ВОЗВРАЩЕНИЕ СУБЪЕКТА’

Таково заключение, к которому, как кажется, ведет кризис идеи общества: наблюдение за нашими собственными обществами не свидетельствует ли о том, что они все более теряют всякое единство, обогащаясь разнообразием? После периода интеграции или ассимиляции меньшинств наши страны принимают все возрастающую степень разнообразия и дезинтеграции. В Западной Европе эта тенденция, кажется, развита до чрезвычайности, там национальные государства утрачивают свои свойства государств, так как они не могут более принимать фундаментальные решения, касающиеся войны и мира, и даже большая часть самых важных экономических решений принадлежит не им. Параллельно этому в остальной части мира в XX в. господствовали модернизаторские и авторитарные [1]

государства, подобно тому как XIX в. был отмечен господством национальной буржуазии, особенно английской. Коммунистические и националистические режимы утверждают единство собственной идеологии и собственных политических целей, так что кажется, что больше нет ничего, кроме диверсифицированных и даже дезинтегрированных обществ и авторитарных империй.

Главный смысл прагматической концепции общества заключается в разрушении родившейся в XVIII в. иллюзии о естественном или научном обществе, управляемом Разумом и интересом. Созданный ею образ открытого, утратившего связь с почвой, постоянно меняющегося общества обнаруживает по контрасту, что упоминавшаяся нами вначале эволюционистская концепция общества подчиняла еще общественную жизнь некоему внешнему принципу единства, смыслу Истории. «Хорошее общество» не было чисто гражданским, оно представляло еще смесь общественной интеграции и исторического прогресса. Оно не разделяло между собой государства, главного агента исторических трансформаций, и гражданского общества, то есть систему общественных отношений. Вот почему понятие института долгое время имело центральное значение в классической социологии: оно одновременно принадлежит и к области общественной жизни, и к области государства. Одним словом, вышеупомянутый критический анализ показал, что классический образ общества не содержал условий интеграции общественной системы, а скорее представлял нам телеологический образ исторического изменения. Вследствие этого в центр анализа были поставлены не столько ценности модернизации, сколько деятельность государства, взятого в качестве агента метасо- циального принципа, а именно смысла истории.

Но, может быть, можно противопоставить классической идее общества другой тип критики? Вместо того чтобы говорить, что модернизация уничтожает всякий принцип единства в общественной жизни, заменяя структуру изменением, а ценности стратегиями, не нужно ли признать, что старые принципы единства общественной жизни (принципы, всегда бывшие некоторым образом метасоци- альными) мало-помалу уступают место новому принципу единства, который состоит в растущей способности человеческих обществ воздействовать на самих себя, то есть увеличивать дистанцию между производством и воспроизводством общественной жизни? В результате единство современных обществ должно бы определяться не как переход от культуры к природе или от страсти к интересу, а как освобождение человеческой способности к творчеству.

Ново здесь то, что единство общественной жизни не проистекает более из идеи общества. Напротив, общество рассматривается теперь скорее как совокупность правил, обычаев, привилегий, против которых направлены индивидуальные и коллективные творческие усилия. Согласно этой концепции, все метасоциальные принципы единства общественной жизни заменены свершениями человеческого труда и, шире, свободы. Если классическая социология придавала центральное значение рационализации и модернизации, то теперь оно возвращается к свободе и даже, если смотреть еще глубже, к понятию субъекта, поскольку он представляет способность людей одновременно освобождаться и от трансцендентных принципов, и от коммунитарных правил. Понятие субъекта, сохраняющее еще материалистическую коннотацию в эпоху Ренессанса, начиная с Реформы отождествляется с идеей сознания, значение которого не перестает усиливаться в течение XIX в. Человечество в результате не представляется более хозяином Разума и Природы, но творцом Себя. Эта идея привела к рождению одного из наиболее типичных литературных жанров Запада: Bildungsroman от Гёте до Флобера, от Томаса Манна до Жида, от Хемингуэя до Стайрона. Акцент на субъекте и сознании составляет целиком секуляризованный принцип современного единства общественной жизни, который может определяться отныне независимо от вмешательства государства.

Итак, разложение идеи общества привело к рождению, с одной стороны, идеи постоянного изменения, то есть чисто политической концепции общественной жизни, с другой — идеи субъекта, творческая способность которого заменяет прежние принципы единства общественной жизни. Существенно здесь то, что субъект больше не может определяться в исторических терминах. Общество было в истории; теперь история находится в обществах, способных выбрать свою организацию, ценности и процесс изменения, не узаконивая подобные выборы с помощью естественных или исторических законов.

Критика, адресованная, в особенности со стороны Мишеля Фуко, гуманизму, имеетту заслугу, что она способствовала исключению всех пострелигиозных обращений к сущностям, к естественным законам, к постоянным ценностям. Но она не направлена против идеи субъекта, ибо последний противостоит любой сущности и не имеет никакого постоянного субстанциального содержания.

Эта общая трансформация социологического анализа может быть конкретно выражена приданием нового смысла двум традиционным понятиям.

Первое из них историчность. До сих пор это слово просто указывало на историческую природу общественных феноменов, и его практический эффект состоял в призыве к историческому типу анализа общественных фактов. Мне, напротив, казалось необходимым употреблять его, как я это уже сделал в данной книге, для обозначения совокупности культурных, когнитивных, экономических, этических моделей, с помощью которых коллектив строит отношения со своим окружением, производит то, что Серж Московичи назвал «состоянием природы», то есть культуру. Важность, придаваемая этому понятию, означает, что единство нашего общества не может быть найдено ни во внутренних правилах его функционирования, ни в его сущности, ни в его месте в длительном процессе эволюции, а только в его способности производить самого себя. Вторым является понятие института, которое сегодня должно означать не то, что было институционализировано, а того, кто институционализирует, то есть те механизмы, посредством которых культурные ориентации трансформируются в общественную практику. В этом смысле все институты являются политическими.

Именно в борьбе против натуралистической концепции общества, которая еще сохраняет силу, особенно полезно настаивать на идее субъекта. Но не нужно брать способность к самопроизводству действующих лиц общества отдельно от той дистанции, которую они должны занять по отношению к их собственным творениям, чтобы завоевать себе или сохранить указанную способность производства. И наоборот, необходимо настаивать на идее самопроизводства в тот момент, когда кризис индустриальных ценностей ведет к распространению представления о новом типе общества, которое было бы озабочено не столько собственной трансформацией, сколько своим равновесием и отношениями с окружающей средой. В действительности можно отстаивать идею, что после периода интенсивной и творческой критики индустриальной культуры мы стоим сегодня на пороге новых форм технической деятельности, составляющих постиндустриальное общество, каковое является также сверхиндустриальным. Так что мы снова пришли к тому, чтобы рассматривать в качестве управляющих сил нашей общественной жизни ее творческую способность и положение наших национальных государств в мире.

  • [1] Цит. по: Турен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. /Пср. с фр. Е. Самарской. М., 1998. Часть 1. С. 55-58. Цитируемый текст иллюстрирует содержание главы 6 второго раздела базового пособия учебного комплекса пообщей социологии.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >