Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Прочие arrow ЭТЮДЫ ПО ТЕОРИИ ЭВОЛЮЦИИ: ИНДИВИДУАЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ И ЭВОЛЮЦИЯ
Посмотреть оригинал

Эволюция и эмбриология

(Речь, произнесенная на соединенном заседании XII Съезда Русских Естествоиспытателей и Врачей и Общества Испытателей Природы 3-го января 1910 г.).

«Развитие зародыша (онтогения) есть сжатое и сокращенное повторение развития рода (филогении), и это повторение тем более полно, чем более сохраняется вследствие постоянной наследственности первичное развитие (палингенез); напротив, повторение тем более неполно, чем более введено вследствие изменяющегося приспособления позднейшее нарушающее развитие (ценогенез)». Это положение вам, наверное, знакомо, это так называемый биогенетический закон Геккеля[1]. Это обобщение в морфологии сыграло громадную роль, и понятно почему: если оно верно, то оно дает вам в руки средство восстановить прошлую историю живых существ и путем лабораторного исследования, не выходя из своего кабинета, проникнуть в таинственную, невероятно отдаленную от нас глубь времен. Если это в самом деле возможно, а в этой возможности Геккель и его многочисленные последователи не сомневались, то мы имеем перед собой действительно один из основных законов биологии: вы знаете, конечно, что эволюционисты в самой широкой мере пользовались им при создании наиболее общих и смелых гипотез современной морфологии. Напомню вам гипотезу гастреи, гипотезу целомы и т. д., и, наконец, напомню о роли биогенетического закона в важном не только для специалиста зоолога, но и для всякого человека, вопросе о происхождении человека.

При разработке генеалогии животных при помощи закона Геккеля уже скоро представились большие трудности: оказалось, что ценоге- незы, т. е. изменения, возникающие вследствие приспособления зародыша к условиям эмбриональной жизни, настолько велики, что восстановление на основании эмбриологического исследования признаков взрослых предков является всегда трудной, а во многих случаях и невыполнимой, задачей. На этой почве возникла сначала критика применимости биогенетического закона к вопросам филогении, а затем и отрицание самого закона, как такового. Не вдаваясь в подробности, назову Гегенбауэра, Гензена, Оппеля, Менерта, О. Гертвига и Кейбеля, которые с равных точек зрения являются главными противниками биогенетического закона. Резюмируя результаты этой критической работы, Кейбель приходит к выводу, что биогенетический закон опровергнут, и от себя добавляет, что «признание стадий предков в развитии эмбрионов... непоследовательно и неверно». Отвергая, таким образом, закономерную связь между онтогенезом и филогенезом, которая творцами биогенетического закона была выдвинута на первый план, Кейбель и его школа центр тяжести исследования пытаются перевести на изучение соотношений между скоростью развития органов и их функциями, т. е. на место эволюционного вопроса ставят вопрос физиологический, что для современного направления в эмбриологии, как вы увидите, является весьма характерным. Особое положение в этом вопросе занял упомянутый мной выше Э. Менерт: признавая, что «онтогенез есть измененное повторение филогенеза», он вместо закона Ф. Мюллера и Геккеля выставляет свой «основной закон органогенеза», по которому «скорость онтогенетического развития органа пропорциональна высоте развития[2], достигнутого им, она каждый раз повышается с увеличением и падает с понижением раз достигнутой высоты развития». Ясно, что здесь Менерт попытался проникнуть несколько глубже в связь между эмбриональным и филогенетическим развитием и установить закономерное отношение между скоростью развития органов и их прогрессивной и регрессивной эволюцией, но также ясно, что в биогенетический закон он вносит совершенно новое содержание и что, пожалуй, Кейбель прав, говоря, что его поправка уничтожает самое основное положение Геккеля.

Если вдуматься в современное положение вопроса о биогенетическом законе, то впечатление получается весьма странное: исследователи теоретики, специально занимавшиеся им, либо его отвергают, либо вносят в него поправки, изменяющие его содержание, морфологи же продолжают им пользоваться и делать филогенетические выводы, которые во многих случаях совпадают с результатами сравнительно-анатомического и палеонтологического исследования.

В виду такого противоречия между теорией и практикой исследования невольно возникают два вопроса. Во-первых, верен ли основной биогенетический закон, и если верен, то в какой мере? Во-вторых, исчерпываются ли им отношения между эмбриональным развитием и эволюцией, и если не исчерпываются, то какие иные отношения существуют между этими двумя процессами? Так как я довольно много работал над этими вопросами, то в кратких словах попытаюсь вам выяснить свою личную точку зрения. Но прежде чем излагать вам свои выводы, мне необходимо сделать одну важную оговорку: вследствие недостатка времени я принужден отказаться от самых сильных аргументов естествоиспытателя, а именно от аргументации фактами, и поэтому я заранее предупреждаю вас, что я представлю вам только самую общую схему своих результатов, не приводя того большого количества фактов, которые привели меня к ним.

Представьте себе, что некоторый вид многоклеточных животных (я только о них и буду говорить) долгое время жил при постоянных условиях существования и все его органы вполне приспособились к окружающей среде; представьте себе далее, что некоторые из этих условий изменились настолько, что животному грозит вымирание. Но часто животныя не вымирают, а «приспособляются» к новым условиям, и мы знаем, в чем состоит этот процесс приспособления: либо изменяются инстинкты и привычки животных[3], либо меняется строение тех органов, которые имеют непосредственное отношение к изменившимся условиям, т. е. органы зрения приобретают иное строение при изменении условий освещения, органы питания при изменении пищи и т. д. Почему происходят эти изменения, т. е. вследствие ли факторов Ламарка или Дарвина, или каких-нибудь других, я здесь разбирать не стану, так как нас интересует другой вопрос, а именно вопрос о том, каким образом и когда филогенетические приспособительные изменения в организации проявляются в индивидуальной жизни животных?

Только что намеченную эволюцию органов данного вида мы символически можем выразить следующим образом. Представим себе, что некоторые условия среды изменились и что соответственно этому постепенна изменилось строение органов А, В, С взрослого животного и они превратились в несколько иначе построенные органы А', В', С'...; если изменение среды долгое время будет продолжаться в том же направлении, т. е. если, напр., животное морское будет постепенно переселяться на большую глубину, или (в случае наземного животного) климат будет становиться все холоднее и т. д., то будет продолжаться и изменение организации животного, и органы А', В', С'.... превратятся в А", В", С"..., затем в А'", В'", С'"... и, наконец, через очень большое число поколений в Ап, Вп, Сп..., уже сильно отличающиеся от А, В, С... В каждом из бесчисленных поколений нашего филогенетического ряда каждый данный орган (положим А) развивается онтогенетически, т. е. проходит вполне определенный ряд эмбриональных стадий, в течение которых он претерпевает сложные гистологические и морфологические изменения, пока он не достигнет взрослого состояния, в течение которого он сравнительно мало изменяется. Мы спрашиваем, в какой форме и когда филогенетические изменения (А', А", А"'...АП) проявляются в индивидуальном развитии данного органа (А)?

Мои исследования привели меня к выводу, что целесообразные филогенетические изменения взрослых органов развиваются в индивидуальной жизни особи двумя различными способами, которые я, за неимением лучших терминов, обозначаю как «способ эмбриональных изменений» и «способ надставки стадий» и которые нам надо теперь рассмотреть.

Способ эволюции посредством эмбриональных изменений состоит в следующем. Мы знаем, что данный орган взрослого не сразу появляется в организме в готовом состоянии, но проходит ряд стадий эмбрионального развития, начиная с едва отличимого, состоящего из сравнительно небольшого числа индифферентных клеток, зачатка (а), до сложного состояния дифференцированного и функционирующего органа (А); этот ряд стадий развития мы символически можем обозначить а15 а2, а3, а4, а5, а6...А. Филогенетическое изменение, которое ведет к превращению органа А в А', при рассматриваемом нами способе эволюции состоит в том, что изменяется первоначальная закладка данного органа на ранней стадии эмбрионального развития, т. е. вместо зачатка аг у зародыша закладывается зачаток а{, несколько иначе построенный. В том, что дело может происходить именно таким образом, нас убеждает распространенность и частота вариации зачатков на ранних стадиях развития, причем часто эти вариации отражаются на строении данного органа во взрослом состоянии. Напомню вам о многочисленных вариациях меристического характера, при которых в данном органе появляется большее или меньшее число частей, напр., вариации в числе зубов, чешуй, сегментов в данной области тела (Бетсон), вариации в числе скелетообразовательных клеток у личинок морских ежей, которые по исследованиям Петера являются наследственными и т. д. Для нас интересны нерегулирующиеся вариации, т. е. такие, которые отражаются на строении взрослого органа: если они являются зачатками важных в данное время и при данных условиях приспособлений взрослого и как таковые фиксируются, то строение взрослого органа несколько меняется (А превращается в А'), причем изменяется весь ход эмбрионального развития, т. е. онтогенетический ряд аг...а6 превращается в ряд а^.-.а^; при дальнейшем изменении ряд а^...аб А' превратится в ряд а"...аб А" и т. д. Весь ход филогенетического изменения при превращении органа взрослого А в Ап, мы можем выразить следующим образом:

Таблица I

Я думаю, вам теперь понятно, что я разумею под способом эволюции органов посредством эмбриональных изменений. Если этот тип эволюции широко распространен в природе, что для меня на основании большого числа фактов является несомненным, то мы должны спросить себя, в каком отношении он стоит к принципам Геккеля, выраженным им в биогенетическом законе? Если вы обратите внимание на таблицу I, то вы увидите, что при филогенетической эволюции органа А произошло два ряда изменений: во-первых, в течение длинного ряда поколений изменилось строение органа взрослого животного (А превратилось в Ап), во-вторых, изменилось все эмбриональное развитие А г...а6 превратилось в а"..^), причем, как мы знаем, первый ряд изменений стоит в причинной зависимости от второго. Произошло ли здесь в онтогенезе потомков повторение (в смысле Геккеля) филогенеза органов взрослых предков? Очевидно, что на этот вопрос мы должны ответить отрицательно, так как ясно, что ни одна из стадий А', А", А"'...Ап в эмбриональном развитии органа А не повторяется, ибо первично изменялись не органы взрослых животных, а эмбриональные зачатки. Мы приходим к тому важному выводу, что при эволюции органов посредством эмбриональных изменений повторений не бывает, т. е. закон Геккеля не имеет силы.

Мы знаем, что Геккель установил, что изменения хода эмбрионального процесса происходят вследствие эмбрионального приспособления, т. е. ценогенеза. Мы видим, что при рассматриваемом способе эволюции весь ход эмбрионального развития потомков меняется совершенно независимо от ценогенеза, только вследствие самого процесса эволюции данного органа. Такие изменения эмбрионального развития, в отличие от ценогенезов (эмбриональных приспособлений) я предлагаю называть «филэмбриогенезами». Мы видим, стало быть, что на вопросы, поставленные нами, мы отчасти получили ответы: мы можем сказать, что между филогенетическим развитием и эмбриональным существует тесное и закономерное отношение, и принципы Геккеля «повторение признаков» и «ценогенез» далеко не исчерпывают вопроса.

Значит ли это, что эти принципы неверны и что закон, сыгравший такую громадную роль в эволюционной морфологии, опровергнут? Я надеюсь, что мне удастся показать вам, что нет. Чтобы разобраться в этом вопросе, нам надо рассмотреть второй тип филогенетической эволюции, а именно, эволюцию посредством надставок стадий индивидуального развития. Представьте себе, что при изменении условий существования приспособительное изменение данного органа (В) появляется не в начале, а в конце его эмбрионального развития, т. е. обнаруживается в развитом или почти развитом, близком к взрослому, состоянию. Другими словами, — развитие не останавливается на стадии, когда орган достиг взрослого состояния, а идет несколько далее, так что получается некоторое новое состояние (В'). Например, длинная кость конечности позвоночного в самом конце своего развития может выроста более нормальной для вида величины, или изменить свою форму, или две раздельные части скелета могут сростись и т. д. т. е. в самом конце развития прибавится новая стадия онтогенеза данного органа. При этом в отличие от предыдущего типа эволюции общий ход эмбрионального развития органа В первично не меняется (Ьх Ь2 Ь3 Ь4 Ь5 Ь6 В), но к нему в конце прибавляется новая стадия В', (Ц Ь2 Ь3 Ь4 Ь5 Ь6 В В'), так что он несколько удлиняется. Общий ход эволюции органа В по принятой нами системе обозначений можно символически выразить таким образом:

Таблица II

Я только что сказал вам, что индивидуальное развитие не меняется первично, но удлиняется: это положение требует некоторой поправки. Мы знаем, что каждый орган, функция которого важна для взрослого животного (а эволюирующие органы именно этим и отличаются), должен начать функционировать во вполне определенный период жизни животного, а именно тогда, когда животное начинает жить в той же среде и при тех же условиях, как его половозрелые родители. Но так как каждая стадия индивидуального развития (В, В', В", В'"...) требует известного времени, чтобы развиться, то, очевидно, увеличение числа стадий при интенсивной прогрессивной эволюции должно было бы повести к тому, что биологически наиболее важное окончательное состояние развитого органа (В"') наступит в сравнительно поздний период жизни взрослого животного. Ясно, что такое запаздывание в появлении физиологически важного признака для животного невыгодно. Но в действительности такого запаздывания и не происходит, так как оно компенсируется двумя процессами, которые вторично изменяют ход эмбрионального развития: во-первых, тем, что в органах, развивающихся прогрессивно по способу надставок, развитие идет ускоренным темпом (ускорение в развитии), а, во-вторых, тем, что некоторые стадии сокращаются и могут совсем выпасть. Оба эти процессы отмечены были еще Геккелем. При этом стадии индивидуального развития органа В (В, В', В", В'"...), которые у предков были характерными для взрослого животного, сдвигаются, так сказать, назад во времени развития и постепенно делаются эмбриональными стадиями. Если мы себе представим, что орган В развивается посредством надставок стадий прогрессивно сравнительно с органами А и С, то символически эти процессы можно выразить таким образом.

Я опускаю все подробности этих крайне интересных процессов[4] и останавливаюсь только на главных выводах. При только что разобранном нами типе эволюции, признаки взрослых предков действительно превращаются в стадии эмбрионального развития потомков, и стало быть, для органов, эволюция которых шла по этому способу, закон Геккеля-Мюллера верен. Но и здесь ход эмбрионального развития предков у потомков изменяется независимо от эмбрионального приспособления, вследствие самого способа эволюции (филэмбриогенез), и поэтому повторение делается неполным и измененным. Мы видим, следовательно, что закон Геккеля представляет частный случай более общих закономерных отношений между филогенезом и онтогенезом. Я отметил сейчас существование филэмбриогенезов: само собой разумеется, что этим я нисколько не отрицаю значение ценогенеза Геккеля и считаю его за важный фактор вторичного изменения эмбрионального развития, но мне важно было показать вам, что помимо эмбрионального приспособления есть другие факторы, изменяющие ход онтогенетического развития.

Мы начали с полемики, возникшей относительно биогенетического закона, и оказалось, что для решения этого вопроса нам надо разрешить гораздо более общий вопрос о том, как происходит эволюция органов многоклеточных животных. Оказалось, что можно констатировать два типа эволюции: первый тип состоит в том, что новое филогенетическое изменение появляется в индивидуальной жизни, как изменение зачатка данного органа на ранней стадии эмбрионального развития, и это изменение отражается на взрослом состоянии органа; при этом изменяется весь ход эмбрионального развития органа, и повторения фаз эволюции взрослых предков в онтогенезе потомков не происходит. При втором типе эволюции к существовавшим у предков стадиям онтогенеза прибавляются у потомков новые стадии, причем долженствующее произойти вследствие этого удлинение индивидуального развития компенсируется вторичными изменениями эмбрионального развития; повторение фаз эволюции взрослых предков в этом случае происходит, но в измененной вследствие филэмбриогенезов форме.

Естественно спросить себя, возможно ли при изменениях и дополнениях, внесенных нами в биогенетический закон, дальнейшее применение его для целей филогенетическою исследования? Можно бы думать, что если это филогенетическое исследование при наличности одних эмбриональных приспособлений (ценогенезов) было уже трудно, то после того как мы нашли еще другие факторы, изменяющие ход онтогенеза (филэмбриогенезы), оно стало еще более трудным, пожалуй, совсем невозможным. Я думаю, что это не совсем так. Само собой разумеется, что если орган эволюировал посредством эмбриональных изменений, то найти в онтогенезе следы эволюции взрослых1 органов предков мы не можем. Вопрос идет, стало быть, только об эволюции органов по типу надставки стадий, и мне кажется, что здесь возможность разобраться в процессах, изменяющих ход повторения стадий филогенеза может лишь облегчить дело филогенетического исследования. Дело в том, что палингенетические признаки мы можем выделить из всей сложной суммы эмбриональных признаков только при условии, если мы будем в состоянии более или менее точно анализировать процессы, вторично изменяющие ход онтогенеза: подразделение этих изменяющих факторов на собственно ценогенезы и филэмбриогенезы и есть шаг на пути этого анализа и с этой точки зрения должно облегчить дело филогенетического исследования.

Я надеюсь, что мне удалось показать вам, что отношения между эволюцией и эмбриональным развитием гораздо сложнее и глубже, чем думали до сих пор, и далеко не исчерпываются словами «повторение стадий предков в онтогенезе» и «ценогенез», хотя эти слова и выражают важные стороны этих отношений. Я, конечно, далек от мысли, что намеченные мной в самых общих чертах закономерности исчерпывают вопрос, так как я вполне сознаю, что здесь мы стоим у границ громадной области почти непочатого исследования, в которую ввело нас гениальное открытие Мюллера и Геккеля.

Общий вывод, к которому мы приходим, формулирован уже давно, но при современном физиологическом направлении в эмбриологии его очень часто игнорируют. Он состоит в том, что онтогенез есть функция филогенеза, т. е. другими словами, что без понимания законов [5]

эволюции мы не можем понять и законов индивидуального развития, скажу больше, законов жизни. С этой точки зрения все бесчисленные попытки воссоздания родословных предков современных животных, попытки, на которые морфологами затрачено громадное количество труда, приобретают в наших главах особое значение. Правда, наши филогенетические построения в настоящее время далеки от совершенства, но несомненно, что пятидесятилетняя работа интенсивного исследования не пропала даром: перефразируя слова Гете, мы можем сказать «allwissend sind wir nicht, doch viel ist uns bewusst». И в настоящее время среди морфологов идет оживленная работа исследования и критики, и метафорически мы вправе сказать, что идеал Геккеля понемногу осуществляется: генеалогическое древо животного царства постепенно растет. Конечно, я не думаю, что в этом чисто историческом исследовании заключается конечная цель морфологического исследования: вообще факты филогенеза, как они ни интересны сами по себе, для нас должны быть лишь основой познания законов филогенеза, без которых невозможно полное познание законов жизни вообще.

Дело в том, что исследования морфологов последарвиновского периода носили несколько односторонний характер, и в этом, может быть, сказалось влияние Геккеля: преимущественное внимание было обращено на чисто историческое исследование, т. е. на эволюцию отдельных групп животных и их органов. Блестящими результатами этого направления являются современная эволюционная систематика и морфология; гораздо меньше внимания было уделено исследованию морфологических законов эволюции. Не говоря уже о биогенетическом законе, который, как мы видели, еще подлежит дальнейшей разработке, мы имеем целый ряд чисто морфологических закономерностей, которые намечены, но далеко не разработаны детально, как напр., закон смены функций Дорна, закон субституции Клейненберга и, может самый важный из всех, закон филогенетической коррелации и т. д. Всеми этими обобщениями морфологи пользуются при объяснении эволюционных процессов, но надо сознаться, что теоретически эти обобщения разработаны весьма мало: не определены взаимные отношения всех этих факторов во взрослом и развивающемся организме, не определены области их влияния и т. д., не говоря уже о том, что помимо этих факторов, наверное, существуют еще и другие, нам неизвестные. Русские зоологи и ботаники своими трудами завоевали себе почетное место в истории эволюционного учения; позвольте пожелать, чтобы то поколение их, которое теперь вступило на арену научной деятельности, направило свои силы на эту сторону эволюционной морфологии, ибо здесь лежит важная и благодарная область теоретического исследования, в которой факты филогенеза служат только подготовкой и материалом для изучения морфологических законов эволюции.

Я особенно настойчиво отмечаю значение эволюционной точ ки зрения в биологии (и в частности в эмбриологии) потому, что в настоящее время она часто игнорируется, а иногда и совсем отрицается. Теперь к эмбриологии выдвинулось физиологическое направление, и этому можно только радоваться. Мы должны признать, что физиолог вправе оставлять в стороне эволюционные вопросы, поскольку они не касаются ближайших задач его исследований: это вполне законное ограничение и упрощение проблем и такое ограничение, конечно, не есть отрицание эволюционного учения. Но именно отрицание всего, что сделано эволюционной теорией до сих пор, мы часто встречаем у эмбриологов- биологов неовиталистического направления: здесь мы находим прямо враждебное отношение к эволюционизму. Вся последарвиновская эпоха эволюционной морфологии обозначается, как «празднование шабаша ведьм». Филогения животных есть «фантастическое построение», эволюция никогда не может быть объяснением и сравнительно с истинной наукой есть нечто «principiell minderwertiges», а учение Дарвина есть «вариация на тему о том, как целое поколение водят ва нос»: как видите, оценка недружелюбная и научной объективности в ней искать трудно. Я взял эти цитаты у наиболее выдающегося из современных неовиталистов, у эмбриолога Г. Дриша, но отмечаю, что это не только личное мнение Дриша, но наиболее резкое выражение целого направления. Аналогичное отношение мы находим у многих других, между прочим у новейшего историка биологии Э. Радля. В мою задачу не входит разбор полемики между витализмом и биомеханизмом, и я отмечаю только факт отрицательного отношения неовитализма ко всей эволюционной теории в той форме, как она создалась под влиянием трудов Дарвина и Уоллеса.

И для эволюционистов и для виталистов вопрос идет главным образом о целесообразности организмов, о той «приспособленности», о которой и мы с вами говорили. Различие между обоими направлениями состоит в отношении к этому вопросу. Для виталиста целесообразности функций организма, особенно те, которые наблюдаются при регенерации и ауторегуляции органов многоклеточных животных и их эмбрионов, суть нечто совершенно отличное от того, что наблюдается в неживой природе. Для обозначения этого неразложимого целесообразного принципа, регулирующего явления жизни, и вводятся понятия «энтелехий», «доминант» и т. д. Для виталиста целесообразность есть нечто данное и неподлежащее анализу.

Отношение эволюциониста к целесообразным приспособлениям иное: он знает, что многие на первый взгляд неразложимые, целесообразности филогенетически развились из более простых, и потому всякую целесообразность сложного организма он пытается разложить на более простые. Таким образом, вместо конечного вывода витализма, признания неразложимости явлений целесообразности и обозначения их, как «констант» в формуле жизни, для эволюциониста целесообразность является объектом исследования и он в каждом данном частном случае ставит вопрос о том, как она развилась из более простых целесообразностей.

Но встречаем ли мы у современных живых существ, функции которых наблюдает физиолог-виталист и на основании которых он проводит грань между живым и неживым, действительно первичные целесообразности? Не говоря уже о многоклеточных организмах, продуктах сложной и долгой эволюции, находим ли мы их у простейших известных нам организмов? Этот вопрос является для нас коренным потому, что, признавая эволюционный принцип, мы только простейшие формы жизни (я нарочно употребляю это неопределенное выражение) можем сравнивать с тем, что мы обозначаем как «неживое», так как ясно, что сложный целесообразно построенный современный организм представляет продукт эволюционного процесса, и его целесообразность не есть нечто первичное. Мы знаем, что простейшие известные нам живые существа, одноклеточные животныя и растения, и по строению и по функциям в удивительной степени приспособлены к тем условиям, в которых они живут, но едва ли их целесообразность должна привести нас к точке зрения догматического витализма: если мы прилагаем эволюционный принцип к сложным организмам, то простая логика обязывает применить его и к современным нам простейшим. Но тогда мы должны признать, что и они точно так же, как и многоклеточные существа, в течение миллионов лет боролись за существование и приспособлялись к изменяющимся условиям среды: та удивительная целесообразность, которую мы в них наблюдаем, тоже не есть нечто первичное, а представляет собой результат долгой и сложной эволюции. Но в таком случае, действительно, первичных явлений жизни мы непосредственно не знаем, а стало быть, пока и не можем делать выводов относительно принципиальной равнины между живым и неживым. Мы не говорим, что витализм не верен, но утверждаем, что на основании изучения функций современных животных и растений он доказан или опровергнут быть не может, потому что самые эти свойства суть нечто сложное, результат долгого эволюционного процесса. Прежде чем решать вопрос о принципиальном различии между живым и неживым, нам надо целесообразности простейших современных организмов разложить на еще более простые элементы, т. е., другими словами, проследить их эволюцию. Того, как мы можем подойти к этой грани между живым и неживым, путем ли дальнейшего анализа клетки и ее элементарных частей, или тем путем, которым идет органическая химия, или путем физического исследования, или, наконец, комбинацией всех этих методов, я разбирать не стану. Но успехи, достигнутые в последнее время всеми этими методами, показывают нам, что здесь еще можно многого достигнуть, если не ставить искусственных граней исследованию. От этого исследования догматический витализм, считающий вопрос решенным, должен отказаться.

Напрасно было бы искать у неовиталистов подробного и обстоятельного опровержения дарвинизма; вместо него мы в громадном большинстве случаев находим только голословное и радостное заявление, что «дарвинизм умер» и что говорить о нем больше не стоит, или старые, давно опровергнутые ссылки на то, что это теория случайностей. Ведь нельзя не считать мимоходом делаемую Дришем ссылку на факт регенерации лапы саламандры за серьезное опровержение теории Дарвина. Явления регенерации частей многоклеточных и одноклеточных животных представляют собой ряд весьма важных и интересных приспособлений для поддержания целости особи, но едва ли объяснение их эволюции для теории более затруднительно, чем объяснение развития строения и функций сложного глаза позвоночного или насекомого из пигментированного светочувствительного пятна низших многоклеточных. Для нас важно отметить тот факт, что неовиталистами дарвинизм не опровергается, а просто отвергается. Правда, многие неовиталисты признают эволюционное учение, но в особой и далеко не новой форме: разновидностей этого эволюционного витализма несколько и наиболее современными представителями его служат Паули, Про- хнов, Шнейдер и др. Для объяснения факта эволюции в организм вводится некоторый внутренний телеологический принцип, некоторая vis evolutiva, одаренная чувством и волей. Не вспоминаются ли вам при этом электрические и магнитные жидкости старой физики? Ведь утверждение, что эволюция происходит потому, что существует некоторая эволютивная сила, есть не более как констатирование самого факта эволюции, и невольно приходит на ум классическое объяснение снотворного действия опия, данное Мольеровским доктором: «Opium facit dormire» — «Quia est in eo virtue dormitiva, cuius est natura sensus assupire». Virtus dormitiva — vis evolutiva, разве, эго не один и тот же ход мысли, особенно когда целесообразный эволюционный принцип приурочивается к материи с четырьмя измерениями, как у К. К. Шнейдера?

Ясно, что аптагонизм между неовитализмом и эволюционной теорией и дарвинизмом основывается не на логических, а на исторических и психологических мотивах. Дело в том, что, несмотря на свою научную оболочку и на математические формулы Дриша, неовитализм не научная теория, а философское миросозерцание группы современных биологов. Он в такой же степени стоит в связи с современным идеалистическим направлением метафизической мысли, в какой натурфилософия Окена и Каруса была связана с философией Фихте и Шеллинга. С этой точки зрения весьма интересно заявление неовиталистически настроенного историка биологии Э. Радля, что дарвинизм как миросозерцание умер: оно показывает, что виталистическое миросозерцание и на дарвинизм смотрит только как на миросозерцание.

Мы знаем, что всякое большое научное открытие имело влияние на мировоззрение данного времени: такое влияние имели в свое время и Галилей, и Ньютон, и в последнее время Дарвин. Миросозерцания времен Галилея и Ньютона отжили свой век, но разве из-за того, что направление наших мыслей и чувств не определяется более их открытиями, земля перестала двигаться, и законы движения оказались неверными? Может быть, и миросозерцание эпохи Дарвина тоже проходит, люди перестают жить чувствами и идеями, непосредственно возбужденными в них открытиями Дарвина, но от этого самые открытия не стали ни менее важными, ни менее ценными для науки: дарвинизм продолжает служить рабочей теорией и для зоолога, и для ботаника, раз они занимаются вопросами об отношениях между организмом и средой. Но само самой разумеется, что высоко ценя теорию, мы не имеем права впадать в догматизм и успокоиваться на сделанном Дарвином и его ближайшими последователями: рабочие теории только тем и сильны, что они дают науке возможность делать новые открытия и ставить новые вопросы.

Но при построении своего миросозерцания человек относится к делу иначе, чем наука: он не может успокоиться на том большом вопросительном знаке, который наука любого данного времени ставит относительно целого ряда конечных вопросов. То, что для науки является только одной из многих мыслимых возможностей, он принимает за достоверное не потому, что оно доказано, а потому, что оно гармонирует со всем строем его мыслей, и чувств; таким, с научной точки зрения произвольным, допущением удовлетворяется потребность в цельности и законченности миросозерцания. Для виталиста доказательства витализма служат только подтверждением того, что для него дорого и верно раньше всякого доказательства, и как миросозерцание биолога Виталием имеет точно такое же право на признание, как и противоположный ему биомеханизм. Но мы также должны признать, что ученый не имеет права вводить в свое исследование (целью которого является объективная истина) недоказанные, но почему либо дорогие для него субъективные положения, все равно, будут ли они иметь виталистический или механический характер, ибо в таком случае объективное исследование, т. е. наука, кончается: на сцену выступают предвзятые мнения, те старые idola theatri и fori, против которых когда — то так упорно боролся лорд Бэкон. Я не раз сегодня отмечал большое значение Э. Геккеля в истории эволюционизма; если обратить внимание на отрицательные стороны его деятельности, то, может быть, главным его недостатком явится то, что он был в сильной степени эволюционистом — догматиком, чем Дарвин никогда не был.

Наука всегда знает, что всякое новое открытие ставит перед исследователем ряд новых вопросов и новых задач, и иногда в утомленной загадками мысли ученого может возникнуть вопрос: не лучше ли человеку отказаться от этого вечного тяжелого искания, быть довольным тем, что добыто, и успокоиться на каком-либо гармоничном и законченном миросозерцании? Но если отдельный усталый от исканий ученый, если даже целое поколение может успокоиться на определенном догматическом миросозерцании, то для науки в целом этот путь, к счастью, закрыт. Я говорю — к счастью, потому что ведь только благодаря этому неустанному исканию, этой смелости в постановке вопросов и упорному труду для их разрешения и создалось то, что мы называем современной наукой, т. е. та громадная сила, которая всю природу, живую и не живую, покорила человеку; эта сила изменила лицо земли, изменила соответственно потребностям человека животный и растительный мир, и в настоящее время ставит перед собой еще более смелую задачу — направлять и самую эволюцию человека в будущем. Эволюционное учение, раскрыв прошлое филогенеза человека, приступило к изучению направления его современного развития и ставит вопрос о том, нет ли возможности ускорить и направить прогрессивную эволюцию человека в будущем? Я говорю о той ветви эволюционною учения, основателем которой является Ф. Гальтон и которая теперь часто обозначается под названиями расовой гигиены или эвгенетики. В этой области идет интенсивная работа: для изучения современной эволюции человека основываются лаборатории и ученые общества, издаются журналы, собирается и математически обрабатывается громадный статистический материал, изучаются родословные семей, за долгие промежутки времени исследуются законы дегенерации и т. д. и т. д. В стране больших экспериментов, Америке, началась законодательная борьба с наследственным вырождением, т. е. поставлена практически задача о поддержания расы. Но цель, которая ставится теоретической наукой, конечно, Шире и глубже: она состоит не только в поддержании, но и в улучшении человеческого рода, и задачей будущего является не только улучшение условий жизни человек а, не только сохранение расы на высоком уровне, но и повышение этой расы. Мы знаем, в каком направлении совершалась эволюция человека в прошлом, знаем, что организация его за время этой эволюции весьма сильно изменилась, и перед нами является задача узнать законы этой эволюции и изменить самые прирожденные свойства человека соответственно некоторому определенному идеалу: сделать его более сильным и здоровым физически, повысить его этические и умственные способности, усилить его волю и, наконец, развить его способность к счастью и радости. Пока это не достигнуто, вы можете все это назвать мечтой, мечтой ученых о сверхчеловеке будущего, но вспомните, что когда-то и передачу слова на далекие расстояния с невероятной скоростью, и человека-птицу Леонардо да Винчи и многое другое называли тоже мечтами; теперь все это стало повседневной действительностью. Зная все это, имеем ли мы право назвать слишком смелой мечту эволюционистов? Но оставляя в стороне всякие предсказания относительно будущей судьбы человека, одно мы можем сказать вполне определенно: если мы когда-либо можем ждать осуществления наших идеалов, то, конечно, не на пути успокоения на том или ином миросозерцании, как бы стройно и красиво оно ни было, а все на том же трудном пути неутомимого искания, т. е. на пути науки, не признающей никаких искусственных преград исследования.

  • [1] Открытый Фр. Мюллером, обобщенный и разработанный Э. Геккелем.
  • [2] Филогенетического.
  • [3] Этой стороны вопроса я касаться не буду.
  • [4] Я вкратце наметил только ход изменений при прогрессивной эволюции, оставляярегрессивную эволюцию (которая мной тоже разобрана) в стороне.
  • [5] Вопрос о том, возможно ли вообще найти в онтогенезе следы эволюции органа,развивающегося по типу эмбрионального изменения, я здесь не разбираю. Мне представляется, что это во многих случаях возможно.
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ
 

Популярные страницы