к точкам их отнесения в трех различных мирах.

Таким образом, эволюция «жизненного мира» приводит к выделению трех относительно независимых миров отнесения. Эти миры отличны от самого «жизненного мира». Они есть сферы референции эксплицитно приписываемые «жизненному миру», тогда как сам он составляет основание для «предпонимания». Установки «жизненного мира» — установки объективирования, оценивания, выражения — оформляются в соответствующие интенции в каждом из миров. Эти интенции отражают скорее формальные способы схематизации реальности, а не области реальности как таковые. Объективный мир, состоящий из фактов, имеет не большее отношение к миру природы, чем социальный мир — к миру культуры. Одно и то же явление реальности может быть подвергнуто различному рассмотрению в соответствии с избираемой схемой референции. Так, личности и нормы могут считаться и наблюдаемыми фактами, принимаемыми во внимание при выборе стратегии поведения, и значимыми ценностями, внушающими уважение.

Миры референции, возникающие в процессе децентрализации «жизненного мира», отличаются друг от друга не только установками восприятия реальности, но и критериями рациональности. В каждом из миров рациональность принимает особую форму и имеет особый статус.

Концепция эволюции «жизненного мира», устанавливающая связь между знанием и действием на метатеоретическом уровне, приводит Ю. Хабермаса к созданию собственной теории социального действия. Как и многие его предшественники, он полагает, что социальное действие имеет целенаправленный характер. Однако, как утверждает Ю. Хабермас, цели, на достижение которых оно ориентировано, далеко не произвольны. Они тесно коррелируются с интенциями миров отнесения, отражающими установки «жизненного мира». Например, установка объектификации, оформляющаяся в «фактические» интенции объективного мира референции, приводит к появлению эгоистических целей. Взаимосвязанность целей и видов рациональности с мирами референции «жизненного мира», концептуализируется в виде идеальных типов социального действия. Понятие «идеального типа» берется Ю. Хабермасом из социологической концепции М. Вебера, к которой восходит и сама типология социального действия. Ю. Хабермас не скрывает источника своей концептуализации — наоборот, он подчеркивает, что его «идеальные типы» — это критически переосмысленные типы действия М. Вебера. Необходимость переосмысления связана с эволюцией «жизненного мира», рационализировавшей социальное действие и приведшей к изменению его типологии. В современных условиях, считает Ю. Хабермас, можно выделить четыре идеальных типа социального действия:

  • 1. Стратегическое действие — это действие, управляемое эгоистическими целями, при достижении которых принимается во внимание влияние поведения хотя бы одного иного индивида. Оно рационально в той мере, в какой субъект действия выбирает наиболее эффективное средство «получения желаемого». Исходя из этой модели рациональности, участники стратегического действия относятся к другим действующим лицам как к объективированным средствам или препятствиям на пути к цели.
  • 2. Нормативное действие — это социальное действие, целью участников которого является достижение взаимовыгодных экспектаций, осуществляемое посредством подчинения своего поведения разделяемым ценностям и нормам. Преследование эгоистических целей преодолевается социальными обязанностями или канонами. Участники нормативного действия должны рассчитывать объективные последствия личностных действий в плане их соответствия нормативным установкам. Нормативное действие рационально настолько, насколько оно соответствует социально принятым стандартам поведения. Эталон нормативного действия — такая социальная ситуация, в которой наличные стандарты поведения развивают общие интересы у участвующих.
  • 3. Драматургическое действие. Целью драматургического действия является «представление самого себя» или создание публичного имиджа. Введение Ю. Хабермасом этого типа во многом инициировано разработками «драматургического подхода» Э. Гофмана. Однако, у Ю. Хабермаса понятие «ролевой игры» обозначает не приспособление к социально установленным формам поведения, а свободное, но избирательное самовыражение чьей-либо индивидуальности. Выделение данного типа служит для демонстрации того, что даже самое простое социальное действие всегда окрашено индивидуальностью его субъекта. «Драматургический» элемент социального действия имплицитно аналогичен стратегическому типу действия, от которого он отличается лишь целевой направленностью. Рациональность и того и другого типа одинакова по форме, но различна по критерию оценивания. Эффективность стратегического действия оценивается количеством затрат, тогда как эффективность драматургического действия определяется его «искренностью». В «театре жизни» принято, — как условие взаимного доверия, — что роли, исполняемые актерами, соответствуют их действительным чертам характера. Поэтому, чтобы представление было рациональным в нестратегическом смысле, оно должно быть «искренним», а выражаемые им намерения должны быть аутентичными.
  • 4. Коммуникативное действие. Целью данного типа социального действия является свободное соглашение участников для достижения совместных результатов в определенной ситуации. Отношения участников предыдущих типов действия могут включать в себя координацию их усилий, однако сама координация не является выраженной целью. Лица, действующие стратегически, могут заставлять других способствовать достижению их цели, используя силу, власть, деньги и другие манипуляции. Нормативное и драматургическое действия отличаются от стратегического тем, что предполагают наличие некоторого молчаливого соглашения относительно взаимных экспектаций. Поэтому лица, действующие драматургически или нормативно, могут использовать эти соглашения (например, язык) для координации действий, не выражая намерений достичь согласия относительно проблемных вопросов. Это позволяет Ю. Хабермасу иногда рассматривать нормативное и драматургическое действие как подтипы коммуникативного. Однако, строго говоря, коммуникативное действие включает в себя эксплицитно выраженное усилие, направленное на достижение взаимопонимания относительно всех критериев рациональности, выдвигаемых мирами референции, и, следовательно, противостоит остальным более ограниченным и менее рефлексивным типам действия. Поскольку «стабильность и согласие являются исключением в ежедневной практике», коммуникативное действие остается перманентной возможностью[6].

Создавая собственную концептуализацию социального действия, Ю. Хабермас сосредоточил свое внимание на том, как различные цели, выражающие структуры «жизненного мира», способствуют координации действий участников социальной ситуации. Если цель действия личностна по своей природе (эгоистична), то координация усилий включает лишь расчет использования других лиц насильственными или ненасильственными средствами (стратегическое действие). Если целью действия является приспособление своего поведения к социальным нормам или выражение собственной индивидуальности, то координация действий зависит от согласия относительно норм и конвенциональных ролей (нормативное и драматургическое действия). Наконец, если целью действия выступает достижение соглашения по проблемным вопросам, то координация действий участников зависит от принятия или неприятия предложений об участии в данном совместном действии (коммуникативное действие).

Таким образом, рационализированный «жизненный мир» использует лингвистические структуры, провоцирующие формальную дифференциацию объективного, социального и субъективного миров референции. Люди относят себя одновременно ко всем трем мирам. Отсюда каждое действие на самом деле обладает комплексным характером. Оно есть система референций, состоящая из объективных фактов, социальных норм и личностного опыта. Каждая ситуация действия является «срезом» всеобщей возможности «предпонимания», становясь релевантной непосредственным интересам участников. Действие управляется знанием. Однако это знание может быть различным. Научное знание не является ни единственно возможным, ни единственно правильным или рациональным. Опыт участников социального взаимодействия состоит из практического «know-how» (сравни различение практического и теоретического интересов у А. Шюца и Г. Гарфинкеля), а не из научного знания. Последнее возникает на определенном этапе эволюции «жизненного мира» из практического знания, преобразуя опыт в последовательную информацию, пригодную для межличностной и межгенерационной трансляции.

Дифференцированные структуры «жизненного мира» (выступающие одновременно и его функциями) изначально комплиментарны и направлены, по мнению Ю. Хабермаса, на производство и воспроизводство культуры (знания), общества (легитимного порядка) и личности (индивидуальной идентичности). Рационализируясь, они разделяются по форме, содержанию и рефлексивности. Разделение объективной и социальной структур референции освобождает нормативные институты от метафизически-религиозного взгляда на мир. Затем от них отделяется субъективная структура, что дает индивиду большую свободу, включающую в том числе и возможность рефлексировать относительно традиции, собственного представительства в межличностных отношениях и самореализации. В то же время ценностная сфера, критерии истинности и процедуры аргументации отделяются от контекста культуры; формальные принципы процедурной справедливости отграничиваются от непосредственного контекста действия; когнитивные структуры, компетенции и установки абстрагируются от личностного опыта. Наконец, потребность в более рефлексивных подходах к решению практических проблем дает импульс появлению специализированных научных дисциплин, замене авторитарных институтов демократическими формами дискурсивного формирования политики и универсализации образования.

Рационализация «жизненного мира» имеет не только положительные последствия. Дифференциация структур дает рост иллюзиям, искажающим социальное взаимодействие. Обыденный язык наделяется чертами ясного и надежного посредника знания. Коммуникативному взаимодействию приписывается исключительная взаимовыгодность. Индивиды объявляются полностью осознающими свои мотивы. Исходя из этого, Ю. Хабермас приходит к выводу о том, что для выявления социальных патологий, существующих в виде искаженных коммуникаций, социолог должен в первую очередь исследовать генезис и развитие систем экономического и политического действия, которые, выделяясь из «жизненного мира», начинают управлять им извне.

  • [1] Habermas J. The Theory of Communicative Action. Vol. I. London: Heinemann, 1984. P. 76.
  • [2] Майевтика (греч. maieutike — букв, повивальное искусство) — предложенноеСократом искусство извлекать скрытое в человеке правильное знание с помощью искусных наводящих вопросов.
  • [3] Jurgen Habermas: Critical Debates. Cambridge (Mass): MIT Press, 1982. P. 258.
  • [4] Habermas J. Communication and Evolution of Society. Boston: Beacon Press, 1979. P. 140.
  • [5] Экспликация (от лат. explicatio — разъяснение) — развертывание; эксплицировать — объяснять, разъяснять.
  • [6] Habermas J. The Theory of Communicative Action. Vol. I. London: Heinemann, 1984. P. 150.
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы