Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА + ХРЕСТОМАТИЯ В ЭБС
Посмотреть оригинал

«Конек-Горбунок» П. П. Ершова: жанр, конфликт, слог и его традиция в литературной сказке XX века

В 1834 г. в журнале «Библиотека для чтения», который издавал О. И. Сен- ковский, появилась первая часть знаменитой впоследствии сказки Петра Павловича Ершова (1815—1869) «Конек-Горбунок». Автору ее было 19 лет, он учился в Петербургском университете и первую часть своей сказки принес профессору Плетневу в качестве курсовой работы. Этот факт снимает всякие сомнения в авторстве Ершова и приписывании ее А. С. Пушкину, поскольку вряд ли тот стал бы писать курсовую работу студенту, а студент — выдавать пушкинское произведение за собственное. Есть достаточно доказательств того, что речь и мировоззрение писателя, создавшего этот шедевр, принципиально отличны от пушкинской системы координат[1]. В 1834 г. сказка была издана отдельной книгой. А. С. Пушкин отозвался на сказку Ершова восторженно: «Теперь мне можно и оставить этот род поэзии», - как бы признавая приоритет юного сказочника, который не миновал ученичества у знаменитого поэта.

В. Г. Белинский пишет о самом П. П. Ершове, а не о сказке, захватившей и увлекшей практически всех читателей без исключения: «Говорят, что г. Ершов молодой человек с талантом, — не думаю, ибо истинный талант начинает <...> не с подделок, а созданий часто нелепых и чудовищных, но всегда пламенных и в особенности свободных от всякой стеснительной системы и заранее предположенной цели»[2]. Впрочем, время — лучший ценитель и критик. Сказка П. П. Ершова вместе со сказками А. С. Пушкина — золотой фонд русской литературной стихотворной сказки — непревзойденное по силе и глубине отражение русского национального характера, его микро- и макрокосма.

Время, прошедшее с первой публикации сказки, лишь подтвердило высокие оценки современников. Несмотря на то, что с той поры для детей написано бессчетное количество книг, в детстве всегда есть и будет время для слушания и чтения «Конька-Горбунка». Причин тому множество.

Во-первых, сказка П. П. Ершова аккумулировала в себе и самые ходовые, и самые любимые народом (и детьми тоже) фольклорные сказочные сюжеты («Иван-царевич и Серый Волк», «Сивка-бурка»), она всякий раз преподает уроки мудрости и нравственности, заключенные в самой образности сказки, ее архетипической подоснове, слоге, напитанном и звучностью, и живописной сочностью народного искусства, устной народной словесности, народного театра с его пластичностью и символической глубиной и меткостью. Но это не просто «попурри на темы русских народных сказок», ведь попурри (фр. pot-pouiri, букв, «смешанное блюдо») — пьеса, в которой различные популярные мотивы обычно мозаично сменяют друг друга.

Смысл «чтения» такой пьесы состоит в узнавании виртуозно соединяемого художественного материала, наслаждении мастерством соединения известного в целое. В этом отношении знакомые сюжеты в «Коньке-Гор- бунке» утратили былую самостоятельность, они насыщены иной семантикой, принадлежащей исключительно этой литературной сказке. Неповторимым произведением с безупречно оригинальной внутренней формой делают ее и образ сказителя, и главный герой, точнее пара героев.

Композиционно сказка II. П. Ершова состоит из трех частей, каждую из которых предваряет эпиграф.

  • 1. Начинает сказка сказываться.
  • 2. Скоро сказка сказывается,

А не скоро дело делается.

3. Доселе Макар огороды копал.

А нынече Макар в воеводы попал.

В этих эпиграфах угадываются уже и темп, и плотность повествования, и меняющаяся роль главного героя, определяемая метким народным слогом пословицы. Каждая из частей имеет свой доминантный конфликт.

  • 1. Иван и Конек-Горбунок — и смекалистые братья (пространство семьи-государства).
  • 2. Иван и Конек-Горбунок — и царь с прислугой (пространство царства, столь разительно напоминающего своей широтой российские пределы).
  • 3. Иван и Конек-Горбунок — и Царь-девица (пространство мироздания).

Пара героев как один главный герой вполне оригинально (в сравнении с фольклорной сказочной традицией) явлена в этой сказке. Герои эти и противопоставлены, и сопоставлены: герой и его «конь» (ср. повесть «Конь и его мальчик» Клайва С. Льюиса); любопытный, безрассудный, даже самонадеянный герой — и рассудительный, мудрый, сострадательный его товарищ, по существу, две стороны одной и той же широкой русской натуры. При всем этом они удивительно похожи: Иван-дурак, самый младший, «герой с дефектом» с общепринятой точки зрения и Конек-Горбунок — уродец в своем мире, тоже третий, младший. Так они оказываются диалектически взаимодополняющими и взаимоисключающими друг друга героями. Но получается, что Конек-Горбунок — один из самых любимых героев у детей.

Игрушечку-конька Ростом только в три вершка,

На спине с двумя горбами Да с аршинными ушами —

трудно не полюбить. Может быть, еще труднее представить. (Вершок — 4,45 см, длина фаланги указательного пальца, следовательно, Конек-Гор- бунок ростом примерно 13,5 см; но в аршине 16 вершков, т.е. уши у него — 71,12 см.) Такая гиперболическая несоразмерность уравновешивается явным незнанием ребенком древних или архаичных для него мер длины, и это позволяет ему думать, что конек очень маленький с очень большими ушами, он маленький и смешной, но очень добрый, ловкий, быстрый и всегда сможет помочь, когда, кажется, никаких возможностей, даже сказочных, нет. Дело в том, что Конек-Горбунок оказывается и волшебным помощником, и волшебным средством, он и товарищ, и «игрушечка».

Кажущееся волшебным «жароптицево перо» волшебно своими ассоциациями с народными сказками, где Жар-птица является воплощением небесного огня — молнии и грома, своим безмерным сиянием и местом обитания, вполне обыденно, как некая диковина, вызывающая зависть и являющаяся лишь поводом к тому, чтобы погубить ее обладателя. «Жароптицево?.. Проклятый, / И он смел, такой богатый...» — возмущенно восклицает самый богатый и знатный человек в государстве — царь. Перстень Царь-девицы тоже наделен той семантикой, которая является условием «обручения», но сам по себе не демонстрирует никаких собственно волшебных свойств.

Итак, Иван — дурак, глупый, недалекий человек с точки зрения практического, обыденного, приземленного ума, здравого (узкого) смысла, ума братьев. Он на самом деле скорее дурачок в смысле «Христа ради юродивый», он кажется дураком, берет на себя роль дурака, поносимого, унижаемого, но в речах его, которые несведущим и самонадеянным умникам представляются смешными, много правды, поступки его по отношению к братьям милосердны, он не стремится к тем земным благам, которые делают других людей завистливыми, корыстными, любодеями. За это «нестяжание» земных благ, детскую открытость он и вознагражден в конце концов. И в этом — патетическое содержание образа. Но антитеза «дурак» — «умники» создает еще один план — комический, юмористический. В этом противопоставлении и выявляется ум Ивана — незаурядный, оригинальный, комический с точки зрения утилитарной логики, потому что непрактичный.

Вопреки увещеваниям волшебного помощника Иван действует и самостоятельно — и тогда навлекает на себя беду, очередное испытание, как это происходит с «жароптицевым пером», которое оказывается сюжетообразующей деталью и связывает первую и вторую части, — но чаще он руководствуется подсказкой Конька-Горбунка, проявляя при этом и отвагу, и ловкость, и бдительность: усложняющиеся задания «воспитывают» Ивана. Как и в народных сказках, в сказке П. П. Ершова ведущим принципом разрешения конфликта оказывается состязание, соревнование ума как хитрости и подлости (завистников и царских приспешников) — и ума как взаимовыручки и взаимопомощи ставших неразлучными Ивана и конька. Столкновение их зачастую «высекает» искрометное, меткое юмористическое словцо, благополучно возвращающееся из литературного произведения в родную устную стихию. Благодаря же единству герои, но более, конечно, Иван при поддержке Конька- Горбунка, с честью преодолевают все искушения-испытания.

Разрешая один за другим конфликты, автор показывает, каковы условия счастливого царского правления. Извечный фольклорный конфликт мужика и барина, естественно вносящий сатирический компонент в повествование, имеет своей доминантой не наказание царя, он как бы вовсе «растворяется», пожалуй, впервые выполняя по-царски чисто риторически данное обещание: «<...> Страх жениться захотелось. / Если ж ты... то я умру / Завтра ж с горя поутру». Именно так освобождает царь-старик место достойному, доминанта — и апофеоз справедливости, и победа мудрости, и красоты, и любви, которая олицетворяется началом нового царского рода. Царского не но богатству и почестям, не но знатности предков, но но соответствию народного представления «о законе и благодати».

Писатель утверждает, что путь героя к всенародному признанию, а, следовательно, и его власти над этим народом лежит через преодоление неведения (невежества), косности и самонадеянности. Не дураку дается счастье, а тому, кто нашел любовь (Царь-девица), постиг, что есть мироздание (дорога к Месяцу Месяцовичу и Киту Китовичу, да и сам он при этом становится Иванушкой Петровичем), что есть бессмертие и красота.

Высшая справедливость, говорит поэт, не в лукавстве, не в том, чтобы хитростью обрести богатство и власть, а в том, чтоб посрамить «умников», проучить их, наказать высокомерных и вознаградить достойных. Так емко и художественно точно П. П. Ершов определил народный духовно-нравственный и эстетический идеал, который не просто устойчив, но неизменен в сердцевине своей, несмотря на внешнюю изменчивость социальной и художественной реальности.

Сказка эта пользуется успехом именно потому, что она синтезировала в своей художественно-речевой ткани лучшие свойства стихии устной народной словесности, входящей обязательной составляющей народных ярморочных представлений, гуляний, забав. Сказка развлекает, но, развлекая, и поучает, и врачует. Начинается она неторопливо, с зачина, как большинство волшебных народных сказок:

За горами, за лесами,

За широкими морями,

Не на небе — на земле Жил старик в одном селе...

Первая глава в последних 20 строках передает сюжет грядущих двух, явно интригуя слушателя введением нового художественного пространства «солнцева селенья», новых героев и удивительных событий. Такой прием предуведомления нехарактерен для народной сказки. Вторая глава открывается именно попурри на темы русских народных сказок, на сей раз расширяя сказочное пространство, фольклорное поле, живописно-речевой фон, на котором воздвигается сказочный мир ершовской литературной сказки.

Третья глава не повторяет жанровой семантики присказки второй главы: уплотненный сюжетный план последней главы, включающий по существу три сюжетные линии (пленение Царь-девицы, помощь Рыбе-киту и путешествие в палаты Месяца Месяцовича, и волшебное обращение дурака в царя), задается и более плотным задорным, озорным введением, которое сродни шутовским, балагурным, балаганным, раешным стихам, где дурашливое, анекдотически-абсурдное предваряет аллегорическое представление, поучительное для народа и властей. Это шутовство присказки как бы извиняет «учительские притязания» финала сказки, причем в целом она завершается традиционной для народной сказки концовкой.

Сказка Г1. II. Ершова — стихотворное повествовательное эпическое произведение, где диалог, прямая речь заставляют говорить о том, что сказка и сказывается, и разыгрывается по ролям. Живая устная речь героев рождается на глазах слушателя или читателя, безыскусно вплетаясь в речь повествователя, сказителя, характер которого, типаж восстанавливается без труда.

Сказитель у II. II. Ершова явлен не только в особой устно-разговорной интонации, специфичности словаря, он — персона, о себе заявляет в первом лице, чего нет и априори не может быть в народных сказках.

Много ль времени аль мало С этой ночи пробежало —

Я про это ничего Не слыхал ни от кого

или:

На другой день наш Иван,

Взяв три луковки в карман,

Потеплее приоделся,

На коньке своем уселся И поехал в дальний путь...

Дайте, братцы, отдохнуть

В современной П. П. Ершову русской поэзии нечто подобное систематически делает А. С. Пушкин в «Евгении Онегине». Но лицо сказителя проявляется и в характерных для прозаической литературной традиции повествовательных оборотах времени написания сказки:

Но теперь мы их оставим,

Снова сказкой позабавим...

или:

Но теперь мы с ним простимся И к Ивану возвратимся.

Сказка насыщена меткими афористическими речениями, пословицами, поговорками. Царь-девица, давая поручение Ивану, вовсе говорит загадкой, как Василиса Премудрая:

Заезжай ты поклониться В изумрудный терем мой Да скажи моей родной:

Дочь ее узнать желает,

Для чего она скрывает По три ночи, по три дня Лик свой ясный от меня...

Правда, в отличие от фольклорных загадок-испытаний, эти самой же Царь-девицей и разъясняются вскоре.

Символика сказки восходит к символике волшебных народных сказок, когда герой проходит через ряд испытаний инициации (посвящения), он как бы умирает для жизни прежней, рождаясь к новой. Ярким инициационным моментом в данном произведении является дорога Ивана к Месяцу Месяцовичу. Напомним, что для фольклорной традиции более характерен путь в преисподнюю, заколдованное царство, мир, враждебный человеку, чем в Поднебесную. Так символически Иван получает благословение небесных сил. В этом смысле зло минимизировано автором в земных пределах, добро, справедливость, благо главенствуют в мироздании. Природа самой Царь-девицы также предельно ясно выражена, хотя и дается сказочно-символически: это Заря, сестра Солнцу, Заря, нисходящая на землю, красота, свет и благодать, и потому обручение Ивана со светом имеет первостепенный смысл для его грядущего царствования и является непременным залогом царствования счастливого.

Заметим, что сказка называется не «Царь-девица» или «Иван-дурак и Конек-Горбунок»: так были бы обозначены главенствующие персонажи сказки, но их роль самоочевидна и не нуждается в усилении вынесением в заголовок. «Конек-Горбунок» — интригующее название, такого диковинного персонажа нет в народных сказках, более того, этот герой является сюжетообразующим: без его вмешательства в события они не могут получить должного разрешения, а он — явление чуда. Авторская мысль следует за мыслью православных христиан, когда в умалении, обыденном унижении они видели возвышение, духовно-нравственное возвеличивание. Трудяга- конь обычной русской крестьянской жизни оборачивается забавой-уте- шителем-чудеспым помощником. И если Иван в течение повествования изменяется (а как же иначе, если он «умирает» и «рождается вновь»?), то Конек-Горбунок неизменен, он внутренняя сущность, внутренний голос главного героя, и если Иван преображен, возвеличен, вознагражден любовью Царь-девицы, то Конек-Горбунок счастлив своей службой и дружбой.

В сказке П. П. Ершова не только выражена идея народности, активно будируемая в литературных кругах России того времени, она художественно воплощена самым идеальным образом, и стихотворная форма играет в данном случае не последнюю роль, она синтезирует живописное, драматургическое, музыкальное, собственно художественно-речевое, достигая желаемого воздействия на слушателя и читателя, наслаждающегося не только слежением за авантюрными событиями, волшебными приключениями, но зачарованного мелодическим строем повествования.

Работа Ершова-сказочника — непревзойденный образец художественного переосмысления фольклора в литературном художественном произведении, своеобразный эталон, с которым соизмеряется труд писателя-сказочника.

Стихотворные сказки В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, П. П. Ершова — не просто эпоха в русской детской литературе, которая могла бы закончиться, будь интерес к родной речи и народному искусству лишь блажью, а их собственный художественный труд бледным подражанием народной речи. Однако так счастливо сложилось, что их сказки — и история великой русской литературы, отнюдь не только детской, и всегда современность, и часть (очень важная в эстетическом, психологическом, собственно педагогическом, духовно-нравственном отношении) нашего общения с ребенком, школьником, подростком.

Стихотворная сказка, получившая бурное развитие в первой трети XIX в., достигла филигранной внутренней формы благодаря укоренению своей образности в народной традиции, с одной стороны, и тому, что стихотворная форма в народной культурной жизни отсылала либо к народному театру, живому, энергичному, эмоционально зримому и зрительному, а с другой стороны, пробуждала прапамять о почти песенных исполнениях песен-былин, об особой мелодике и интонационно-ритмическом рисунке именно оказывания. Стихотворная форма, помноженная на мифопоэтические-метафори- ческие образы, встающие в воображении слушателя-читателя, напоминает и сегодняшнему сознанию, помимо прочего, о стихотворных вставках в сказках, которые функционируют как заклинательные.

Дальнейшее развитие жанра литературной сказки обусловлено ролью, которую отводят сказке вообще выдающиеся русские педагоги Л. II. Толстой и К. Д. Ушинский, указывая на особую речевую и психолого-педагогическую ценность жанра. Этого стоит коснуться далее, в главе 12, посвященной учебной книге для детей.

Русская литературная сказка второй половины XIX в. обязана своим дальнейшим развитием не только вниманию писателей к устной народной словесности или некоторой их педагогической фантазии, диктовавшей подачу сложного для детей научно-популярного материала в занимательных формах, не только жажде родителей забавлять своих детей удивительными, умонепостижимыми историями, воспитывающими фантазию, эмоциональную утонченность, изысканность вкуса. Все это вместе на самом деле создавало довольно пеструю картину литературной сказки внутри жанра, весьма поучительную, если проследить ее по детским журналам.

  • [1] Минералова И. Г. Идеал и образ русской жизни в «Коньке-Горбунке» П. П. Ершова(к 200-летнему юбилею сказочника) // Текст. Язык. Человек. Мозырь : Изд-во Моз. ПГУ,2015. С. 23—24; Савчвнкова Т. II. II. II. Ершов и Д. И. Менделеев: новое в истории родственных и дружеских отношений // Вести. КГУ им. Н. А. Некрасова. 2012. № 2. С. 70—79.
  • [2] Белинский В. Г. Собрание сочинений. В 9 т. М. : Художественная литература, 1976—1982, Т. 1.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы