Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА + ХРЕСТОМАТИЯ В ЭБС
Посмотреть оригинал

Образно-художественные и жанровые открытия сказочника В. Ф. Одоевского

Для зарождения и развития литературной сказки довольно часто важна ориентация писателя на «сочинительство-рассказывание» с использованием народно-сказочной атрибутики для назидания и просвещения. Любопытны в этом отношении сказки Владимира Федоровича Одоевского (1803 или 1804—1869) «Столяр» (1834) и «Червячок» (1835), заслужившие восторженный отзыв В. Г. Белинского. Первая рассказывает историю жизни знаменитого французского архитектора Андрея Рубо: путь от нищеты к общенациональному признанию, который мог быть возможен только для мальчика, обладавшего удивительным упорством, волшебной любознательностью, необыкновенным трудолюбием. Сказка «Червячок» имитирует волшебство, рассказывая о жизненном пути насекомого. Об этой сказке А. А. Краевский писал следующее: «Не очевидна ли во всем этом рассказе жизни червячка таинственная идея, глубокая аллегория, облаченная в самое простое, прелестное, самое понятное для детей выражение? Вот <...> образец того, каким образом делать доступными детскому разумению самые отвлеченные, даже метафизические истины. Дитя, прочитав этот рассказ, не только может заохотигься учиться естественной истории, но и примет в душу свою мысль великую, плодотворную мысль, которая никогда не забудется, породит множество других возвышенных помыслов и заложит основу нравственного совершенствования»[1]. Внимательное чтение сказки «Червячок» подготавливает юного читателя к вдумчивому чтению произведений другого классика детской литературы, уже XX в., — сказок, историй, рассказов В. В. Бианки.

Наконец, в сказке В. Ф. Одоевского «Городок в табакерке» ребенку преподаются не только основы научно-технических сведений, но, в подтексте, и азбучные истины социально-государственного устройства, в котором есть ряд иерархических ролей-степеней, — в сказочном городке это иерархия от мальчика-колокольчика до царевны-пружинки.

Хорошо наше черепаховое небо, — говорит мальчик-колокольчик, — хорошо и золотое солнышко, и золотые деревья, но мы, бедные, мы насмотрелись на них вдоволь, и все это очень нам надоело; из городка мы ни пяди, а ты можешь себе вообразить, каково целый век, ничего не делая, просидеть в табакерке с музыкой.

  • — Да, — отвечал Миша, — вы говорите правду. Это и со мною случается: когда после ученья примешься за игрушки, то так весело; а когда в праздник целый день все играешь да играешь, то к вечеру и сделается скучно; и за ту и за другую игрушку примешься — все не мило. Я долго не понимал, отчего это, а теперь понимаю.
  • — Да сверх того на нас есть другая беда, Миша: у нас есть дядьки.
  • — Какие же дядьки? — спросил Миша.
  • — Дядьки-молоточки, — отвечали колокольчики, — уж какие злые! То и дело, что ходят по городу да нас постукивают. Которые побольше, тем еще реже тук-тук бывает, а уж маленьким куда больно достается.

Мальчишеский разговор полон реалистической конкретности: «дядьки», т.е. наблюдающие за порядком специальные должностные лица, во времена Одоевского были необходимым явлением в различных учебных заведениях, и дальше Миша знакомится с этими «дядьками»:

<...> Миша увидел, что по улице ходили какие-то господа на тоненьких ножках, с предлинными носами и шипели между собою: тук, тук, тук! тук, тук, тук! Поднимай, задевай. Тук, тук, тук! Тук, тук, тук!

И в самом деле, дядьки-молоточки беспрестанно то по тому, то по другому колокольчику тук да тук, индо бедному Мише жалко стало. Он подошел к этим господам, очень вежливо поклонился и с добродушием спросил: зачем они без всякого сожаления колотят бедных мальчиков?

А молоточки ему в ответ:

— Прочь ступай, не мешай! Там в палате и в халате надзиратель лежит и стучать нам велит. Все ворочается, прицепляется. Тук, тук, тук! Тук, тук, тук! <...>

Миша к надзирателю. Смотрит, — он в самом деле лежит на диване, в халате и с боку на бок переворачивается, только все лицом кверху. А по халату-то у него шпильки, крючочки, видимо-невидимо, только что попадется ему молоток, он его крючком сперва зацепит, потом опустит, а молоточек-то и стукнет по колокольчику (надзирателя зовут господин Валик — И. М.).

Только что Миша к нему подошел, как надзиратель закричал:

  • — Шуры-муры! Кто здесь ходит? Кто здесь бродит? Шуры-муры, кто прочь не идет? Кто мне спать не дает? Шуры-муры! Шуры-муры!
  • — Это я, — храбро отвечал Миша, — я — Миша...
  • — А что тебе надобно? — спросил надзиратель.
  • — Да мне жаль бедных мальчиков-колокольчиков, они все такие умные, такие добрые, такие музыканты, а по вашему приказанию дядьки их беспрестанно постукивают...
  • — А мне какое дело, шуры-муры! Не я здесь набольший. Пусть себе дядьки стукают мальчиков! Мне что за дело! Я надзиратель добрый, все на диване лежу и ни за кем не гляжу... Шуры-муры, шуры-муры...
  • — Ну, многому же я научился в этом городке! — сказал про себя Миша. — Вот еще иногда мне бывает досадно, зачем надзиратель с меня глаз не спускает! «Экой злой», — думаю я... <...>

Между тем Миша пошел далее — и остановился. Смотрит — золотой шатер с жемчужной бахромой, наверху золотой флюгер вертится, будто ветряная мельница, а под шатром лежит царевна-пружинка и, как змейка, то свернется, то развернется и беспрестанно надзирателя под бок толкает. Миша этому очень удивился и сказал ей:

  • — Сударыня-царевна! Зачем вы надзирателя под бок толкаете?
  • — Зиц, зиц, зиц, — отвечала царевна, — глупый ты мальчик, неразумный мальчик! На все смотришь — ничего не видишь! Кабы я валик не толкала, валик бы не вертелся; кабы валик не вертелся, то он за молоточки бы не цеплялся, кабы за молоточки не цеплялся, молоточки бы не стучали, колокольчики бы не звенели; кабы колокольчики не звенели, и музыки бы не было! Зиц, зиц, зиц!

В итоге Мише предстоит убедиться, что все увиденное — сложная стройная система, с которой необходимо быть крайне осторожным в благих попытках «навести справедливость»: одно-единственное его неосторожное действие разрушает весь городок в табакерке со всеми его мальчиками- колокольчиками, «дядьками» и пр.

Таким образом, сказка В. Ф. Одоевского содержит приемы, которые позволяют квалифицировать ее как фантастическую повесть, с одной стороны, с другой — указывают на элементы, организующие философское пространство повести, а с третьей — познавательно-образовательную сказку. В любом случае «сон» — тот прием, который переводит повествование из плана унылого урока по механике или назидательных речений о необходимости понимать, что в мире все взаимосвязаны, даже не догадываясь об этом, в план увлекательного путешествия в интригующее пространство музыкальной табакерки. Анализ произведений классиков детской литературы указывает на изначальное стремление их авторов в произведениях, адресованных детям, обращаться к детскому психологическому опыту, быть педагогически убедительными без резонерства, прибегать к синтезу жанров (святочное, фантастическое, историческое, философское не просто неконфликтно по отношению друг к другу, а, напротив, функционирует как вза- имообогащающее).

  • [1] Журнал Министерства Народного Просвещения. 1835. Ч. VII. С. 585.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы