Изменение гласных (ё) и (6)

§ 112. После утраты ринезма и изменения > а) в древнерусском языке происходило вторичное смягчение полумягких перед (а) разного происхождения; образовались две степени мягкости согласных перед передними гласными — с повышенной мягкостью согласных перед (и, ё). Такое качество согласных было временным, осуществлялось только в сочетании фонем и после утраты (ъ, ь) было устранено в тех говорах, которые развивали противопоставление согласных по твердости—мягкости. Известно также, что перегруженность нижнего ряда гласных [’а—а—а] еще до утраты редуцированных привела к смещению (ё) ([‘а] в фонетической записи) вверх, отчасти потому, что среди оттенков фонемы (ё) были узкие (ё < *ai, *ej), а отчасти и благодаря возникавшей позиционной йотации перед (ё): [’а], в отличие от [ а] (< (q)) фонетически равно [да], что сближает (ё) с гласными среднего подъема. Все славянские языки, утратившие носовые гласные, одновременно изменили и признак различения у фонемы (ё): из нижней она становится средней или даже срсднсвсрхней по образованию (ё). Процесс «перехода» в новую степень раствора отражен в нейтрализациях, примеры которых сохранились в древнерусских рукописях.

В новгородских берестяных грамотах XI — начала XII в. гъ обычно употребляется верно, с середины XII в. довольно часто на месте гъ пишется е грамоты, знающие исключительно е на месте /ъ, относятся ко времени не ранее XII в.; грамоты с заменой е на гъ редки и относятся к XIV в.; большинство примеров гъ > е приходится на конечный открытый слог (селе вместо въ селгъ). Первые примеры с и на месте гъ появляются со второй половины XIII в. (и сначала также в конечном открытом слоге: въ сели). В XIV в. таких примеров уже много, есть случаи замены п> на м, а смешение букв обозначает уже не просто нейтрализацию противопоставления по какому-то признаку в слабой позиции, а совпадение двух фонем в одну ((ё, и) по говорам независимо от следующего согласного и ударения). То же и в той же хронологической последовательности находим и в других новгородских рукописях XI-XIV вв., например в СН1Л или в НК 1282: в носаде, гневъ, лесъ, на воротехъ, на стороне, по хлгьбе, хлебъ и др., также в С1156, Пар. 1271, ПЕХШ, в некоторых почерках ЖН1219, РК1284 и т. д.

В южнорусских рукописях случаи перехода (ё > е) незначительны, однако в И73 е на месте гъ употреблено 83 раза (несколько раз и вместо /ъ), имеются написания с е на месте гъ в И76, АЕ1092, ГБХ1, их больше в рукописях XII—XIII вв., например в ДЕ1164, УСХП, ЖСХШ, Е1283. Дошедшие до нас украинские грамоты указывают на то, что в украинском языке (ё) переходит в (i) только в XV в.; то же в южнобелорусских источниках. Ростово-суздальские и прочие (нссевсрныс) русские говоры также до XVI в. сохраняют в своей вокалической системе фонему (ё). Только в смоленско-полоцких говорах сразу же после утраты (ъ, ь) в XIII в. происходит совпадение (ё) с (е) также и в сильных позициях, т. е. фонема (ё) устраняется из системы вокализма.

Историки языка многое сделали в изучении фонемы (ё). Были установлены примеры чисто графических смешений букв гъ с е и гъ с и, основанные либо на смешении морфем (например, пришьдъ и пргъшьдъ), либо на смешении русского и церковнославянского произношения отдельных слов (например, ц.-сл. телеса, телесный, но рус. тгъла, тгълъный; ц.-сл. древо, чрево, но рус. дерево, черево). Для фонетических целей показательны только написания русских слов, форм, и притом в основном в русских текстах. Основываясь на таких надежных материалах, мы и делаем вывод о том, что до конца XV в. фонема (ё) сохранялась во всех (кроме смоленско-полоцких) русских

говорах, хотя и происходили некоторые изменения в составе различительных признаков этой фонемы в связи с общими преобразованиями системы фонем.

Первое из них уже указано: (ё) становится средневерхней фонемой (с) и потому в слабых позициях вступает в нейтрализацию с (с). Самой частотной позицией употребления гъ являлся конечный открытый слог слова и подударный слог без новоакута — в этих словах в древнерусском языке не было противопоставления гласных по количеству, и потому сокращающаяся фонема (ё > е) могла совпадать с кратким (е) (поскольку обе фонемы были ненижние, нелабиализованные и передние). Это позиционное совпадение (ё, е) в (е) определяется еще структурными особенностями древнерусской системы, т. е. тем позиционным распределением просодических признаков, которые создались в результате образования новоакутовой интонации и позиционного сокращения долгот. После утраты (ъ, ь) и морфоноло- гического обобщения ударения вес количественные противопоставления гласных окончательно устраняются из языка, и в XIII в. фонема (ё) попадает в совершенно новую фонетическую ситуацию.

Как это обычно бывает в фонемном изменении, утрата количественных противопоставлений привела к необходимости качественного различия гласных. До падения редуцированных в сильной позиции (под новоакутовым ударением) различались (ё) и (о) ((e) в этой позиции малочастотно; о (ъ, ь) см. § 52); в соответствии с правилом (см. § 52), только они и только в этой позиции были долгими (о, е). Фонематическая долгота в фонетическом отношении может быть представлена несколькими признаками, которые связаны с рассредоточением произносительной энергии во времени: с напряженностью, с дифтонгичностью, с верхним образованием. Вот почему утрата противопоставления по долготе—краткости привела к перестройке всех этих признаков длительности; прежние долгие фонемы смогли разложиться на фонетические дифтонги, но напряженность артикуляции, связанная с верхним образованием гласных, стала новым признаком для (ё > ё), (б > 6). Результат совпадения (ъ, ь) именно с (о, е), а не с (б, ё) дополнительно подтверждает фонематичность новоакутового ударения до утраты редуцированных: ведь только для (ъ, ь) и (о, е) (без новоакутового ударения) этот тон оказывался общим признаком, не существенным для всех четырех гласных, что и привело к совпадению их друг с другом. В системе противопоставлений это отразилось следующим образом:

Поскольку (6, ё) фонетически могли быть дифтонгами, позиционно они воплощаются в дифтонги, особенно после палатальных для дь и после лабиовелярных для (6); ср.: ваьхъ [фс’йех], но мбгъ [муок]. В зависимости от предшествующего согласного (ё) оказывается в новой фонетической ситуации, в корне меняющей позиционное распределение фонем (см. таблицу в § 114). Кроме того, начинается совмещение твердых и мягких вариантов склонения, а по отношению к (ё—и) здесь возникали чередования; ср.: столгь [стол’йе] — кони [кон’и] (местн. п. ед. ч.) и столы [столы] — конгъ [кон’йе] (вин. п. мн. ч.). Поскольку в морфологическом выравнивании севернорусская система была ориентирована на мягкий вариант, происходило распространение типа на столи; фонетическая ситуация совпадала с направлением морфологического чередования.

§ 113. В говорах возникло различное позиционное варьирование фонемы (ё); общие типы варьирования можно описать, опираясь на обстоятельные исследования по исторической и диалектной фонетике. В соответствии с общими правилами позиционного варьирования (см. § 85) на севере (ё) изменяется в зависимости от окружающих согласных, на юге — в зависимости от ударения.

Восточные говоры севера различали (ё) перед любыми согласными, но перед твердыми согласными различение сохранилось, перед мягкими и на конце слова (ё) перешло в (и); ср.: до медвидицгь, до ринки, л)ьсъвъ лиси, мисяца, отвисили, евгътъвъ свити в вологодских грамотах XVI в. Совпадение позиций конца слова и перед мягкими согласными характерно; совпадать в одном фонетическом проявлении могут только слабые позиции, следовательно, и в данном случае происходила всего лишь нейтрализация в противопоставлении (ё—с—и). Изменение (ё > и) только перед мягкими согласными объясняется тем, что одновременно в тех же говорах происходит изменение (е > о) перед твердыми согласными. По-видимому, сначала изменилось (ё) в (и) только в слоге перед (и) или в конце слова; ср.: видихъ < вгьдихъ, на мисти, нетлиния, прилинихся < пргългънихся, руци твои (< руцгь) и др., т. е. своеобразное продолжение древнерусского межслогового сингармонизма, осложненного выравниванием по мягкому типу склонения. Такие примеры, хотя и редко, встречаются в М96, Пант.ХН, НК 1282; их оказывается много в псковских рукописях XIV-XV вв., что подтверждает всеобщность подобного изменения на начальных его этапах. В XVI в. данный тип изменения представлен в вологодских грамотах и рукописях (BEXVI), в грамотах, написанных на Урале и в Сибири выходцами с русского Севера.

Для большинства севернорусских говоров, именно тех, которые не отражали перехода (е > о), характерным стало последовательное изменение (ё > и) независимо от каких-либо условий: как вълиси, въ свити, так и лис, свить. Кроме некоторых берестяных грамот XV в.,

а также новгородских, тверских и двинских грамот XV-XVI вв., встречаются и большие рукописи, отражающие такое изменение (е), как светские (КН1Л), так и церковные (B3XVI), в том числе и ранние (Е1355, Е1362). В этих рукописях, кроме частой замены гь на и, возможно и употребление гь на месте и, а это подтверждает, что в северо-западных и северных говорах (ё) перешло в (и); здесь нс состоялось изменение (е > о), и сочетания типа [т’ие, т’и] совпали друг с другом (в отличие от сочетания типа [т'е]). Фонетические и морфологические условия совпадения двух фонем совместились.

В южнорусских говорах (ё) перешло в (е) в безударной позиции, тогда как под ударением эти фонемы по-прежнему противопоставлены друг другу. На такое распределение указывают и рукописи (nCXIV), и особенно грамоты XVI-XVII вв. (восточнобрянскис, калужские, нижегородские и др.). Впоследствии различение подударных е и 1Ъ и их смешение в безударной позиции распространилось в русских текстах, став своеобразным орфографическим приемом, который сохранился и в старопечатных московских изданиях. Возникло даже мнение, что противопоставление гь—е под ударением и совпадение гь и е в е без ударения никогда не отражало фонетических особенностей речи, а с самого начала было орфографическим приемом грамотных писцов, которые легко могли запомнить, что буквы гь и е различаются только под ударением (каким образом они запоминали около 500 орфограмм, в которых следует писать /ь, не объясняется). По-видимому, прав Л. Л. Васильев, впервые обнаруживший такое распределение букв и указавший, что в южнорусских говорах изменение (ё > е) началось прежде всего в безударном положении: леса, лесной, но л/ьсъ, лгьси.

С фонологической точки зрения между этими двумя гипотезами нет противоречия. Если в безударной позиции п> переходит в е (.пгьеълеса), а одновременно с тем в тех же слогах развивалось яканье (сила < села), то (ё) как самостоятельная фонема по-прежнему противопоставлена и (о), и (е), потому что, во-первых, под ударением в сильной позиции имеются и (о), и (е), и во-вторых, изменение (ё > е) возможно только в слабой позиции, в которой после развития яканья [е] уже не может встречаться. Но последовательная орфография, в отличие от редких описок, всегда отражает фонематическое изменение, а не фонетическое варьирование; следовательно, и четкое противопоставление ударных и безударных слогов (которые были разными в древнерусских говорах) в изменении (ё > е), отраженном в последовательной орфографии, передает синтагматическое фонемное изменение, нейтрализацию в противопоставлении (ё—е) по какому-то признаку. Л. Л. Васильев прав потому, что переход (ё > е) в безударной позиции действительно представляет собой фонетическое изменение (нейтрализация признака напряженности); но правы и его критики, потому

что перед нами орфографически определенное отражение фонемной системы, сохраняющей (ё) во всех позициях, в том числе и в безударной: гъ> гъ, но безударный гъ переходит в е, потому что [е > а].

Действительно, замена п> на е только в безударных слогах характерна лишь до конца XVI в., когда на основе ёканья возникает яканье, включившее и то безударное [е], которое восходит к (ё). В североукраинских говорах, соседних с южнорусскими, тоже происходило изменение (ё > е) в безударной позиции (т. е. утрата противопоставления по напряженности), в них также развивались процессы, сходные с южнорусским аканьем. Поэтому все ранние изменения гъ > е действительно можно связать с начинавшимися изменениями безударного вокализма, которые происходили на юге после XIV в.

Полное совпадение (ё > е) независимо от каких-либо условий происходило в тех говорах, которые не знали изменения (6 > 6 > 6) (см. § 116): в смоленско-полоцких, западнобрянских и смежных с ними южнопсковских говорах (ср. из псковских рукописей А1309, Пр.1383). В XV в. большинство псковских говоров подверглось влиянию новгородских говоров и испытало изменения первых двух типов. Для нас важно отметить, что парадигматическое устранение из системы фонемы (ё) связано с отсутствием другой фонемы средне- верхнего подъема — (6). Признак напряженности утрачен вместе с устранением фонемы (6), противопоставление (ё—е) в такой системе ни на чем не основано, фонематически его и нет. Поэтому рано началось позиционное перераспределение между (ё) и (е), которое можно проследить по рукописям. Так, текст ПЕХ1И показывает, что характер смешения букв гъ ие отражает преимущественное употребление е перед твердыми согласными, а гъ — перед мягкими. Фонологически это значит, что переход (ё > е) еще варьирует позиционно, но фонематически сильная позиция дает только (е).

§ 114. В северо-восточных и восточных говорах (ростово-суздальские и рязанские княжества) изменения сначала происходили по северному типу: в зависимости от следующего согласного, а нс от ударения. В РК1284, ПЕ1354, в московских, переяславских, костромских, шуйских и других грамотах XV-XVI вв. отражается изменение (ё > е) только перед мягкими согласными (въ лесе, но лгъсъ). Поскольку это связано с параллельным изменением (е > о) перед твердыми согласными, ясно, что возникает ситуация, сходная с той, которая сложилась в остальных северных говорах, где противопоставление (ё—о) сохранялось на основе перехода (е > о), но с тем различием, что в северных говорах отмечается переход [ёт’ > ит’], а в ростово-суздальских [ёт’ > ет’]. Различие в рефлексации объясняется разным отношением к предшествующему согласному в слоге: на севере мягкие возможны только перед (ё, и), в северо-восточных же говорах, которые развивали противопоставление согласных по твердости—мягкости, мягкие нахолились перед любым передним гласным, т. е. также и перед (е). Реальность совпадения (ё) и (е) подтверждается и тем, что в рукописях отражается и написание с гь на месте (е) именно в той же позиции.

В XVI в. положение меняется: для северо-восточных говоров оказывается важным не только положение перед твердым или мягким согласным, но и зависимость от ударения. Московские грамоты, а также и церковные тексты, переписанные в Москве (4CXVI), показывают, что [ёт’ > ёт’] по-прежнему, но перед твердыми согласными гь переходит в е в безударном слоге, тогда как под ударением перед твердыми согласными (ё) никаким образом не изменяется. В XVII в. на той же территории появляются рукописи, а также шуйские, тульские, можайские, курские, рязанские, московские, волоколамские грамоты, указывающие на совпадение гь с е во всех позициях. В Abb.XVII употребление гь зависит от многих условий, в том числе и от лексической принадлежности слова: в церковнославянских словах пишется гь, в бытовых русских вместо него обычно употребляется е. Начинается смешение гь и е вплоть до того, что в правительственных указах делаются специальные оговорки, позволяющие писцам не обращать внимания на правила написания этих букв.

Таким образом, в говорах, легших в основу современного литературного языка, выявилась следующая последовательность в изменениях фонемы (ё):

Позицию за позицией (ё) утрачивает, потому что и в парадигматической системе уже нет противопоставления (ё—е): в большинстве русских говоров (е) переходит в (о), и в сильной позиции оказывалась одна фонема (ё), маркированная признаком напряженности, но не противопоставленная по этому признаку никакой реальной фонеме в системе противопоставлений, т. е.

189

В фонологическом смысле изменение (ё > е) представляет собой не совпадение двух фонем в одну ((ё, е > е)), а устранение избыточного признака напряженности и сдвиг фонемы (одной и той же: сначала средневерхней (ё), затем средней (е)) в системе парадигматических отношений. В некоторых других типах вокалических систем, описанных выше, принцип фонемного сдвига был таким же; поскольку с этим изменением из системы уходил и признак напряженности, одновременно происходило и совпадение фонем (б > о).

§ 115+. Взаимозависимость в изменениях фонем (б, ё), подтверждаемая и памятниками, и говорами, доказывает близость этих фонем по общему признаку: в большинстве русских говоров в результате утраты (ъ, ь) на месте (б) под новоакутовым ударением образовалась фонема (б); на месте (ъ), а также и (о) под нисходящим ударением сохранялось (о). Довольно большое число форм и слов противопоставлялось новой оппозицией (б—о): [вон] там, выйди [вон], [мок] (‘мог’), [мок] (‘вымок’), кяк[бй] беды — как[ой] день, [сб]шка — [со]хы и т. д. Древнерусские рукописи и современные говоры дают несколько исключений, например, (6) на месте [ъ] (вопль, кровь, крот, любовь) соседство губных и [р] способствовало сближению (ъ) с (б) в результате позиционного огубления [ъ].

К тому же во всех этих словах рано стабилизируется ударение на слоге с (ъ) (вопльвопля, кровькрови, кроткрота, любовьлюбдви на месте прежнего ударения типа вопля, крови, крота, любъ- ви). Редуцированный попадал в морфологически сильную позицию всегда подударного слога, что для него было редким исключением (обычно имелось чередование типа сънъсъна). Новый тип ударения приводил и к выравниванию по типу конь, коня > конь, коня > конь, коня. Морфологическое выравнивание в развитии (б > б) имело первостепенное значение. С одной стороны, если в подвижной акцентной парадигме возникали противоречия между отдельными формами слова по типу интонации, то распространялась не новоакутовая интонация; например, в формах им. п. ед. ч. *бдтъ и вин. п. ед. ч. *бдтъ возникло противопоставление *domb*ddmv и произошло выравнивание по типу *ddmb с нисходящей интонацией, характерной для подвижной акцентной парадигмы. И памятники, и современные говоры сохранили форму [дом] (а не [дом], [дуом]). Если же в процессе выравнивания побеждали формы с новоакутовой интонацией, устанавливалось неподвижное ударение на корне (конь, коня)', в рукописях до XV в. отмечено колебание между старым и новым ударением в этих словах. С другой же стороны, рефлекс новоакутовой интонации постепенно возникает и там, где его не должно быть, например в абсолютном конце слова, где еще в праславянский период могли быть только краткие, не дававшие никаких интонационных различий; и говоры, и старорусские рукописи от-

ражают (6) на месте (о): оно [оно] — [онуо], се[по]се[луо]. Выравнивание распространялось даже на мягкие основы (ср.: пле[чо, хоро[шуо, что доказывает вторичность (6) в данной позиции и подтверждает, что в конце слова (о > 6) изменилось уже после падения редуцированных.

Морфологическое выравнивание привело к обобщению рефлекса новоакута на любом неначальном слоге, поэтому и в старорусских рукописях, и в современных говорах оппозиция (6—о) оказывается возможной только на первом слоге слова ([сб]шкд, [софш), а в неначальном слоге она редка и всегда связана с наличием в прошлом (ъ); ср.: кяк[ой] беды (< какогъ) и как[ой] день (< какъи).

Таким образом, изменение (6 > 6) является рефлексом перехода количественного признака в качественный; особенно наглядно этапы такого изменения видны в украинском языке, потому что в южно- русских говорах изменение (6 > 6) началось раньше, чем в тех говорах, которые впоследствии легли в основу современного русского литературного языка. Некоторые ученые вообще сомневаются, что оппозиция (6—о) была в ростово-суздальских говорах, настолько рано она была утрачена.

  • § 116. В большинстве русских говоров (6) действительно утрачивается довольно рано, и всегда это происходит параллельно с изменением (е). Совпадение (б) с (о) происходило потому, что для (ё) признак напряженности становился избыточным, после изменения (с >
  • о) он не противопоставлял (ё) никакой другой фонеме. Но если какой-нибудь признак выходит из системы хотя бы одной исчезающей фонемой (в данном случае (ё > е)), устраняется и та оппозиция, которая строилась по этому признаку. Так было после изменения (q > у), в результате чего (q) перешло в (а); так было с изменением (ь > е), почему и (ъ) изменилось в (о); так случилось и с переходом (6 > о) после изменения (ё > е). Отметим также, что все перечисленные изменения сближает одно общее свойство: они начинаются у гласных средневерхнего подъема. Можно даже сказать, что положение на средневерхнем уровне всегда становилось в русском языке критическим; оптимальным вариантом для русской системы является наличие трех степеней раствора, причем опорные гласные (и, у, а) н и ко гд а не изменяются.

Косвенно наличие оппозиции (6—о) в ряде говоров подтверждается архаическими типами безударного вокализма, например обоян- ским типом яканья. Некоторые написания в среднерусских рукописях указывают на то же; ср. в московских грамотах XVII в.: икунъ (‘икон’),л<олгула (‘молола’). В говорах признак напряженности (долготы) у (б) изменялся параллельно изменению этого признака у (ё): произошло разложение фонематической долготы на фонетическую диф- тонгоидность, вместо старых се[ло], [со]шка возникло произношение

се[луо], [суо]шка; отсюда в попытках передать такое произношение на письме и мопупа < мол[оуп&.

Изменение качества (б) способствовало постепенному устранению этой фонемы. Система фонем определяла выбор позиционного варьирования в реализации (6) после того, как утратилось фонематическое противопоставление (6—о). Южнорусские говоры отличались напряженностью артикуляции (6, ё), характерной для подударных гласных (см. § 118). В севернорусских говорах важна была не напряженность, а зависимость от окружающих согласных — по общим для гласного и согласного признакам: палатальность согласного — передний ряд у (ё), лабиовелярность согласного — непередний ряд у (б). С этим связана традиционная для северных говоров большая степень мягкости согласных перед (ё) (чем перед (е)) и дифтонгоидность с последующим изменением (ё > и) (но не в (е)): только перед (ё, и) согласный был мягким, перед (е, а) он был полумягким и потому не мог дать изменения (ё е). По этой же причине на севере не было выравнивания (о > б) после мягких согласных (типа плеч[уо), хорошее]), но зато могло появляться изменение (б < о) после лабиовеляр- ных (губных и заднеязычных), например бог [бок] (ср. уже приведенные из древнерусского языка примеры типа [вб]пль, [крб]вь). Этим определилось и направление фонетических нейтрализаций (б—о): на севере — в зависимости от характера слога, на юге — в зависимости от ударения. В псковских рукописях XVI-XVII вв. утрата (б) (( > о)) отражается в открытых слогах.

§ 117*. В рукописях, отражающих изменения (ё), иногда встречаются примеры написания с гь на месте исконных (ь, е) (в северных рукописях и на месте исконного (и); ср.: кр/ъло, неповгьнный вместо крыло, неповинный). Чередование п>/и или гь/е как раз и доказывает, что в говоре писца происходит совпадение фонем (ё > и) или (ё > е), потому что односторонняя замена гь на е или и отражает только нейтрализацию противопоставления двух фонем в слабой позиции.

Сразу же после утраты редуцированных южнорусские (украинские) и севернорусские (новгородские) рукописи дают много примеров так называемого нового гь — написаний с гь на месте (е, ь) в определенных условиях. В галицко-волынских рукописях с середины XII в. до конца XIII в. /ь вместо е пишется в новозакрытых слогах независимо от ударения: боуд/ыпь, вгъщь, вь нгъи, кам!ънь, коргьнье, словп>сную (на месте бессловесьноую и т. д.); ср. надпись 1161 г., ДЕ1164 и др., но с XIII в. «нового» п, нет уже в форме 3-го л. (Е1283). Историки украинского языка полагают, что в таких рукописях отражено возместительное продление (е > ё) в слоге перед утраченными (ъ, ь) (вещь > [вещь]), потому что к моменту утраты редуцированных количественные противопоставления еще имели значение для южнорусских говоров. Параллельно с этим и в тех же условиях происходило удлинение (о > б) (ср. написания типа воовчихъ < овьчихь).

Из русских говоров «новый» гь наиболее последовательно отразили новгородские и соседние с ними говоры. Северо-восточные рукописи дошли до нас лишь от XIV в., когда и в новгородских источниках исчезает «новый» гь. Но те восточнорусские рукописи, которые имеются в нашем распоряжении (РК1284), также обозначают «новый» гь ив тех же условиях, что новгородские. Можно было бы этот тип «нового» /ь считать общерусским.

В русском языке «новый» /ь из (ь) (или (е)) появляется в сочетаниях типа *1ыь1 (<вгьрхоу, пгьрвый, пгърсты, с/ьрпъ, емгърдъ, твгьрдь), в некоторых корнях одного типа (.тьсть, мгьеть, пиъсть, чгъсть, также вгъсь, и/ьсъ, тгьмный), суффиксах (вгънгъць, кошъць, отгъць, сучгьць, тетъць) или окончаниях (дгътгьи, дшъи, зв)ьр)ьи, конгьи, людгьи, ог- нгьмь, свингъи), на месте (с) «новый» гь встречается исключительно редко (вгыцъ, мгьчь, словгьсь — все слова либо церковнославянские, либо спорные по составу фонем: др.-рус. л*ьчь или л*ечь). В новгородских рукописях такие написания появляются со второй половины XIII в., их число увеличивается в XIV в., а с начала XV в. они исчезают совсем; примеры употребления «нового» находят и в церковных, и в бытовых текстах (даже в берестяных грамотах). Как и в галицко- волынских, так и в новгородских говорах «новый» я> впоследствии изменялся параллельно с изменениями исконного (е); ср.: укр. KOMiitbкаменя и современные севернорусские высь, звирий,листъ, отиць. Это подтверждает, что лгьеть в новгородских рукописях по качеству действительно совпадал с (ё) (ср. дъти > дити).

Спорным является вопрос об условиях этого изменения. Большинство ученых считает, что такое изменение происходило в новозакрытом слоге перед мягким согласным. Это неточно, так как имеются примеры с «новым» 1ъ и перед твердым согласным (козгьлъ, тъеъ, словгьсъ) хотя их и немного, но иначе и не могло быть, поскольку в древнерусском языке за слогом с (ь) следовал, как правило, слог с (ь), а не с (ъ). Обычно это изменение отражено в закрытом слоге, в закрытом слоге отражается и появление нового (6); ср. в рукописях XVI в.: [воньже часъ, [ко]ль, [ко]шниць, [сд]тникъ и др., где должно было быть (о). «Новый» гь в открытом слоге встречается очень редко как результат выравнивания в тех же корнях, где появление «нового» /ь закономерно; ср. в)ыцьв)ьщи, двгьрьдвгъри, мгъдъмгьда, т)ъстьтгыца. А. И. Соболевский объяснял примеры «нового» гь описками писцов (вместо тьсть писали тгьеть, поставив «лишнюю палочку»), но это сомнительно, потому что в написаниях вгыць, словгьсь и т. п. пришлось бы заменять не (ь), а (е). Редкость «нового» гь на месте (е) объясняется редкостью сочетаний типа ешьешь, если принять во внимание основное условие изменения (ь, е > ё) — под новоакутовым ударением. Поэтому в русских рукописях нет написаний типа боудгъть, жйтгьль, знамгънье, камгънь, но есть вгъщь, пгъщь, словгьсъ. «Новый» /ъ новгородского типа объясняет некоторые фонетические этапы утраты редуцированных, например формы типа старцъ, творць и второе полногласие. Во время изменения редуцированных суффиксальный (ь) исчезал в безударной позиции: старцъстарца, творцьтворца, но изменялся в (ё) под новоакутовой интонацией: конгъцьконца, сучгъцьсучца. Также несколько позже, уже в конце XIV в., наряду с твгърдътвгърдитверди появляются варианты верёхъверха с подравниванием под наконечное ударение и в форме им. п. В рукописях XIII в. возможны написания типа вгърхоу (местн. п. сд. ч.) и вгъраъхъ (местн. п. мн. ч.) — с новоакутовой интонацией корня в этих формах.

Аналогичные изменения происходили под новоакутовой интонацией и у (ъ) (см. примеры типа [во]лль < въплъ), но это было редким явлением из-за низкой частотности самого (ъ), отчасти же и потому, что изменение (ъ) происходило не одновременно с изменением (ь). Все изменения, связанные с «новым» гъ, были синтагматическими, следовательно, на письме передавались не всегда, а впоследствии были перекрыты более важными парадигматическими изменениями фонем; только рукописи XIII в. отражают первоначальное положение дел более или менее точно.

С фонологической точки зрения появление «нового» гъ (чередование исконного и «нового» (ё)) можно объяснить, во-первых, важностью рефлексов новоакутового ударения, независимо от того, как они проявлялись фонетически: как тон или как долгота. Во-вторых, это проясняет вопрос о корреляции (ё—б), возникающей именно в связи с утратой редуцированных: в абсолютно сильной позиции даже (ъ, ь) совмещались с маркированными (б, ё), поддерживая функциональную ценность последних; и выравнивание по типу старцъстарца, и вокализация конгъць, конца показывают, что (ъ, ь) в начальный момент своего изменения в качестве слабой имели любую позицию, кроме новоакутовой (следовательно, в старъцъ оба (ь) фонематически слабые); но новоакутовая интонация (или ее рефлексы) давала изменение (ь > ё), а не (ъ > е). У (ъ) положение иное, возможно совпадение как с (б), так и с (о). Фонемное «отталкивание» (ь) от (е) в сторону (ё) весьма симптоматично, но указывает не на фонематическую слабость (ё) в момент изменения, а, напротив, на ее силу: диахронически новые вариации фонем (типы варьирования), возникающие в результате очередного фонемного сдвига, всегда вступают в позиционное чередование с немаркированными по данному признаку фонемами; в нашем случае (ь) переходит в (ё), потому что в северных говорах в оппозиции (ё—е) маркированными были не средневерхние. Если это верно, тогда отсутствие рефлексов «нового» гъ и всяких следов фонемы (о) в ростово-суздальских говорах придется связать с утратой (е) и формированием корреляции согласных по твердости—мягкости.

Вопросы для повторения

  • 1. Каковы условия и причины преобразования фонемы (ё) в фонему (ё) при общности обозначений их на письме (буквой и> — «ять»)?
  • 2. Почему в новгородских говорах до XIV в. гъ > е, а после этого времени гь > и?
  • 3. Почему возникло так много диалектных вариантов в реализации фонемы (ё)?
  • 4. Почему в современном русском языке не сохранилась фонема (б)?
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >