Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow БЫТИЕ И МЫШЛЕНИЕ
Посмотреть оригинал

Концепция «возможных миров» и мировое единство

Поскольку различие опыта, накапливаемого обществами разного культурного типа, порождает и весьма различающиеся образы мира, постольку потребность в объединении множества частно-локальных форм отображения реальности, характерная для современной науки, обусловливает постоянное стремление создать некую универсальную, единую для всех схему описания мира, из которой можно было бы выводить все остальные как ее частные подвиды. Тем самым древняя задача-выявление основы мирового единства —сегодня превратилась в задачу обеспечения единства его описаний. Но многочисленные попытки построить действительно одинаковое для всех представление о реальности оказались неосуществимыми, поскольку различные человеческие сообщества руководствуются весьма несовпадающими потребностями.

Сегодня достаточно ясно, что познание ориентировано не столько на создание картины мира, такого, каков он есть — «сам по себе», сколько на попытку представить, каким он будет в результате определенных человеческих действий. И если цели разных групп людей не совпадают, то и деятельность их будет различаться. То же относится и к возможным результатам. Поэтому описания мира, создаваемые теоретическим познанием сегодня, состоят как бы из нескольких (как минимум двух) слоев. Один из них фиксирует явно представленные особенности интересующих исследователя объектов, другой выделяет свойства и характеристики только предполагаемые, возможные. Таким образом, возникает нечто вроде «воображаемой онтологии»—описание несуществующего, но могущего существовать мира. Ее характер определяется, с одной стороны, особенностями тех внеязыковых сущностей, которые составляют содержание создаваемых описаний, с другой же —он зависит от человеческих целей и способностей действовать. Таким образом, под онтологией теперь начинают пониматься «двухаспектные» сущности, отображающие неразрывность предметного мира и человеческих действий по отношению к нему.

Подобное отношение к реальности (несмотря на то что смещение исследовательского интереса от фиксации реально воспринимаемых характеристик непосредственно данной действительности к описанию ее возможных вариантов характеризует самый последний период функционирования науки) во многом обусловлено неявным влиянием познавательных ориентиров и традиций, уже переставших быть основными регулятивами познания. В самом деле, допущение (пусть даже условно-теоретическое) равноправности возможного и действительного, несомненно, опирается на традиционное представление о единстве всех форм проявления мирового универсума. Причем в данном случае не так важно, что имеется в виду под «единством»: исходная целостность или производная, объединившая ранее самостоятельно существующие элементы.

Сегодня мир воображаемой реальности многими авторами рассматривается как продолжение и внутренняя сущность всех предметно представленных процессов и явлений природной среды. С этой точки зрения всевозможные конструкты (формально-символические средства описания предполагаемых объектов, существование которых может быть и фикцией) не являются простым порождением человеческой фантазии, а скорее наглядно выражают скрытые свойства физического мира, опосредованно представленные человеку в его чувственнопрактическом взаимодействии с тем, что его окружает. Но тогда возникает представление о том, что только языковые средства оформления и выражения человеческих знаний есть та сфера, в которой может существовать возможность.

Подобный подход наиболее явно выразился в позитивистской традиции, которая, в сущности, отрывает возможность как скрытую сторону объективного бытия от возможности описания этого бытия, определяемой интеллектуально-лингвистическими структурами, присущими мыслительной деятельности людей. К тому же позитивистски настроенные авторы не склонны связывать язык и человеческую психику, видя в последней проявление субъективного начала, тогда как язык, по их утверждению, реализуется в самостоятельно существующих и относительно устойчивых формах. Поэтому он играет роль некой внешней, по отношению к человеку, реальности, задающей границы того, что сегодня имеется в виду под онтологией. Например, один из крупнейших представителей данной традиции — Р. Карнап — считал, что именно правила, по которым построена языковая система, полностью определяют границы любого возможного мира.

Однако разрыв цепочки «действительность —мышление —деятельность» не позволяет осознать различные стороны и аспекты возможного и, по сути, оказывается скорее рецидивом редукционистского подхода, поскольку на деле сводит их к какой-то одной форме. Более эвристичным представляется понимание этих аспектов как внутренне связанных между собой элементов единого целого. Глубинные характеристики вещей и явлений предметного мира, не проявляющиеся прямо и непосредственно во внешних формах предметной реальности, отображаются каким-то образом в мыслительной сфере людей, составляя слой так называемого «неявного знания», и порождают представления о целях, интересующих человека, и возможных способах их достижения. В результате складывается описание мира, «каким он мог бы быть», никогда не воплощаемое буквально, поскольку многие особенности этого описания обусловлены спецификой чисто интеллектуальной сферы.

Усиление ориентации современного человечества на предвидение возможных результатов его взаимодействия с окружающим миром, обусловившее и рост значения прогностической функции науки, привело к широкому распространению в самых различных областях познавательной деятельности понятия «возможный мир», как раз и выражающего в конкретных формах представление о том, что могло бы осуществиться в условиях, еще пока не реализованных, но мыслимых.

Возникшее в рамках чисто философских описаний мирового устройства и активно используемое впоследствии для разработки вопросов, связанных с проблемами логической семантики, это понятие сегодня приобрело междисциплинарный статус и применяется в весьма различающихся контекстах. Тем не менее во всех этих контекстах отчетливо различима общая основа. И прежде всего она связана с устойчивым стремлением людей к созданию полного и исчерпывающего представления обо всех реалиях окружающей их естественной природной среды или тех, которые порождаются их собственной активностью.

Целостность мировых описаний (воспринимаемых сегодня, явно или неявно, в качестве основания мирового единства) оказывается настолько мощным регулятивом интеллектуальной практики, что люди предпочитают иногда использовать заведомо недостоверные сведения для того, чтобы обеспечить увязывание фрагментов проверенного и истинного знания в единую систему. Чаще всего это происходит там, где между устоявшимися представлениями обнаруживаются информационные пробелы, которые до поры невозможно заполнить адекватным содержанием. Достаточно наглядным примером могут служить хроники путешествий, осуществленных в отдаленные периоды человеческой истории. В них постоянно, наряду с весьма точными и скрупулезно обоснованными сведениями о географических, климатологических и т.д. сведениях, приводятся фантастические рассказы о существах и событиях, явно не имевших места в действительности. Известно, например, что один из конкистадоров, увидев впервые устье реки Ориноко, решил, что открыл реку, вытекающую из библейского рая, и сообщил об этом королю. Это сообщение расценивалось как чрезвычайно важное не только в силу религиозной ориентации тогдашнего общественного мышления, но еще и потому, что его достоверность позволила бы надежней связать все существовавшие тогда представления об устройстве мира.

Подобная тенденция сохранилась и сегодня, хотя теперь она, конечно, опирается не просто на фантастические измышления или мифы, а на теоретически обосновываемые гипотезы. Роль всевозможных конструктов (введение которых обусловлено внутритеоретическими требованиями организации содержания знаний) постоянно растет, и сегодня невозможно обойтись без употребления средств такого рода. Если иметь в виду представление о теории как о средстве выражения каких- то сверхчувственных, не открывающихся человеку непосредственным образом мировых сущностей, то можно понять необходимость обращения познания к таким конструктам, как формы проявления в сознании неявного содержания знаний, складывающихся в результате отображения разнообразных воздействий предметной реальности на различные каналы человеческого восприятия. В таком случае возможность выступает определенной стороной действительности, и воображаемые миры позволяют наглядно представить скрытые стороны бытия в целом.

Интерес к категории «возможность* возник в философии давно. Опять приходится вспоминать Аристотеля, который уделял обсуждению различных контекстов, связанных с употреблением данной категории, большое внимание. Как известно, древнегреческий мыслитель относил область проявления возможности в некоторое будущее (в отличие от случайности, чья область реализации — прошлое и настоящее) и понимал ее либо как нечто «не необходимое», либо как то, что «не невозможно». Подобное определение, содержащее отрицание, строго говоря, является неверным с точки зрения самой аристотелевской логики. Но именно это свидетельствует о том, что возможность не включается, по мысли Аристотеля, в сферу обыденного практического взаимодействия людей с окружающей действительностью.

Хотя в дальнейшем интерес к потенциальным сторонам реальности проявляли самые различные авторы, особое значение и самой данной категории, и связанным с ее использованием описаниям человеческих знаний придал немецкий математик и философ XVII в. Лейбниц. С его имени и начинается, собственно говоря, активное применение самого понятия «возможные миры». Понимая реальность как некоторое состояние дел, немецкий мыслитель пытался понять, что объединяет конкретные формы бытия в целостную систему. Идея целостности, единства описываемой теоретиками реальности всегда является одной из главных тем философского размышления, но для Нового времени она была особенно привлекательной. Ведь это было время формирования общеевропейской культуры, основанной на идее могущества человеческого разума, а потому вольно или невольно именно в нем теоретики видели средство всеобщего соединения.

Поэтому и философия Лейбница строится как описание мира, в конструкции которого проявляется действие внеприродных, идеальных сил, выражающих принципы устройства разума универсального, т. е. Бога. С этой точки зрения чувственная практика людей обнаруживает лишь то, что есть, но бессильна выявить то, что должно быть. Эту фундаментальную сторону бытия раскрывает только интеллект, поскольку именно он связан с проявлениями Высшего ума.

Естественно, что подобная позиция обусловила стремление Лейбница подчинить онтологию логике, отождествить их. Метафизические принципы мирового устройства, с его точки зрения, выражали структуру самого Божественного интеллекта, а потому были неизменными и могли служить основанием различных форм проявления сущности мира. Но поскольку и Бог рассуждает, последовательно раскрывая (осознавая для себя) содержание своих мыслей, подобно тому как представлял себе процесс Божественного самораскрытия Эриуге- на, постольку любой фрагмент реальности сначала должен существовать в виде возможности. Лейбниц видел в ней начало сущего, явно и неявно допуская многовариантность развития событий, составляющих содержание действительности.

Так как то, что уже есть, невозможно сделать никогда не существовавшим, то реальный мир объявлялся немецким мыслителем необходимым. Все, что может противоречить его описанию, невозможно. Возможность же допускает противоположные описания, и их сопоставление (сопоставление различных вариантов возможного положения дел) не порождает обязательного противоречия. Из этого с неизбежностью следует, что необходимой становится не любая возможность из имеющегося в распоряжении Божественного интелекта набора. Поэтому теоретик обязательно должен обосновать реализацию некоторой данной возможности, вытесняющей все остальные.

Лейбниц решает эту задачу, наделив разные варианты будущей реальности («возможные миры» в собственном смысле этого слова) характеристикой «совершенства». Объявив возможностью лишь то, в чем содержится хоть какая-то доля совершенства, он сопоставляет различные миры по степени выраженности этой характеристики. Таким образом, реализуется, становится действительным только тот мир, в котором степень совершенства максимальна. Подобная идея позволяет решить сразу несколько задач. Прежде всего, она обосновывает существование Бога, поскольку он представляет собой самую высшую степень совершенства и потому просто не может не существовать. А уже вследствие этого возникает мир, наиболее проявленный в его воображении, значит, обладающий максимально возможной ясностью и отчетливостью, потому и самый совершенный.

При этом создатель «Монадологии» различает несколько уровней необходимости и связанные с ними уровни возможности. Метафизическая (т. е. интеллектуальная, определяемая принципами организации мирового разума), моральная (обусловленная принципом минимизации интеллектуальных усилий при построении определенного образа мира), физическая (характеризуемая законами природы) —все они предполагают одновременное сосуществование в каких-то системах знания и, кроме того, умение различать их. Иначе недоступной становится оценка степеней их совершенства, а значит, и реализация какой-то из имеющихся возможностей. Так появляется идея «всеведущего субъекта», правомерная в концепции, исходящей из допущения Божественного основания мира, но теряющая смысл при отказе от такого допущения. Идея, которая доставила и доставляет немало хлопот современной логике, особенно активно и последовательно использующей сегодня понятие «возможные миры».

Традицию Лейбница последовательно, хотя и не используя прямо само понятие «возможный мир», продолжала немецкая классическая философия, видевшая в возможности оборотную («скрытую») сторону как действительности, так и необходимости, которую действительность воплощала. По сути, вся гегелевская система представляет собой процесс перехода возможностей в реальность «сиюминутности», за которой всегда скрыта более глубинная (и одновременно широкая) сущность.

Однако наибольшее внимание к идее «возможных миров» (как описаний каких-то нереализованных или нереализуемых по различным причинам сторон реальности) исследователи стали проявлять в наше время. Во многом это обусловлено ростом самосознания науки, пониманием необходимости более детального обоснования ее методов и фундаментальных представлений, углубленным анализом средств и способов организации как действий ученых, так и результатов этих действий.

Уже отмеченный интерес к прогнозированию возможных состояний мира, возникающих в результате его спонтанного изменения или иод воздействием человеческих усилий, обусловил растущее значение всевозможных моделей будущего. Естественно, что научная саморе- флексия не могла не обратиться к анализу процессов (прежде всего языковых) порождения возможных миров. Рассматривая соотношение чувственных восприятий человеком объективной реальности с системами знаний, конструируемых им с помощью интеллектуальных механизмов, Б. Рассел, например, определял любой мир как совокупность некоторых событий, а события, в свою очередь, — как некоторую законченную (с явно заданными границами) группу сосуществующих качеств объектов, интересующих познающего человека.

Понятно, что в сферу чувственных восприятий могут входить не «совокупности», а лишь отдельные акты взаимодействия индивида с какими-то конкретными сторонами объекта. Совокупность же возникает в результате действий разума, т. е. в качестве некоторой логической схемы, определяемой как правилами рассуждения, так и особенностями языка, используемого для описания данного фрагмента реальности. И в этом случае язык играет руководящую роль в процессах построения возможного мира. Не случайно Рассел поддерживает утверждение английского физика Е. Милна о том, что различие видов геометрии (являющейся, по убеждению последнего, способом описания мирового устройства) обусловлено не различием в том, что описывается, но разными языками, на которых такое описание строится.

Кроме того, по Расселу, событие есть то, что с чем-то совпадает, чему-то предшествует или за чем-то следует. Ясно, что подобные отношения всегда определяются контекстом, целями, на которые ориентируются люди, а потому многовариантны. Такая зависимость образа действительности от интересов исследователя существенно изменяла представление о том, что традиционно понималось в философии как «фундаментальные принципы бытия» и составляло содержание онтологических разделов философской теории. Сегодня стало ясно, что говорить о бытии, оставляя за рамками внимания способ «говорения», больше нельзя, поскольку такая искусственная односторонность порождает множество ошибок и неясностей. Чем дальше, тем больше возможные миры отождествляются со способами построения мировых моделей (что бы ни понималось при этом под «миром») и приобретают статус, главным образом, внутриязыковых сущностей, что (как уже было отмечено) порождает большие теоретические трудности.

Однако для многих теоретиков такое понимание «возможных миров» оказалось весьма удобным, поскольку позволяло отождествить то, что имелось в виду под миром теории, с описанием определенного набора ситуаций (описанием состояния), имеющих место в реальной или воображаемой Вселенной. Тот же Рассел отмечал, что любая совокупность событий может представлять собой такую Вселенную, а потому, создавая различные описания, люди получают возможность вступать во взаимодействие (хотя бы и только мысленное) с ранее не возникавшими ситуациями, а может быть, и с такими, которые никогда и не возникнут.

Поэтому и Карнап, наиболее активно использовавший идею возможных миров в логической семантике, понимал под этим термином просто некоторый класс предложений, построенных в определенном языке так, что каждое предложение либо утверждало некоторый факт, либо представляло собой его отрицание. При этом в описание не должны были одновременно входить утверждения и отрицания, относящиеся к одной и той же возможности. То есть возможный мир (описание состояния) не должен допускать противоречий.

Поскольку исследователь не всегда может однозначно оценить логическое значение конструируемых в используемом языке предложений (т. е. определить, истинно или ложно то или иное предложение, особенно если речь идет о фиктивных объектах), постольку в логической семантике просто принимается утверждение о том, что такое определение хотя бы в принципе возможно. Критерием различения логических значений высказываний должно быть соответствие некоторых из них такой группе предложений, которая определяется в качестве «действительного мира». Таким образом, реальность и сфера воображаемого, представленного чисто интеллектуально, задаются исключительно выбором самого исследователя.

С технической стороны возможный мир представляет собой, как уже говорилось, некоторое множество высказываний. Так как простой комбинаторикой можно создавать практически бесконечное число всевозможных знаковых конфигураций, то для обеспечения их содержательной интерпретации на них налагаются определенные ограничения. В частности, используются только атомарные, т. е. простые, не содержащие в себе каких-то других, предложения, представляющие собой утверждение или отрицание наличия у индивидов, представленных в использованной системе языка, каких-то конкретных свойств, выраженных с помощью предикатов, также существующих в данном языке. Кроме того, используются два регулятивных принципа. Принцип непротиворечивости запрещает, как уже было сказано, одновременное использование утверждения и отрицания одной и той же переменной. Принцип полноты описания требует обязательной представленности в нем каждой переменной либо в утвердительной форме, либо в виде ее отрицания.

Устранив повторяющиеся варианты, мы и получаем описание состояний, т.е. возможный мир. Подобные ограничения позволяют не просто структурировать множество допускаемых языком выражений, но и обеспечивают возможность избавиться от бесконечности описаний, поскольку бесконечности, как известно, не поддаются достаточно явному и однозначному осмыслению. Поэтому в рамках логического подхода описание состояний есть способ задать некоторый ограниченный набор индивидов, определяемых относительно каких-то свойств, выраженных предикатами используемого языка.

Конструируемые подобным образом описания оказываются весьма удобными для оценки логического значения высказываний, особенно связанных с модальным контекстом. В частности, таких, где используются характеристики «необходимо» и «возможно». Принято считать необходимым такое выражение, которое истинно во всех возможных мирах, а возможным — то, которое в каких-то истинно, а в каких-то нет. При этом возникает вопрос о способах различения создаваемых миров и анализа истинности или ложности интересующих нас предложений в каждом из них.

Для решения такой задачи вводится понятие «достижимости» миров относительно друг друга. Не вдаваясь в рассмотрение технических тонкостей, связанных с использованием этого понятия, можно определить его на содержательном уровне как проблему перевода описаний с одного языка на другой. Кроме того, каждое конкретное описание задает свой контекст понимания передаваемого содержания, а потому различные тексты (посредством которых описание представлено;, даже будучи построены в одном и том же языке, при их сопоставлении или при восприятии разными людьми или одним человеком, но находящимся в различных ситуациях, создают разный контекст. Таким образом, один и тот же набор предложений может быть связан с разными возможными интерпретациями, т. е. воспринимается в качестве формы, выражающей различное содержание, а значит, и задающей разные возможные миры.

Сохраняются ли при переводе или различном прочтении текста какие-то инвариантные смысловые характеристики, или каждый раз мы имеем дело с самостоятельно существующим, изолированным от других миром? Вопрос, который имеет существенное значение во множестве областей социокультурной реальности. С ним сталкиваются в своей практической деятельности и переводчики, и ученые, пытающиеся оценить преимущества какой-то из конкурирующих между собой теорий, и политики, использующие опыт других стран и народов для решения задач, стоящих перед их государством.

Поэтому чисто технический анализ языковых особенностей понятия «возможные миры» сегодня перерастает рамки логики и превращается в некоторую междисциплинарную задачу. Но для ее решения необходимо найти какие-то средства, позволяющие различать контексты внутриязыковые и те, которые связаны с соотношением языковых средств и внеязыковых сущностей. Следует отметить, что и сама логика ищет способы разделения подобных ситуаций. С этой целью Карнап, например, вводил разные уровни истинности (хотя на самом деле имелась в виду осмысленность) предложений, один из которых определялся правилами логики, а другой — соответствием утверждений фактическому положению дел.

В рамках подобного подхода различаются утверждения логически пустые (например, «человек, не являющийся человеком») и фактически пустые (типа «человек ростом в километр»). Ясно, что при построении возможного мира возникает достаточно большое число фактически пустых высказываний, но всегда только одно (для каждого конкретного вида) логически пустое. Тем самым как бы сохраняется неявная отсылка к онтологическим характеристикам в их традиционном понимании, поскольку возникает иерархия уровней описаний, задаваемых их модальными характеристиками. В частности, возможность и необходимость (с которой со времен Лейбница связывается реализованная возможность, т. е. «действительный мир») располагаются следующим образом: «возможно, однако фактически пусто», «возможно и фактически есть», «не необходимо, но фактически есть», «необходимо и фактически есть».

В такой градации отчетливо различимы «возможная, формальная возможность» и «фактическая, действительная возможность». Можно предположить, что в данном случае речь должна идти о фазах развития, проявления скрытых, не выраженных прямо и непосредственно свойствах предметного мира. Поскольку направленность такого развития, степень созревания возможности во многом определяются и ростом человеческих способностей, как интеллектуальных, так и практических, постольку первая из этих фаз, скорее всего, выражает собственно представленческий уровень, характеризующий степень осознанности людьми своих целей и умения достигать их. Тогда как вторая фиксирует тенденции самой предметной реальности, достигшие зрелости и начинающие превращаться в действительность.

Таким образом, намечается путь, ведущий от замкнутой формальной области исключительно мыслительно-языковых процедур к миру предметных действий человека. Путь от семантики к прагматике. Он делает понятным (по крайней мере — осмысляемым) и такое экзотическое явление, как «невозможные возможные миры». В современной логике постоянно пробиваются тенденции, направленные на анализ не только более-менее строго организованного языка науки, но и естественных языков, упорядоченность которых весьма неопределенна.

С точки зрения формально-логического подхода описание, включающее в себя выражения типа «холодный жар» или «застывшая музыка», представляет собой явно «невозможный мир». Тем не менее раз естественные языки достаточно насыщенны подобными оборотами, то логика вынуждена рассматривать описания, использующие их, в качестве особого варианта возможных миров, определяемых специфической характеристикой «быть невозможными». Впрочем, в языке науки такие запретные элементы тоже встречаются, хотя и не осознаются, ибо давно потеряли свой прямой смысл.

Действительно, ученый вряд ли всерьез будет говорить о таком фантастическом объекте, как знаменитый «круглый квадрат», но постоянно, например, можно встретить выражения типа «делимость атома». Однако сам термин «атом», как известно, означает буквально «не имеющий частей», т. е. «неделимый». В каком тогда смысле можно говорить о его делимости? Чем это выражение лучше «круглого квадрата»? Очевидно, дело заключается в том, что в реальной интеллектуально-языковой практике люди явно ориентируются лишь на те смыслы слов и выражений, которые заданы актуальным контекстом их деятельности, и нечасто задумываются над глубинными основаниями, определяющими их использование. Но там, где решается задача аналитической оценки организованности и эффективности используемых человечеством языков, обязательно предполагается возможность явного указания на их смысловые границы.

К тому же и степень самоосмысления наукой накапливаемого ею опыта сегодня обусловила переход к представлениям о реальности как об объекте, находящемся в процессе постоянного изменения. А поскольку любой такой процесс есть соединение фаз возможности и действительности, постольку его экспликация обнаруживает, что невозможное вчера иногда превращается в возможность сегодня, в новых условиях или с точки зрения нового понимания происходящего.

Значит, и в языках науки необходимо выражать такое соотношение невозможности и возможности, которое фиксировало бы не только их противоположность, но и взаимную превращаемость. Известный финский логик Я.Хинтикка попытался решить эту задачу, предложив концепцию «модельных множеств». В соответствии с ней логический анализ должен разбивать описания, содержащие противоречия (порожденные постоянной изменчивостью описываемых объектов), на ряд частных фрагментов (модельных множеств), в которых противоречие отсутствует, и, объединяя их с помощью дизъюнкции, строить возможные миры как наборы альтернативных описаний реальности.

Такой подход позволяет объединить внеязыковые деятельностные контексты с внутриязыковыми способами мыслительного оформления представлений о целях и способах их достижения. Противоречащие друг другу альтернативы в этом случае можно интерпретировать не как неопределенность в знаниях о свойствах и сторонах интересующего людей объекта, а как описание ситуации выбора способов действий. Ведь возможные миры представляют собой, прежде всего, модель будущего. И такого, которое желательно, и такого, которого необходимо избежать. А последняя задача обязательно предполагает умение людей явно обнаруживать нежелательные варианты заранее, до их осуществления. Как и обнаружение такого варианта, который в данных условиях является невозможным, и потому на его реализацию не стоит тратить время и усилия.

Вот тут-то мы и сталкиваемся с проблемой «всеведущего субъекта». Поскольку ни отдельные индивиды, ни человеческое сообщество в целом не могут претендовать на актуально представленное исчерпывающее знание о состоянии мира в любой момент его существования, постольку всегда имеется опасность того, что нечто осталось незамеченным. В таком случае все оценки возможности и невозможности, как и попытки надежно определить выбор максимально эффективного способа действий, — всегда будут оставаться существенно проблематичными.

Логика же по своей природе ориентирована на выявление инвариантных правил рассуждения, действующих при любых изменениях ситуации, и потому вынуждена исходить из представления о возможности всеведения. Но в таком случае она оказывается средством организации описаний, не имеющих отношения к тому реальному миру, в котором люди живут и действуют, ставят задачи и решают их. Чтобы повысить степень практической эффективности логических моделей, Хинтикка предложил различать уровни логической и эпистемической альтернативности.

Неявное отождествление прямо выраженного, осознаваемого людьми смысла передаваемых сообщений с теми, которые только подразумеваются, приводит к различным весьма затруднительным теоретическим ситуациям. В частности, непосредственно представленное содержание высказываний, обозначенное Хингиккой термином «поверхностная информация», вовсе не предполагает обязательного выявления и понимания всеми участниками коммуникативного акта «глубинной информации» (того содержания сообщений, которое можно логически вывести из сказанного явно), обнаружение которой требует навыков логического вывода.

Если известно, например, что некоторое событие А всегда влечет за собой осуществление события В, то знание определенного индивида о наличии А с точки зрения традиционного логического подхода требует признания того, что ему заранее, до его реализации известно и В. Однако в реальной практике как предметного, так и познавательного взаимодействия людей с окружающей действительностью подобное требование оказывается чрезмерно сильным и редко соответствует реальности. В результате возникают противоречивые ситуации, не поддающиеся разрешению средствами традиционной логики.

То, что человек должен знать, и то, что он фактически знает, очень часто существенным образом не совпадает. Поэтому разделение эпистемических и логических альтернатив оказывается весьма эври- стичным. Не все эпистемически возможные миры являются логически возможными и не все логически возможные описания актуально представлены в человеческом знании. Поскольку под эиистемически- ми альтернативами подразумеваются различные наборы знаний, выражающих конкретные (относительно данного времени и общества) представления об окружающей действительности и возможных способах и путях ее преобразования, постольку следует иметь в виду, что никакая, достаточно обширная и содержательная, система знаний не является абсолютно полной и истинной.

Это означает, что любое знание содержит в своей структуре какие- то элементы, не обладающие значением истины. Ложные представления достаточно часто служат основой деятельностных схем, приводящих людей к достижению желаемых результатов. И это обстоятельство может долгое время маскировать их фиктивный характер. Когда впоследствии он обнаруживается, становятся очевидными и логические запреты на оценку этих представлений как истинных, раньше не осознаваемые. В таком случае можно говорить о предварительном существовании возможности того, что истинное (с сегодняшней точки зрения) знание со временем обязательно станет ложным.

Такая позиция вряд ли является приемлемой. В самом деле, на каждом конкретном шаге познания невозможно заранее четко определить, какие именно фрагменты знаний окажутся ложными, а подозревать в этом любой из них значит существенно осложнить человеческое существование. Люди не могут эффективно действовать, если они опасаются, что их действия могут вызвать нежелательные, вплоть до катастрофических, последствия. Как не могут они и двигаться «вслепую», совсем не представляя себе возможных последствий. Но в таком случае у каждого поколения складывается неявное, но весьма устойчивое убеждение в невозможности опровержения тех представлений, которыми оно руководствуется в своей актуальной практике. Последующие же эпохи обнаруживают такую возможность, что приводит либо к оценке всей предшествующей истории человечества как цепи сплошных заблуждений (на что, как сегодня достаточно ясно, человечество не имеет права), либо к допущению реализации «невозможной возможности».

Более корректно, пожалуй, говорить о превращении невозможности в «возможную возможность», что обусловливается и процессами развития самого объективного мира, и воздействием на него со стороны набирающего опыт человечества. Новые возможности и появляются, и осознаются. Увеличение степени узнавания свойств окружающей действительности приводит к углублению понимания скрытых сторон бытия. Единство мира, к выявлению основ которого были устремлены помыслы теоретиков прошлых эпох, возникает и существует не само по себе. Сегодня ясно, что люди создают модели действительности, порядок организации которых всегда выше, чем у самой природной реальности.

В ней, как известно, отсутствуют точки, прямые линии, плоскости, без которых невозможно построение одной из древнейших ветвей математики — геометрии. Нет там и объектов, аналогичных другим элементам математического описания. А без математики современная культура вряд ли может существовать и развиваться. Психологи хорошо знают, что люди обнаруживают четкую упорядоченность даже в бесформенных пятнах или случайных наборах событий. Так устроен наш интеллект. Похоже на то, что человечество должно играть роль силы, организующей игру хаотических стихий, способствующей процессам самоорганизации природы, направляющей и усиливающей их.

Сказанное, казалось бы, противоречит сегодняшним реалиям, поскольку экологи да и множество других специалистов постоянно отмечают масштаб ущерба, наносимого действиями людей окружающей среде. Но дело, видимо, в том, что процесс самоосмысления человеком своих потребностей и возможностей существенно отстает от его актуально реализуемой активности. Поэтому создание возможных миров играет роль определенно профилактического характера. Конструируя модели возможного будущего или описания той действительности, которая могла бы в прошлом стать реализованной, но осталась тогда неосознанной, неувиденной, люди получают возможность научаться предвидеть и выбирать максимально благоприятные для них варианты мира, в котором они хотели бы жить.

В связи с этим заслуживает особого внимания подход к интерпретации возможных миров как описаний «контрфактических», основанных на представлениях, противоположных тем ситуациям, которые фиксируются в сиюминутной действительности. Много раз было сказано, что история не знает сослагательного наклонения. Бесполезно рассуждать, что было бы, если бы родители Наполеона не вступили в брак. Или как закончилась бы Великая Отечественная война, если бы гитлеровским физикам удалось создать атомную бомбу. Гадания такого рода могут быть материалом для размышлений художника, а не ученого. И все же попытка осознать, какие результаты возникли бы при реализации возможностей, существовавших в прошлом, но не понятых тогда и осознанных лишь сегодня, не лишена смысла.

Тем более что опыт описаний мира, построенных по принципу «от противного», накапливался издавна. Исследования историков, этнографов и других специалистов, анализирующих архаические формы мышления, обнаружили фундаментальную бинарность человеческого отношения к своему бытию в мире. Древние культуры отчетливо разбивали образы действительности на группы противостоящих друг другу характеристик, с помощью которых осмысливался и упорядочивался накапливаемый ими опыт взаимодействия с этой действительностью.

Так называемые «бинарные оппозиции», четко разделяющие пространство освоенного мира и то, которое пока остается вне человеческого контроля, определяли задачи не только повседневного порядка, но и цели будущих усилий сообщества. Рамки, определяемые знаками «сырое-вареное», «живое-неживое», «природное-культурное» и пр., указывали на разные стратегии поведения, пригодные для соответствующей им ситуации. Не случайно филологи отмечают, что любая система народных поговорок, если использовать достаточно большой их набор, позволяет всегда обнаружить пары прямо противоположных советов. В этом также проявилось инстинктивное осознание нашими предками сложности мира, существование протенциальной «тени», отбрасываемой актуализированной действительностью.

Позднее (наиболее явно в культуре средневековья) исходные бинарные оппозиции стали отрываться друг от друга, противопоставляться как формы проявления различных сущностей мира. Земная и небесная сферы стали описываться с помощью кардинально различающихся средств и способов. Раннее христианство, только вырабатывавшее опыт представления качественно новых образов, характеризовавших Божественную сферу, довольно долго использовало так называемые «апофатические» (от греческого корня, указывающего на отрицание) описания Бога. Последовательное отрицание всех его атрибутов, определений и обозначений задавало определенную область, в которой рациональная традиция переставала восприниматься в качестве адекватной и эффективной.

Так происходит нередко и сегодня. Когда исследователь сталкивается с качественно новой областью явлений, для описания которой у него пока нет соответствующих средств, он использует апофатическое определение, указывая на границы действия существующего на данный момент научного аппарата. Так, например, поступил в свое время создатель кибернетики Н. Винер, характеризуя неясное в тот период понятие «информация» как «не материя и не энергия». В дальнейшем противоположные характеристики расходятся еще сильнее, распределяясь по различным уровням познавательной деятельности и получая различную языковую форму в рамках соответствующих дисциплин.

Чем больше развивается познавательная практика, тем сильнее дифференцируется содержание терминов, в которых науки представляют производимое ими знание. Полнота охвата содержания действительности требует дробления его слоев и создания специальных средств фиксации этих различий. Одно из исходных понятий древней физики — скорость, — например, постепенно «расщепилось» на такие локально-контекстуальные формы, как «средняя» скорость, «начальная» или «мгновенная» и др. Стремление к точности описания действительности (без которой невозможно эффективно организовывать программы коллективных действий) обязательно предполагает разбиение описываемой области на какие-то подгруппы характеристик, что облегчает контроль за способами их упорядочения.

Но одновременно такое разбиение приводит ко все более явному осознанию невозможности исчерпывающих описаний и, значит, к отказу от попыток обнаружить единственно возможный набор принципов, обеспечивающих единство мира. Сами модальные категории «возможность» и «необходимость», возникшие во многом для отличения единственной действительности реального мира от множества нереализо- вавшихся в прошлом вариантов его существования, сегодня обнаруживают все ту же дробимость контекстов, в которых они употребляются.

«Фактическая возможность», «эпистемическая возможность», «логическая возможность», так же как и соответствующие им формы необходимости, свидетельствуют о зависимости изображений объектов, с которыми люди имеют дело, от целей, определяющих способ видения реальности на каждом конкретном шаге общественного и индивидуального бытия. Образы мира, создаваемые в интеллектуальной сфере его картины, представляют собой проекции сложных комплексов, куда входят накопленные представления о свойствах действительности, образ желаемого будущего, т. е. цели, к которой стремятся люди, программы действий, приводящих, с точки зрения этих людей, к поставленным целям.

И отказ от поиска какой-то единственной схемы мировой организации, дробление реальности на множество различных слоев и уровней (что в недавнем прошлом воспринималось как потеря познавательной перспективы) в современном познании все более устойчиво начинает осознаваться как основа успешного взаимодействия свободного человека и природных стихий. Свобода с этой точки зрения обеспечивается не только знанием особенностей предметов, входящих в зону человеческих интересов, но и умением варьировать формы представленности этого знания.

Дело в том, что свойства объективной реальности не являются единственным источником ограничений, налагаемых на человеческое творчество. В неменьшей степени такие ограничения порождаются самой психикой людей. Порой решение нестандартных задач затрудняется тем, что решатель исходит из представлений о слишком жесткой связи однозначно понимаемых условий и способов действий. В тех случаях, когда ему удается выйти за рамки сложившихся представлений, часто удается получить результат, приводящий к качественной перестройке самих фундаментальных взглядов на мировое устройство. Отказ от стремления к универсальным сущностям предполагает расширение спектра возможных миров. А значит, и увеличение степени человеческой свободы.

Литература

  • 1. Аббапъяпо Н. Мудрость философии и проблема нашей жизни. СПб., 1998.
  • 2. Баъиляр Г. Новый рационализм. М., 1987.
  • 3. Вартофский М. Модели, репрезентация и научное понимание. М., 1988.
  • 4. Зандкюлер Г. Й. Действительность знания. М., 1996.
  • 5. Карнап Р. Значение и необходимость. М., 1959.
  • 6. Кузнецов Б. Г. Этюды о меганауке. М., 1982.
  • 7. Овчинников И. Ф. Тенденции к единству науки. М., 1988.
  • 8. Рассел Б. Человеческое познание. Киев, 1997.
  • 9. Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. М., 1990.
  • 10. Философия науки. Вып. 1. М., 1995.
  • 11. Философия науки. Вып. 2. М., 1996.
  • 12. Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ
 

Популярные страницы