Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА + ХРЕСТОМАТИЯ В ЭБС
Посмотреть оригинал

ЛИТЕРАТУРНАЯ СКАЗКА И СИНТЕЗ ЖАНРОВ

История литературной сказки как зеркало развития детской литературы

Литературная сказка — авторское, художественное, прозаическое или поэтическое произведение, основанное либо на фольклорных источниках, либо сугубо оригинальное; преимущественно фантастическое, волшебное, рисующее чудесные приключения сказочных героев и в некоторых случаях ориентированное на детей; произведение, в котором волшебство, чудо играет роль сюжетообразующего фактора, служит основной отправной точкой характеристики персонажей[1].

Определение, данное Л. Ю. Брауде, ближе других к характеристике феномена литературной сказки, хотя и к этому определению необходимы некоторые уточнения и поправки. Так, следует заметить, что под литературной сказкой мы разумеем произведения трех типов конструкций.

  • 1) прозаическая сказка;
  • 2) стихотворная сказка;
  • 3) драматическая сказка.

В русской литературе наиболее распространены первая и вторая, хотя имеются и яркие образцы сказки драматической. Таковы, например, «Двенадцать месяцев» С. Я. Маршака. Это произведение годится не только для чтения, но и для театральной сцены.

«С точки зрения родовой принадлежности» все литературные сказки могут быть разделены на эпические, лирические и драматические»[2].

Литературная сказка вырастает из сказки фольклорной, наследуя ее черты, проявляющиеся в разной степени. Здесь обнаруживается тот феномен жанровой эволюции, о котором говорит в цитируемой выше «Теории литературы» Б. В. Томашевский. Несомненно, фольклорная традиция — тот самый фактор, который изначально формирует зарождение нового жанра в литературе, а впоследствии его жанрово-видовых модификаций. Без преувеличения можно сказать, что первые писатели, обратившиеся к жанру сказки, пересказали, обработали, перевели на литературный язык произведения устной народной словесности, дали им вторую — книжную — жизнь. Чаще всего это обработка родного фольклора, но порою сюжет литературной сказки — особенно в XX в. — подсказывают писателю весьма экзотические источники. Например, среди сказок «Тысячи и одной ночи» два известных сюжета — «Сказка о рыбаке» и «Волшебная лампа Аладдина». Советский писатель Л. И. Лагин, отталкиваясь от них, равно как и от «Медного кувшина» Ф. Энсти, создал сказочную повесть «Старик Хотгабыч», где основные события разворачиваются не на древнем Востоке, а в Москве XX в. Пионер Волька Костыльков находит во время купания в реке некий сосуд:

Это большое удобство, когда река недалеко от дома. Волька сказал маме, что пойдет на берег готовиться по географии. И он действительно собирался минут десять полистать учебник. Но, прибежав на реку, он, не медля ни минуты, разделся и бросился в воду <...>

Волька наплавался и нанырялся до того, что буквально посинел. Тогда он понял, что хватит, совсем было вылез из воды, но передумал и решил напоследок еще разок нырнуть в ласковую прозрачную воду, до дна пронизанную ярким полуденным солнцем.

И вот в тот самый миг, когда Волька уже собирался подняться на поверхность, его рука вдруг нащупала на дне реки какой-то продолговатый предмет. Волька схватил его и вынырнул у самого берега. В его руках был скользкий, замшелый глиняный сосуд необычной формы. Больше всего он походил, пожалуй, на древнюю амфору. Его горлышко было наглухо замазано зеленым смолистым веществом, на котором было выдавлено нечто, отдаленно напоминавшее печать.

Волька прикинул сосуд на вес. Сосуд был тяжелый, и Волька обмер.

Дома, в московской квартире, мальчик решает открыть свою находку, и пока еще ничто не предвещает «восточного» и «фольклорного» поворота в сюжете.

Потирая ушибленную коленку, Волька запер за собой дверь, вытащил из кармана перочинный ножик и, дрожа от волнения, соскреб печать с горлышка сосуда.

В то же мгновение вся комната наполнилась едким черным дымом и что-то вроде бесшумного взрыва большой силы подбросило Вольку к потолку, где он и повис, зацепившись штанами за тот самый крюк, на который предполагалось повесить бабушкину люстру <...>

Пока Волька, раскачиваясь на крюке, пытался разобраться в том, что произошло, дым понемножку рассеялся, и Волька вдруг обнаружил, что в комнате, кроме него, находится еще одно живое существо. Это был тощий и смуглый старик с бородой по пояс, в роскошной чалме, тонком белом шерстяном кафтане, обильно расшитом золотом и серебром, белоснежных шелковых шароварах и нежно-розовых сафьяновых туфлях с высоко загнутыми носками.

  • — Апчхи! — оглушительно чихнул неизвестный старик и пал ниц. — Приветствую тебя, о прекрасный и мудрый отрок!
  • — Вы... вы... вы из домоуправления? — выпалил Волька, озадаченно вытаращив на него глаза.

Писатель профессионально увеличивает здесь напряженность «сюжетного ожидания», заставляя мальчика высказать самое обыденное и наивно-реалистическое из всех возможных предположений о происхождении странного гостя. Ответ же максимально стилизован под восточную витиеватость и сразу переключает читателя на совсем другие сюжетно-тематические ряды и художественные ассоциации.

— О нет, мой юный повелитель, — отвечал старик, оставаясь в том же положении и немилосердно чихая. — Я не из домоуправления. Я вот из этого сосуда. — Тут он указал на загадочный сосуд, из которого еще вился тоненький дымок. — Знай же, о благословеннейший из прекрасных, что я могучий и прославленный во всех странах света джинн Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, или, по-вашему, Гассан Абдуррахман Хоттабович. И случилась со мной — апчхи! — удивительная история, которая, будь она написана иглами в уголках глаз, послужила бы назиданием для поучающихся. Я, несчастный джинн, ослушался Сулеймана ибн Дауда — мир с ними обоими! — я и брат мой Омар Юсуф Хоттабович. И Сулейман прислал своего визиря Асафа ибн Барахию, и тот доставил нас насильно. И Сулейман ибн Дауд — мир с ними обоими! — приказал принести два сосуда: один медный, а другой — глиняный, и заточил меня в глиняном сосуде, а брата моего, Омара Хоттабовича, — в медном. Он запечатал оба сосуда, оттиснув на них величайшее из имен аллаха, а потом отдал приказ джиннам, и они понесли нас и бросили брата моего в море, а меня в реку, из которой ты, о благословенный спаситель мой, — апчхи, апчхи! — извлек меня. Да продлятся дни твои, о... Прости меня, я был бы несказанно счастлив узнать твое имя, прелестнейший отрок.

Л. И. Лагин не случайно сопровождает стилизованный монолог все тем же реалистическим чиханием могущественного волшебно-фантастического джинна: свойственными современной литературе приемами он продолжает удерживать читателя на грани между восточной сказкой и школьной повестью. Тому же служит комичное пребывание Вольки на крюке под потолком.

  • — Меня зовут Волька, — ответил наш герой, продолжая медленно раскачиваться под потолком.
  • — А имя счастливого отца твоего, да будет он благословлен во веки веков? Как твоя почтенная матушка зовет твоего благородного батюшку — мир с ними обоими?
  • — Она зовет его Алеша, то есть Алексей...
  • — Так знай же, о превосходнейший из отроков, звезда сердца моего, Волька ибн Алеша, что я буду впредь выполнять все, что ты мне прикажешь, ибо ты спас меня из страшного заточения. Апчхи!..

Так непринужденно и естественно в мир Москвы середины XX в. входит джинн из бутылки, персонаж восточных народных сказок. Это один из многих разнообразных примеров того, как настоящая профессиональная литература может освоить самый сложный и экзотический фольклорный материал, итогом чего становятся неповторимо оригинальные произведения.

Первые литературные сказки имели явную эпическую доминанту, ска- зово-сказочное в них самоочевидно, тогда как с течением времени, с наступлением эпох барокко, сентиментализма, романтизма, лирический компонент начинает явственнее заявлять о себе.

Литературная сказка, будучи наследницей сказки фольклорной, обретает новую жизнь в печатном слове. Однако, как и в устной народной словесности, будучи жанром синтетическим, соединяющим в себе не только слово как смысл, но и звуковой образ, и мелодию, и актерское, исполнительское начало, сказка в книжном печатном исполнении нуждается в поддерживающем семантику слова живописно-зрительном начале. В устной народной словесности живописует рассказчик, сказитель, в книге живописует, говорит иллюстрация (известна едва ли не доминирующая роль лубочной картинки в первых народных и детских изданиях).

Напомним, что само слово «сказка» применительно к общепонятному фольклорному жанру появилось только в XVII в., ранее такие произведения устной народной словесности называли «байками», или «басеныо» (эти названия породило слово «баять»), а рассказчика именовали бахарем. Следовательно, в фольклорной сказке соединяются два характеризующих принципа:

  • 1) жанровые черты, отмеченные В. Я. Проппом;
  • 2) всякая невероятная история, кажущаяся неправдоподобной, рассказанная бахарем с назидательной целью.

Фольклористы склонны утверждать, что комплекс современных литературных сказок и сам феномен «литературная сказка» вообще мало соотносимы с тем, что именуется сказкой в фольклоре. Определение, которое дает Л. Ю. Брауде, указывает на широкие возможности писателей создать авторскую невероятную историю, на почти неограниченную свободу в выборе приемов, которые и формируют жанровые предпочтения, так что именно эта художественная и художническая свобода создает условия в границах литературной сказки прибегнуть к синтезу жанров.

  • [1] Брауде Л. Ю. К истории понятия «Литературная сказка» // Известия АН СССР. Сер.литературы и языка. 1977. Т. 36. № 3. С. 234.
  • [2] Подробнее см.: Леонова Т. Г. О некоторых аспектах изучения литературной сказки //Литературная сказка. История, теория, поэтика. М.: Изд-во МПГУ, 1996. С. 4—6.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы