Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Этика и эстетика arrow ЭСТЕТИКА КАК ФИЛОСОФСКАЯ НАУКА
Посмотреть оригинал

Поэтическое и прозаическое

Поскольку речь в обыденной жизни, в деловой сфере, в научной деятельности имеет прозаическую форму, а художественное слово было изначально поэтическим — и по своему эмоциональному содержанию, и по необходимой для его адекватного выражения метроритмической форме, порожденной его генетической связью с музыкой, постольку понятийная антитеза «поэзия/проза» и производные от нее качественные определения «поэтическое/прозаическое» приобрели, как уже было отмечено, в эстетическом сознании европейского общества Нового времени расширительное значение — они стали метафорически обозначать противоположность жизненной реальности и идеального «мира», созидаемого художественной фантазией, а затем и разные «состояния», говоря термином Г. Гегеля, самой реальности. Понятие «прозаическое» оказалось по понятным причинам связанным с достоверным изображением повседневной жизни в ее собственной форме, и такое ее изображение было признано эстетически полноценным: сначала такое признание было ограничено пределами комического представления жизни в широком диапазоне его различных форм — от горького юмора до гневной сатиры, от бурлеска до гротеска, от иронии до сарказма, от шаржа до карикатуры, и даже Сервантес не мог не погрузить трагическое содержание своего великого романа в стихию комизма, не говоря уже о непосредственно связанном со «смеховой культурой» средневековья романе Ф. Рабле или же о произведениях, демонстративно названных их авторами «Комическим романом» (П. Скаррон) или «Буржуазным романом» (А. Фюретьер). Только в XIX в. равноценным комедиографическому стало трагедийное или трагико-комическое осмысление буржуазной действительности и прозаическая литературная форма романа и повести оказалась единственно адекватной в эстетическом отношении прозаическому же характеру изображаемой реальности.

Так в понятии «прозаическое» закрепилась его исторически сложившаяся художественная связь с низменным, уродливым, пошлым, вульгарным, бездуховным, эгоистическим, а тем самым и с комическим, антитеза же «прозаического» — «поэтическое» — сохраняла свою семантическую сцепленность с ценностной триадой «прекрасное- возвышенное-трагическое». В классицистической эстетике эти связи были предельно жесткими, и только раскованность гения В. Шекспира позволяла ему соединять в одной драме поэтическую и прозаическую структуры диалогов. Романтизм отверг классицистическое противопоставление прозаической реальности и поэтического мифа, но и не принял реалистической ориентации искусства XVI—XVIII вв. на воссоздание жизни в ее подлинных формах и ограничился тем, что вынес смысл антитезы «поэтическое/прозаическое» за пределы литературно-художественного творчества в эстетическое осмысление реальной жизни: здесь все проявления утилитарного, рассудочного, корыстного, делового получили обобщающее определение — «прозаические», а бескорыстное, душевное, сердечное в самом бытии человека стало именоваться «поэтическим» (логика такого переосмысления понятий состояла в том, что если реализм измерял содержание искусства мерами реальной жизни, то романтизм, напротив, жизнь мерил мерами художественного творчества). Так, если не высшим, то самым чистым проявлением «поэтического» в жизни оказывались сновидения; в «Евгении Онегине» прочно зафиксирована ассоциативная связь «поэзия-искусство-сновидение»: таков сон Татьяны, образно представивший романтический склад ее души в ту пору. Но и от своего имени А. Пушкин с легкой иронией, хотя и не без ностальгического оттенка, связывал эти два явления:

Быть может, в мысли нам приходит Средь поэтического сна Иная, старая весна...

Вы, сны поэзии святой!

Антитеза «поэтическое/прозаическое» сохраняла новообретенный ею широкий эстетический смысл потому, что обладала содержанием, не схватывавшимся традиционными категориями эстетики. В самом деле, мог ли Г. Гегель обозначить этими категориями те качества «состояний мира», которые он назвал «поэтическими» применительно к античности и «прозаическими» по отношению к современному буржуазному обществу? Точно так же А. Пушкину и В. Белинскому данные понятия стали необходимы тогда, когда надо было теоретически точно описать начавшийся в русской литературе радикальный перелом — становление реализма, вытесняющего романтический способ художественного творчества. Вот как говорилось об этом в пушкинском романе:

В ту пору мне казались нужны Пустыни, волн края жемчужны,

И моря шум, и груды скал,

И гордой девы идеал.

И безыменные страданья...

Другие дни, другие сны;

Смирились вы, моей весны Высокопарные мечтанья,

И в поэтический бокал Воды я много подмешал.

Эта «вода», нарушившая чистоту «поэтического» наполнения бокала, — жизненная проза, по ироническим словам самого Пушкина:

Тьфу! прозаические бредни,

Фламандской школы пестрый сор.

В российском «материале» это выглядело так:

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи...

Теперь мила мне балалайка Да пьяный топот трепака Перед порогом кабака...

В. Белинский нашел объяснение подобного превращения обыденной, грубой и пошлой реальности в произведение высокого искусства именно в том, что художник-реалист способен «поэтизировать самые прозаические вещи», ссылаясь вслед за самим поэтом на художественный опыт фламандских живописцев, изображавших «прозу действительности под поэтическим углом зрения». Еще один шаг на пути перехода искусства от поэтических снов, фантазий, лирикоромантических переживаний к «суровой прозе», по пушкинскому же слову, реального социального бытия — «Ревизор» и «Мертвые души» Н. Гоголя: здесь поэтический анализ прозы жизни приводил к парадоксальному для традиционной эстетики результату — комическое оборачивалось трагическим, порождая психологический эффект «смеха сквозь слезы»... Размышляя над причинами столь радикального изменения отношения искусства к действительности, наш замечательный критик вместе с Г. Гегелем противопоставил современную «прозаическую эпоху» древности, когда «поэзия и проза жизни» были нераздельны и в этой нераздельности запечатлены в эпосе; поскольку же в дальнейшем «жизнь распалась на две противоположные стороны», обе должны быть воспроизведены искусством, без утраты его поэтического потенциала; для этого нужно, чтобы художник обладал «поэтическим взглядом» на жизнь, благодаря чему содержащаяся в его творениях истина становится «поэтической истиной». Но в таком случае необходимо было соотнести это особенное качество содержания произведений искусства с их «художественностью»; В. Белинский решал эту задачу, исходя из формулировавшегося им общего определения «поэтического»: «Все, что вышло из души, из чувства, словом, из полноты жизни и выражено с жаром, увлечением», — следовательно, то, что характеризует духовное содержание искусства, тогда как «художественность» есть качество его формы. Следовательно, «поэтичность» связывает искусство с жизнью, а «художественность» различает их, позволяя образно воссоздавать противоречивое единство поэтических и прозаических проявлений реального бытия человека; самый яркий пример — роман в стихах Пушкина, эта «поэма современной действительной жизни не только со всею ее поэзиею, но и со всею ее прозою».

При всех оттенках разного толкования эстетического значения понятийной оппозиции «поэтическое/прозаическое» она закрепилась в европейском эстетическом сознании в XIX—XX вв. В этом именно смысле она стала общеупотребительной — в художественной критике, в теоретических рассуждениях об искусстве, в публицистике. Приведу несколько достаточно характерных примеров: К. Леонтьев писал в одной из своих полемических статей, словно конкретизируя идеи Г. Гегеля: «Падение Рима, при всех ужасах Колизея, цареубийств, самоубийств и при утонченно-сатанинском половом разврате, имело в себе, однако, так много неотразимой поэзии, а современное демократическое разложение Европы так некрасиво, сухо, прозаично»; А. Бенуа говорил о «поэзии Петергофа» и «поэзии зачарованного мира» Павловского парка, ностальгически контрастирующих с прозаизмом современного быта; М. Добужинский противопоставлял «поэзию петербургской старины» «прозе жизни» современных «будней», отличительной чертой которых является «пошлость»; Д. Лихачев назвал свою книгу, посвященную садово-парковому искусству, «Поэзия садов».

Не умножая подобных примеров и лишь повторяя, что этот новый, расширительный, эстетический смысл понятий «поэзия/проза» стал фиксироваться в толковых словарях всех европейских стран, что служит лучшим свидетельством прочности этого смысла, остановлюсь на том, что представляет для нас особый интерес, — на опытах теоретического обоснования превращения этих терминов теории словесности в общеэстетические категории.

Я уже упоминал о посвященных этому трактатах французских эстетиков, один из которых (Г. Башляр) увидел в «поэтическом» способность человеческой души наделять ценностными смыслами само пространство природы, что порождает «топофилию» — «любовь к пространству». М. Дюфрен, обобщая категориальный анализ «поэтического» как эстетического свойства, перенес центр тяжести с его психологического обоснования на онтологическое: при переживании, ценностном осмыслении и творческом преображении природы художником «инициатива», утверждал он, принадлежит ей самой — «именно природа изначально и фундаментально поэтична: это поэзия, которая является источником всякой поэзии»; «природа всюду поэтична, потому что она творит самое себя» и потому является «основанием всех выразительных форм», творимых людьми.

Как бы ни расценивать конкретные истолкования эстетического смысла понятий «поэтическое» и «прозаическое», сама история их превращения из категорий теории литературы в категории эстетики достаточно убедительно говорит о закономерности и необходимости этой трансформации, ибо та новая социокультурная ситуация, которая сложилась в Европе в XIX—XX столетиях, не могла быть адекватно теоретически осмыслена эстетикой в старых ее категориях. Ибо уже романтики начали осознавать назревавший конфликт буржуазных отношений с dyxoenbLMU ценностями, выработанными всей историей человечества. Конфликт этот был порожден тем, что стихия товарно- денежных отношений, неудержимо разливавшаяся в буржуазной Европе, по яркому, образному выражению авторов «Коммунистического манифеста», «потопила в ледяной воде эгоистического расчета» не только материальное производство и потребление вещей, но и все области духовной жизни — «священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности... Буржуазия лишила священного ореола все роды деятельности, которые до тех пор считались почетными и на которые смотрели с благоговейным трепетом. Врача, юриста, священника, поэта, человека науки она превратила в своих платных наемных работников...»

Это царство купли и продажи, в котором все качества человека и все плоды его деятельности оценивались не по их духовной, нравственной, эстетической ценности, а по их рыночной стоимости и приносимой ими прибыли, оказалось поэтому несравненно более пошлым, вульгарно-эгоистичным, бездуховным, чем побежденное им общество феодальное; искусство встало перед альтернативой: искать поэтическое вдохновение за пределами этой антипоэтической — т.е. прозаической — реальности или научиться ее изображать в уродливо-низменно- комичной подлинности, не теряя при этом своей духовно-поэтической полноценности. Эта парадоксальная ситуация и привела в эстетику новые категории, оказавшиеся способными ее обозначить, описать, теоретически осмыслить.

Ибо, в отличие от трех пар традиционных категорий эстетики, понятия «поэтическое/прозаическое» указывали на субъективно-человеческий, а не на объективно-природный источник данных ценностных характеристик бытия, даже если речь шла о явлениях природы, ведь понятия эти уподобляют реальность художественным структурам, которые наделены их творцами определенными ценностными смыслами. Иными словами, «поэтическое» и «прозаическое» обозначают отношение характеризуемого ими явления к жизни человеческого духа, т.е. одухотворенность данного явления или его бездушность. Вместе с тем эти понятия помогли описать возможность превращения одного явления в другое — превращения прозы жизни в поэзию искусства. А в XX в., в условиях столь характерного для эпохи осознания единства всего мира искусств, категориальная дихотомия «поэзия (поэтическое) / проза (прозаическое)» могла быть распространена на изобразительные, сценические, экранные искусства и использоваться строго терминологически для обозначения двух художественных структур — поэзии и прозы в живописи, фиксирующих отличие построения картин М. Шагала от полотен В. Сурикова или поэтического фильма А. Довженко, С. Параджанова, Т. Абуладзе от прозаического фильма Г. Козинцева, И. Хейфица, М. Ромма.

Разумеется, данные различия не являются жесткими, альтернативными («или проза, или поэзия») — существует целый спектр переходных и синтетических форм, от пушкинского «романа в стихах» до гоголевской «поэмы в прозе», от «белого стиха» до «стихотворений в прозе»; точно так же в фильмах Ч. Чаплина, М. Карне или А. Тарковского прозаическое и поэтическое начала скрещиваются, сплетаются, проникают друг в друга и оборачиваются одно другим; но эта способность сцепления и взаимопроникновения не означает отсутствия между ними принципиальных различий — и содержательных, и формальных. Тем более очевидно, что художественные проявления поэтического и прозаического отличаются от их проявлений в природе, в сознании и поведении человека, в отношениях между людьми.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы