Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ФИЛОСОФИИ
Посмотреть оригинал

Диалогическая природа экзистенциальных ценностей

Своеобразие экзистенциальной ценности состоит, однако, не только в ее содержании, но и в механизме ее порождения. Дело в том, что духовному бытию индивидуального субъекта эта ключевая, наиболее обобщенная и наиболее интеллектуализированная ценность не дана непосредственно, ни от рождения, ни в мистическом откровении — даже в тех случаях, когда подобные психологические коллизии имели место и «явление» Бога, Мадонны, Христа или какого-то святого внезапно открывало человеку смысл его бытия, это озарение сталкивалось в глубинах сознания с пережитками прежнего миропонимания, или с неустранимым червем сомнения, или с опровергающими доводами разума, или со свидетельствами опыта практической жизни, — Евангелие и Жития святых, «Исповедь» Августина, а также психологический роман Нового времени, начиная с художественного исследования таких ситуаций Ф. Достоевским и Л. Толстым, дают множество тому конкретных примеров; следовательно, здесь действует тот психологический закон, который известен каждой духовно развитой личности по собственному опыту ее интеллектуальной жизни, — закон самообщения, внутреннего диалога как спора «частичных субъектов» в той «республике субъектов», какой является духовный мир личности.

Герой поэмы Байрона «Дон-Жуан» признавался:

Во мне всегда, насколько мог постичь я,

Две-три души живут в одном обличье.

Лев Толстой говорил о героях «Воскресенья»: «В Нехлюдове, как и во всех людях, было два человека. Один духовный, ищущий себе блага только такого, которое было бы благом и других людей, и другой — животный человек, ищущий блага только в себе и для этого блага готовый пожертвовать благом всего мира». Хочу обратить внимание на два момента в этом рассуждении великого знатока «диалектики души» человека, как сказал о Л. Толстом Н. Чернышевский: во-первых, по на слова «как и во всех людях», и во-вторых, на то, что позиции обоих, по моей терминологии, «частичных субъектов» характеризуются как смысложизненные, т.е. как понимание каждым основного «блага» своего бытия.

В этой связи чрезвычайно интересно наблюдение немецкого искусствоведа Ф. Рида в его исследовании истории жанра автопортрета в изобразительном искусстве: ситуация, в которой художник стоит перед зеркалом и рассматривает свое в нем отражение, описывается так: «Мое Я на меня смотрит из зеркала. Мое Я? Мы так не привыкли мыслить свое Я вне себя, что, чем дольше мы смотрим себе в глаза, тем более чуждым кажется нам это существо. «Я» становится «Ты». Передо мной мой двойник, похожий на меня, но чужой. И чем пытливее я в него всматриваюсь, в это «Я — Ты», тем пытливее смотрит он на меня...» Автопортрет и фиксирует эти сложные взаимоотношения между Я и Ты во внутреннем мире личности. Показательно, что в романе, занявшем господствующие позиции в XIX веке, в эпоху энергичного развития личностного начала в европейском обществе, разрабатывалась тема «двойника», от Э. Гофмана до Ф. Достоевского, которая «опредметила» этот психологически-идеологический разлад в человеческих душах, показывая его именно как сшибку разных смысложизненных позиций.

Приведу и совсем свежий пример: в статье Л. Копелева, посвященной памяти А. Синявского, есть интересное рассуждение, связанное с тем, что некоторые работы писателя публиковались под псевдонимом «Абрам Терц»: «Раздвоение Синявский-Терц возникло, казалось бы, только из необходимости обойти, обмануть цензоров и карате- лей, отстраниться от губительной, свинцово-тяжкой власти лжи. Но, видимо, уже с первых дней после рождения Абрама Терца на письменном столе Андрея Синявского у «обоих» возникло сознание того, что их раздельное существование — вместе с тем и живое единство». И критик приводит слова самого А. Синявского: «Я понял, что человек на самом деле не един, но двоичен», более того, он окажется в конце концов «общиной, состоящей из многообразных, несхожих и независимых друг от друга сочленов». Как тут не вспомнить приведенное выше определение личности, принадлежащее С. Рубинштейну — «республика субъектов»!

Как видим уже из этих примеров, поиск смысла жизни как позиции, определяющей все существование субъекта, его поведение и деятельность, происходит в напряженном поле, образуемом притяжением двух сил — эгоистического стремления индивида утвердить свои витальные интересы как вершину иерархии ценностей и альтруистического подчинения их собственного бытия интересам человеческого рода. А отсюда следует, что экзистенциальные ценности субъекталичности — это итог взаимодействия составляющих ее «частичных субъектов».

Такой же вывод нужно сделать по отношению к другим масштабам субьектности: опыт истории показывает, что ни одна социокультурная группа не обретала сознание смысла своего бытия мгновенно и с полной отчетливостью — это был всегда напряженный диалог разных ее «суб-субъектов», скажем, софистов и Платона в древнегреческом полисе, иконопочитателей и иконоборцев в средневековой Византии, православных ортодоксов и раскольников на Руси, славянофилов и западников в послепетровской России, меньшевиков и большевиков в нашей социал-демократии, а затем разных фракций в самой большевистской партии... И первые попытки современных мыслителей постичь смысл жизни человечества как единого целого, в его современном бытии и открывающихся перед ним перспективах, оказываются закономерно диалогом, если не конфронтацией и противоборством, разных взглядов на сию проблему тех, кто представляет различные части человечества.

Размышления М. Бахтина над проблемой диалога, не только в литературе, но и за ее пределами, позволили ему установить, что смысл может актуализироваться, «лишь соприкоснувшись с другим (чужим) смыслом, хотя бы с вопросом во внутренней речи понимающего. Каждый раз он должен соприкоснуться с другим смыслом... Актуальный смысл принадлежит не одному (одинокому) смыслу, а только двум встретившимся и соприкоснувшимся смыслам. Не может быть «смысла в себе» — он существует только для другого смысла, т.е. существует только вместе с ним».

Резюмируя проведенный анализ экзистенциальных ценностей всех типов субъекта, можно сформулировать их основные особенности. Первая состоит в том, что во всех своих масштабных проявлениях они являются ценностями интроспективно-диалогическими. Вторая особенность данного класса ценностей состоит в том, что, включая и нравственное содержание, и религиозное, и политическое, и эстетическое, они располагаются на ином уровне аксиосферы, чем все упомянутые его формы; это значит, что экзистенциальная ценность интегративна, и в этой интеграции таится подвижная, динамическая иерархия; далее, если и нравственная, и эстетическая, и политическая формы ценностного сознания экстравертны, — в них воплощено отношение субъекта к Другому (к которому, по классической формуле истинной нравственности, я должен относиться так же, как к самому себе, или эстетически восхищаться созерцаемым объектом, или политически оценивать происходящее в обществе), — то определение смысла жизни есть интровертная ориентация ценностного сознания — субъект ведь устанавливает этот смысл для самого себя (в этом смысле нужно согласиться с В. Франклом, что «совесть — это орган смысла»); если нравственные и эстетические ценности суть ценности индивидуального субъекта, а правовые, политические и религиозные — ценности групповых субъектов, то экзистенциальная ценность, как мы видели, необходима и индивидуальному субъекту, и всем масштабам субъекта совокупного; если нравственное и эстетическое сознание непосредственно эмоциональны, — они функционируют как чувство совести и чувство долга, как вкус, то экзистенциальные ценности обретают свою реальность тогда, когда осознаются и могут быть сформулированы личностью если не для других, то хотя бы для самой себя, то есть для другой личности в себе (отсюда широко распространенная потребность человека вести дневник); точно так же они должны быть сформулированы идеологами для нации, для класса, для человечества; с этим связано и то, что нравственные ценности не обсуждаются, они постулируются, ибо претендуют на общечеловеческую значимость, а экзистенциальные ценности постоянно дискутируются, и не только во внутреннем диалоге, протекающем в сознании личности, но и в столкновениях разных взглядов на смысл бытия противоположных социальных макросубъектов, ибо у каждого своя идеология, а значит — свое понимание смысла его бытия: он осознавался теологами в ходе становления мировых религий и в их конфликте с язычеством, а затем и во внутренних дебатах внутри каждой конфессии, он осознавался идеологами буржуазии в XVII—XVIII веках и идеологами пролетариата в XI—XX столетиях, идеологами молодежного движения и феминизма в наши дни...; в конечном счете? сама философия есть теоретическая рефлексия по поводу смысложизненных ценностей.

Все эти соображения представляются достаточно весомыми для того, чтобы выделить экзистенциальные ценности в особый, самостоятельный класс ценностей, что должно обеспечить адекватное понимание его исключительного значения в жизни личности и в истории человечества.

Казалось бы, на этом аксиологический спектр культуры замыкается, ибо она исчерпала все возможности субъективации объективной реальности, вызывая у человека на всех уровнях его субъектного бытия ценностное отношение к окружающему его миру и к самому себе, необходимое для оптимизации его целостно-всесторонне осваивающей мир деятельности. Оказывается, однако, что в истории ценностного сознания выкристаллизовалась еще одна его форма — художественная.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы