Изучение археологии Китая за рубежом

Тематика, методы, принципы зарубежных исследований археологии и древней истории Китая

Научная археология начала складываться во всемирном масштабе лишь во второй половине XIX в. До этого времени на Западе появлялись определенные предметы материальной культуры из Китая, но в основном как антиквариат и музейные экспонаты. Первые целенаправленные археологические раскопки в Европе относятся уже к XVIII в. Но лишь XIX в. придал им значение не просто работ по извлечению древностей, так или иначе связанных с доисторическим и раннеисторическим прошлым человечества, но и сделал материалы из них самоценными фактами, которые постепенно научились оценивать как подтверждение письменных или фольклорно- этнографических данных, позволяющих реконструировать историю тех регионов, где выявлялись следы человеческой культуры. В последней четверти XIX в. в западных археологических исследованиях было достигнуто осознание того, что древние культуры человечества могут отражать определенные этапы сложения и развития тех этнических, антропологических и языковых общностей, которые наблюдаются в пределах ойкумены в настоящее время.

Первые наметки, позволяющие сопоставлять предметы материальной культуры, опираясь на их специфические признаки, с реальными культурами, содержащими те же предметы, обладающие теми же функциональными особенностями, проявились к моменту создания этнологической и музейной «школы культурных кругов». Специалисты этого научного направления и, прежде всего, Фриц Греб- нер, начали систематическую работу по выделению на территории ойкумены традиционных регионов, где предметы материальной культуры, связанные с исполнением определенных бытовых, хозяйственных, ритуальных, культовых функций, обнаруживали в своей группе устойчивое внутреннее формальное сходство. Это сопровождалось выводом, что формальное сходство далеко не обязательно требовалось для выполнения изделиями тех или иных производственно-хозяйственных функций. В разных регионах Земли для этого могли использоваться формально не сходные изделия. Основной показатель перехода к научной археологии выразился в умении правильно распорядиться полученными археологическими фактами, используя их для построения картины этнокультурной, языковой, политической истории этносов и цивилизаций. Сама по себе картина развития человечества, начавшая формироваться еще в раннебиблейский период (аналогичная глубина историко-культурного провидения, очевидно, достигалась в китайской и индийской духовной традиции), в настоящее время уже не может быть принята в качестве объективного научного обоснования процессов доисторического развития человеческого общества, его культуры и социальной организации. Некоторые моменты этих процессов понемногу получают материально обоснование благодаря правильному прочтению археологических фактов и их контекстов. Огромные трудности при исследованиях возникают буквально в связи с каждым переломным моментом в формировании и развитии человечества.

Китай, наряду с Юго-Восточной Азией, очень рано оказался в средоточии споров о начальных шагах в формировании человека, его материальной и духовной культуры. Находки в Чжоукоудяне позволили говорить о существовании не только орудийной деятельности человека, которая, вероятно, наряду с развитием всеядности и расширением адаптационных возможностей, послужила трамплином к продвижению к современному обособленному роду Homo Sapience. Вопрос об участии китайских археологических данных в исследованиях происхождения человечества стал одним из важнейших в китайской археологии, а шире - обществоведения первой половины XX в.

Следующим принципиальным моментом, с которым связана археологическая наука, стала проблема степени изоляции Китая в доисторический период от других регионов мира. Здесь большое значение имела одна из древнейших духовных констант, присущих любым ранним человеческим коллективам, которые только свою культуру и общество признавали высшим проявлением гуманитарного развития. Такого рода константы особенно устойчивы в общественном сознании. Некоторые преодолевались в процессе межпопуляционного общения, а другие, напротив, стали с веками даже устойчивее, чем ранее. Связаны они, в основном, со сложным кругом духовных представлений популяций, осознающих свое единство на почве определенных систем идейных убеждений, выражаемых общепонятным и психологически комфортным для них языком.

Оказалось, что археологические данные стало возможно привлекать в политических играх, обосновывая с их помощью территориальные, националистические и прочие претензии. Эта тематика до сих пор остается актуальной в очень многих околонаучных построениях. Попытки политиков смягчить ее призывами к политкорректности не устраняют самой проблемы, а лишь изгоняют ее обсуждение за пределы науки. Уделяя такое большое внимание этим процессам, приходится констатировать, что их значение в построении определенной археологической картины прошлого не просто оказывается чрезмерно большим, но и часто ведет к прекращению разработки определенных научных направлений, противоречащих таким подходам. Естественно, что нигде, кроме китайской науки, специально не разбирается вопрос о возможности выявления памятников, непосредственно связанных с деятельностью Чжоу-гуна, «императоров династии Ся» и т. п. Однако тем самым вопрос о соотношении исторических памятников, письменной истории и археологических материалов теряет глубину и качество разработки. Вопросы ранней истории Китая, получающие разработку в крупных международных исторических центрах, часто рассматриваются от- страненно от археологического материала. В этом смысле показателен том «Кембриджской истории Древнего Китая», где даже чжоу- ская эпоха остается слабо освещенной взаимодополняющими данными археологии и письменной истории.

В последнее время в западной исторической науке усилилась тенденция к критике письменных источников. Большинство исследований, связанных с критическим подходом, призвано доказать более позднее время появления летописной традиции в Китае, которую относят к эпохе Хань. При этом нет практически ни одного крупного текстологического исследования, выполненного после работ Ван Говэя в Китае и Б. Карлгрена на Западе. Этот факт связан с несколькими тенденциями и направлениями в современных гуманитарных науках. Во-первых, наметилось стремление к резкому сужению тематики личностных исследований. Ученые как бы разбивают существующий материал на куски, и каждый начинает углубленно изучать только свой раздел. Во-вторых, в западной науке в послевоенный период и, особенно, с конца 1960-х гг., произошли резкие перемены, связанные с давлением на творческую мысль идей постмодернистской философии, когда из исторического исследования изымалась проблема истинности. Эта опасная тенденция за последние десятилетия в общественных науках стала господствующей. Мы сейчас присутствуем при повторении ревизии историко- философских и политико-исторических взглядов, которая имела место на рубеже веков столетие назад, когда представители точных наук, освободившись от гуманитарного гнета, отстаивали свое право на особый взгляд на исторические процессы, на формирование принципов логического мышления и т. д., что связано было с методологией науки.

Подведем итог принципиальным подходам западной науки к изучению прошлого Китая и вопросу участия археологии в построении картины историко- и этнокультурного развития китайского народа и государства. Во-первых, хронологические построения специалистов по китайской доистории базируются в основном на датировке методами точных наук. Но механическое привнесение их в научную систему гуманитарной науки может свидетельствовать либо о потере этой наукой собственной методологии, либо о попытках строить представление об историческом процессе преимущественно не на фактической, а на гипотетической базе.

Во-вторых, ни в одном из некитайских синологических центров не разрабатывается методология взаимной увязки и взаимной проверки археологических и исторических фактических данных [1]. Это при том, что в настоящее время мы располагаем огромным приростом не только археологического материала, - а он в Китае, как и прежде в социалистических странах, где были обозначены определенные приоритеты археологических исследований, разрастается с необычайной быстротой - но и значительным ростом объема письменных материалов, отчасти выявляющихся при археологических раскопках, отчасти в результате, по всей видимости, разграбления памятников, результаты которого активно выбрасываются на антикварный рынок. При этом сейчас практически все страны, работающие с антиквариатом, начинают испытывать трудности, связанные с надежным изъятием из оборота научных исследований и аукционных продаж различного рода подделок.

В-третьих, специалисты, неутомимые в разработке своего «мелкотемья», ограничиваются в обобщающих работах, по преимуществу, научно-популярным подходом, когда все вопросы, выходящие за рамки их прямой компетенции, рассматриваются только с учетом авторитета экспертов, которые эти проблемы разрабатывают. Тем самым отмечается определенная тенденция к потере серьезной историко-теоретической подготовки, ее реализации в монументальных исторических полотнах, какие оставила нам наука XIX и, отчасти, XX столетия. Кроме того, на фоне потери представления об истинных явлениях прошлого происходит формирование мифической его ипостаси.

В-четвертых, из объективных обобщений, связанных с современной археологией, следует отметить сравнительно надежную схему археологической периодизации для культур неолита, бронзового и раннего железного века Северного Китая. Благодаря международным исследованиям эта схема приобретает надежность и точность, хотя многие хронологические ее моменты требуют уточнений и поправок, также как требует дополнительных исследований вопрос о разграничении этнических культур Севера и Юга в Китае, вплоть до времени объединения страны под эгидой ранних империй Цинь и Хань.

Очень многие моменты, в-пятых, связанные с развитием древнего производства, остаются освещенными либо слабо, либо односторонне. Например, принципиально не разрешена проблема начала бронзового века в бассейне р. Хуанхэ. Первые мелкие изделия из металла будто бы появляются в предшествующих бронзовой культуре слоях, что с восторгом отмечается исследователями. Однако вопрос о переходе от этих отдельных изделий из цветного металла к регулярному производству стандартной металлической утвари по- прежнему сохраняет свою актуальность. Попытки, например, австралийских исследователей закрыть эту брешь в генезисе металлической производственной отрасли с помощью рассуждений о якобы возможной быстрой эволюции производственной техники не выдерживают даже минимальной критики. Тем самым проблема реального начала бронзолитейного производства на территории Китая не только сохраняется, но и становится даже более актуальной, поскольку фактический материал для ее разрешения увеличился многократно. Исследования Дональда Вагнера [2], посвященные началу железоделательного производства в Китае, значительно продвинули изучение организации технологических процессов. Однако большой пробел выявляется в изучении массового ремесленного производства, которое документируется, прежде всего, шестой книгой «Чжоу ли» - «Као гун цзи» («Записки о проверке работ»), а также теми гигантскими комплексами новых материалов производственного характера, которые оставлены эпохой от позднего Чуньцю до начала Цинь. Представляется, что исследования производственнохозяйственных процессов того времени, с учетом выше указанных специализированных материалов, может прояснить во многом становление китайской имперской государственности, основанной на развитии большого числа производственных центров, необычайной стандартизации как изделий, так и технологий, жесткой управляемости всего хозяйственного цикла со стороны центральных властей и местной государственно-административной верхушки.

Однако при работе с археологическим материалом многие специалисты оказались в плену идей, связанных с тем, что можно было бы назвать мифологической теорией. Здесь проявляется предрасположенность обыденного сознания к воздействию мистических идей, особенно в тех случаях, когда последние систематизированы в определенные числовые порядки. Может возникнуть впечатление, что вначале создавался числовой порядок, а потом уже его заполняли содержанием. Хотя каждый специалист, работающий с материальной культурой и способный прослеживать ее изменения и развития, обычно приходит к противоположным выводам. Числовые порядки, мистические объяснения появляются на том этапе, когда человек получает возможность отвлечься от непосредственных тягот производства и попытаться обдумать во всем многообразии и сам процесс, и его результаты. Здесь на помощь ему приходит тот уровень достижений формального мышления, который был обеспечен всем ходом предшествующего развития.

По процедуре иньских гаданий мы можем судить о том, насколько люди, проводившие их, были уверены в том, что их жизнью и деятельностью управляют мистические силы прошлого, которые включаются в жизнь, быт и общественную деятельность. Эти силы воплощаются в образах предков разных рангов, и «предковая» теория становится на какой-то период времени доминирующей в государственной и общественной жизни иньской монархии. Но вряд ли правомерным станет вывод о том, что данная форма идеологии была первичной по отношению к обществу и программе жизнеобеспечения. Просто ее выработка совпала со временем очередного подведения итогов, которое производилось элитой общества в целях реализации имеющихся в данный момент социально-политических возможностей.

Переход власти от Инь к Чжоу стал таким же переломным моментом, как и период организации иньской гадательной практики. Чжоусцы в основном наследуют политическую и общественную культуры Инь, но при этом они старательно отыскивают рациональные основы, заложенные предшественниками в устройство власти. Выражается это в двух формах: во-первых, появляется тенденция к обширным различного рода записям, которые легитимизируют содержательную сторону наследия прошлого. Это сопровождается значительным ростом письменной культуры, которая окончательно переходит из области гадательной практики в область государственной, дворцовой деятельности. И каждый государственный акт, зафиксированный на бронзовой посуде, отражает практическую и теоретическую стороны законодательной и администра- тивноей деятельности. Во-вторых, происходит разработка систематического изложения всех тех норм, законодательных установлений, правил и предписаний, которыми создается управленческая система

Чжоу. Можно полагать, что такие книги, как «Шу цзин», «Чжоу ли» и, возможно, какой-то вариант первоначальной летописи, сохраненной в позднейшей разновидности «Бамбуковых анналов», были древнейшими сводками чжоуских установлений. В то же время стремление к персонификации любого ответственного административно-политического акта осталось неизменным в китайской среде, поэтому остальные установления легко связались с личностью мифического Чжоу-гуна.

В связи с изучением чжоуского общества приходится отмечать, что авторы исследований последних десятилетий склоняются к признанию поливариантности исторического процесса - того процесса, который уже произошел, уложился в памяти и был в устойчивых формах передан потомству. Мы считаем, что сослагательное наклонение невозможно в науке о прошлом. Либо это было, либо мы сталкиваемся с той или иной формой фантазии. К сожалению, такой фантастический образ Древности с мифологическими и чисто умозрительными трактовками получил довольно широкое распространение в синологической литературе. Представляется, что именно археологический материал должен способствовать разрушению такого искусственного подхода и сближению реконструируемой истории с реальной, фактической жизнью прошлого.

  • [1] В 1990-е гг. выдающийся исследователь китайской археологии и эпиграфики Лотар фон Фалькенхаузен (профессор Калифорнийского ун-та вЛос-Анджелесе; родился в 1959 г. в Германии, закончил Боннский ун-т,стажировался, а затем работал в качестве приглашенного профессора иисследователя во многих крупнейших синологических центрах: в Стэнфордском, Гейдельбергском, Мюнстерском, Киотском ун-тах и т. д.) выступил с обобщающей статьей, в которой убедительно показал, что китайская археология нередко воспринимается специалистами как источникданных для подтверждения и иллюстрации письменных источников. Онсправедливо указал на опасность такого подхода, но существенно смазалвпечатление от критических замечаний итоговым пожеланием для китайских ученых обрести новую методологию исследований, которая возникнет непосредственно из практики. Увы, его методологическому анализу нехватило методологической основательности. См.: Falkenhausen L., von. Onthe historiographical orientation of Chinese archaeology I I Aniquity. 1997.Vol. 67, No. 257. P. 839-849.
  • [2] Специалист по истории металлургии и математики в Китае. Родилсяв 1943 г. в Канаде, высшее образование получил в США, проводил научные исследования как ведущий научный сотрудник Северного институтаазиатских исследований при Копенгагенском университете, тесно сотрудничал с Исследовательским институтом Нидэма в Кембридже.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >